Никогда еще Лесовых не чувствовал такого опустошающего бессилия, как после инструктажа парторгов, комсоргов и агитаторов подразделений, где он, все продумав и подготовив самый подробный конспект, решил рассказать о тех трудностях и неудачах, которые переживали наши войска на южном участке фронта, но в ходе доклада, холодея от неожиданности, сам чувствовал, что ничего не знает определенного и о том, почему наши войска терпят неудачи, и о том, как будут развиваться военные события дальше. Пытаясь собраться с мыслями, он возвращался к уже сказанному и вместо сорока минут затянул доклад почти на два часа. Он уже хотел было закончить речь, как вспомнил вчерашний рассказ Слепнева и ухватился за этот неожиданный пример. Всего минут пять говорил он о несбывшейся мечте создать озеро и, начав с этого озера, перестроить всю жизнь колхоза. Слушатели вначале оживились, глядя на заросшие ямы в лощине, где колхозники до войны начали строить плотину, однако через несколько минут удручающая скука вновь дохнула на Лесовых.

Весь день Лесовых не мог найти себе места. Наутро, по обыкновению, он сразу же после подъема хотел пойти в подразделения и тут же отказался от своего намерения. После вчерашнего инструктажа ему было стыдно встретить кого-нибудь из тех, кто слушал его доклад. Перед завтраком его неожиданно вызвал комиссар полка. Решив рассказать все как было, Лесовых захватил свой конспект, потуже подтянул ремень и пошел в шалаш Панченко.

— Слушай-ка, Андрей Платонович, о каком озере ты на инструктаже агитаторов рассказывал? — встретил его вопросом Панченко.

— Понимаете, товарищ батальонный комиссар… — не по-обычному официально заговорил Лесовых, но Панченко перебил его:

— Прочитай вот, — подал он Лесовых исписанные карандашом два листа бумаги, — это вот обращение комсомольского собрания восьмой роты ко всем комсомольцам полка с призывом в свободное время пойти на строительство плотины в колхозе «Дубки», а вот это резолюция общего собрания третьей роты. Ты же сам понимаешь, сколько у нас работы, разве до плотины нам?

— Так это же замечательно, товарищ комиссар! — прочитав листки, воскликнул Лесовых.

— Вообще-то, конечно, не плохо, — согласился Панченко, — совместный труд коллектива — лучший воспитатель. Но как посмотрит на это командир полка?

— А что командир полка? Это же сами бойцы предлагают!

— Эх, Андрей Платонович, Андрей Платонович! — вздохнул Панченко и, вдруг решившись на что-то, резко взмахнул рукой. — Ладно, идем к Черноярову, поговорим!

Черноярова нашли они во втором батальоне в шалаше Лужко.

— Слушай-ка, Семен Прокофьевич, — увидев Панченко, заговорил Чернояров, — ты слышал, какую тут наши орлы штуку удумали? Плотину строить в колхозе! А? Ты понимаешь? Плотину! День и ночь занимаемся, из сил выбились, а они — плотину строить! Ты только представь! Да если они и воевать так будут, как на работу рвутся, мы горы свернем!

— Руки по мирному труду истосковались, — сказал Лужко, — поработать хочется.

— И дадим поработать вдоволь! — подхватил Чернояров. — Пусть душу отведут и силы свои измерят. Я одного не пойму: кто людей так взбудоражил, не могли же они сами по себе загореться?

— Вот кто взбудоражил, — улыбаясь, кивнул Лужко на Лесовых, — главный агитатор со своими агитаторами.

— Ты? — удивленно спросил Чернояров.

— Не совсем я, — смущенно ответил Лесовых, — я только привел пример, какие чудесные планы сорвала война, а мысль о помощи колхозникам в строительстве плотины возникла не у меня, у солдат.

— Значит, зачинщик-то все-таки ты, это не плохо, — пробасил Чернояров. — Что ж, Семен Прокофьевич, — повернулся он к Панченко, — если все это от него пошло, ему и карты в руки. Пусть всеми работами руководит. Командирам подразделений сейчас дыхнуть некогда. Только вот что: ни одного человека от занятий не отрывать, работать в свободное время и только добровольно. Связывайся с советской властью, с председателем колхоза и завтра к восемнадцати часам представь мне подробный расчет и план производства работ. А для технической помощи забирай всех полковых саперов.

Весть о строительстве плотины и до Слепнева и до колхозников донеслась раньше, чем пришел в деревню Лесовых.

— Андрей, вы в самом деле решились взяться за плотину? — встретил Лесовых Слепнев.

— Не только в самом деле! Перед тобой главный производитель работ.

— Как во сне! — разгораясь болезненным румянцем, проговорил Слепнев. — Да если вы навалитесь всем полком, то неделя — плотина готова.

Они уединились в доме правления колхоза и до рассвета сидели над проектом строительства плотины, подсчитывая и пересчитывая, сколько потребуется людей на земляные работы, на устройство водослива, на подчистку кустарников и неровностей на месте будущего озера. Они и уснули тут же, около правления колхоза на копне свежего сена. Разбудил их язвительный женский голос:

— Начальство! Что же это вы добро колхозное губите? Подпили, видать, вчера и до дому дойти силешек не хватило.

Щурясь от бивших в глаза косых лучей солнца, Сергей приподнялся на руках и увидел Наташу. В сбитой на затылок беленькой косынке она, уперев в бока полные, оголенные выше локтей руки, с язвительным смехом говорила кому-то:

— Гляди-ка, гляди, Сергей Сергеевич так и спит с бумагами.

— А это он чтобы сны хорошие видеть, — ответил голос, от которого Сергей вздрогнул и окончательно проснулся.

Это говорила Галя. В светлом с голубыми цветочками платье, вся облитая мягким розоватым светом, она стояла рядом с Наташей и неотрывно смотрела на Сергея. Ее карие глаза ласково светились, и полные губы словно шептали что-то успокоительное и радостное. Никогда раньше Сергей не видел ее такой простой и такой близкой.

— Вставайте, вставайте, — смеясь, говорила Наташа, — хватит прохлаждаться.

— Не трогай их, пусть позорюют, — с таким же беззлобным смехом возражала Галя, — они за ночь весь керосин в правлении пожгли…

— Эх, девушки, — вскрикнул Сергей, и Лесовых не узнал его голоса, — нам бы водички холодной да полотенце!..

Едва услышав это, Галя метнулась к своему дому и вернулась с ведром воды и расшитым бахромчатым полотенцем. Поливая на руки Слепневу и Лесовых, она все так же просто и ласково улыбалась, почти все время глядя на Слепнева.

— Теперь завтракать, — приветливо сказала Наташа, — проголодались за ночь-то, сейчас я вас подкормлю.

Лесовых еще не видел эту красивую женщину и теперь с любопытством рассматривал ее. В ней все было ладно, приветливо, дышало здоровьем, силой. Не слушая возражений Лесовых и Слепнева, она с шутками и смехом подхватила их под руки и повела домой.

Едва гости уселись за стол, как в сенях послышались тяжелые мужские шаги и в избу вошли Бондарь и Козырев.

— Разрешите? — спросил Бондарь и, увидев Лесовых, остановился, потом решительно шагнул к Наташе и неуверенно спросил:

— Вы Наталья Матвеевна Круглова?

— Я, — бледнея, сказала Наташа, — а что?

— Я командир подразделения. Бондарь — моя фамилия. А это секретарь партийной организации Козырев. У нас служил ваш муж.

— Павел? — вскрикнула Наташа.

— Да, Павел Евдокимович Круглов.

— И что?.. И где же он?.. — глухо спросила Наташа.

— Двадцать восьмого июня ваш муж погиб в боях с немецко-фашистскими…

Острый, пронзительный вопль Наташи прервал Бондаря. Она кричала что-то бессмысленное, совсем непонятное, судорожно загребая руками воздух и бессмысленно глядя на Бондаря.

На крик Наташи прибежала Галя. С помощью Сергея и Бондаря она увела Наташу в чулан, уложила в постель. Наташа рвалась, пыталась куда-то бежать, хватая руками то Сергея, то Галю.

Вскоре к Наташе прибежали отец, мать, дети, и Сергей вышел из чулана.

— Как погиб Круглов? — спросил он Бондаря.

— В моем взводе был он, — ответил Козырев, — подносчиком патронов. Вдвоем с Ивакиным остались они у пулемета. Я был у них и только отошел к другому пулемету, как услышал взрыв снаряда там, где сидели Ивакин и Круглов, и пулемет смолк…

Слепнев снова пошел в чулан, но в сенях его остановила Галя.

— Не надо, не ходи, Сережа, — прошептала она, — родные с ней, они лучше успокоят.

Слепнев бессознательно обнял Галю, и она доверчиво прижалась к его груди. Он почувствовал, как упруго стучит ее сердце и нежные, теплые руки обвивают его шею.

— Сережа, — шептала Галя, — вот она, жизнь-то, был человек и нету…

* * *

Санитарная часть полка располагалась в маленьком овражке, почти таком же, как тот, где Ирина впервые приступила к исполнению своих обязанностей в полку. Этот поросший густым кустарником овражек, извилистая лента ручья перед ним и особенно разбросанная по косогору деревенька напоминали что-то безмятежно спокойное, тихое, тургеневское. Все раненые и больные были отправлены в госпитали, пополнение санитарами еще не прибыло, и у Ирины оказалось неожиданно много свободного времени. С утра она с Пилипчуком обходила подразделения, проверяла кухни, всю же остальную часть дня Ирина была свободна. К вечеру иногда приходил кто-нибудь из бойцов с пустячным заболеванием, и уютная санитарная часть вновь пустела.

Однако жизнь Ирины была спокойна только внешне. По рассказам Андрея Бочарова она запомнила его родную деревню и сразу же узнала, что полк расположился как раз около этой деревни. Узнала она и краснокирпичный дом Бочаровых, часто видела около него молодую высокую женщину и мальчика лет четырех.

Ирина понимала, что с Андреем все кончено и никогда больше не повторятся те проведенные вместе с ним незабываемые дни. Она всеми силами старалась и не могла забыть Андрея. Теперь, вблизи его родного дома, ее борьба с собой стала еще напряженнее. В эти дни внутреннего смятения Ирина боялась вспоминать о Яковлеве и, как нарочно, все чаще и чаще вспоминала о нем.

Первым, что отвлекло ее в этой мучительной борьбе с собой, было несколько больных солдат, которые прибыли с пополнением, и она всеми силами отдалась их лечению.

Несколько рассеяло ее тревожные мысли и строительство плотины в лощине против овражка, именуемого в полку санчастью. Каждый день после окончания занятий боевой подготовкой сюда одна за другой без строя приходили роты, и солдаты, голые до пояса, копали землю и носилками, на тачках сваливали ее между холмами, перегораживая лощину пока еще низкой, все время растущей широкой стеной.

Над потоком горячей, неугомонной работы переливами захлебывались гармошки, а в воскресенье весь день гремел духовой оркестр. На работе часто появлялись командир полка, комиссар, командиры батальонов. Душой же работы были агитатор полка — голубоглазый старший политрук Лесовых и невысокий, с ампутированной правой ногой, как сказали Ирине, председатель сельсовета Слепнев. Ирина с нетерпением следила, как медленно растет плотина, и радовалась, когда вдруг оказывалось, что плотина выросла уже на полметра, и та глубокая выемка, что оставалась вчера, сегодня исчезла, и на ее месте появился высокий темный бугор.

Прошло несколько дней, и у Ирины появились новые обязанности. С очередной партией пополнения прибыли санинструкторы и санитары, и она, чередуясь с Пилипчуком, начала заниматься с ними.

Во вторник, когда она отрабатывала с санитарами приемы выноса раненых в наступлении, на поле, где занималась Ирина, подкатил легковой вездеход, и из него выскочил Привезенцев.

— Доктор, доктор! — издали закричал он. — Срочно поехали, ваша помощь нужна. Разбился сын полковника Бочарова.

В первый момент Ирина поняла только, что с кем-то случилось несчастье и этот кто-то нуждается в ее немедленной помощи. И, только уже сидя в прыгающей по неровной дороге машине, она вдруг с отчетливой ясностью осознала, что этот кто-то был ребенок, сын Андрея, которого он так часто вспоминал в госпитале и которого звал хорошим, округлым именем Костик. В груди Ирины мгновенно похолодело, и ей вдруг показалось, что маленький Костик истекает кровью и доживает последние минуты. Она спросила у Привезенцева, что случилось с мальчиком, но тот сам толком ничего не знал и только повторял, как сказал ему перепуганный брат Андрея, что мальчик разбился и что ему нужна немедленная помощь. У дома Бочаровых виднелась густая толпа людей. Шофер ловко выскочил на пригорок и остановился у самого дома, заставив шарахнуться в испуге сгрудившихся женщин и детей.

— Сюда, пожалуйста, проходите сюда, — говорил Ирине высокий, чем-то напоминавший Андрея седобородый старик, — выбоины тут, не оступитесь.

Едва войдя в избу, Ирина ощутила так хорошо знакомый приторный запах свежей крови, и с этого момента все окружающее потеряло для нее смысл. Она видела только побледневшее в испуге лицо мальчика и рваную рану на правой стороне худенькой груди. Мальчик не кричал, не стонал, а лежал спокойно, как взрослый, словно понимая, что крик и беспокойство могут только усилить боль. Когда, вымыв и протерев руки спиртом, Ирина коснулась раны, мальчик раздвинул веки, и на Ирину глянули темно-голубые простые и бесхитростные глаза Андрея.

— Лежи, детка, лежи спокойно. Будет немножко больно, потерпи, — по привычке говорила Ирина, и мальчик лежал, не шевелясь, жалобно и доверчиво глядя на Ирину.

— Что с ним, доктор, скажите, ради бога, что с ним? — исступленно шептал позади Ирины женский голос.

— Ничего опасного, — отвечала Ирина, поняв, что говорила жена Андрея Алла, — пожалуйста, не волнуйтесь.

Довольно глубокая рана была не опасна. Костя, упав с разбегу, наткнулся грудью на острый сошник плуга и разрезал грудные мышцы, к счастью не задев ни костей, ни плечевых сухожилий. На помощь Ирине прибежал Пилипчук, и они вдвоем быстро обработали рану, сделали противостолбнячный укол и перебинтовали грудь мальчика. К удивлению Ирины, мальчик все время терпеливо молчал и, только когда делали укол, ойкнул и тут же смолк.

— Теперь полежи, и все будет хорошо, — закончив перевязку, погладила Ирина его светлую головку, — ты молодец, настоящий мужчина, не кричал, когда было больно.

— Моего папу на фронте не так ранило, а он совсем не кричал, — слабым голоском проговорил мальчик, и Ирина с трудом удержала подступившие слезы.

Стараясь не встречаться взглядом с Аллой и с матерью Андрея, Ирина рассказала, как нужно ухаживать за мальчиком, и, отказавшись от настойчивых уговоров пообедать, уехала от Бочаровых.

Только войдя в свою палатку, она в изнеможении упала на кровать и беззвучно зарыдала. Немного успокоясь, она твердо решила не ходить к Бочаровым, а на перевязку посылать Пилипчука. Но подошел вечер, и беспокойство за жизнь так похожего на Андрея маленького Кости пересилило, и она пошла в деревню. В этот раз ей не удалось избежать разговора с Аллой и матерью Андрея. Они встретили ее на улице, наперебой благодаря за помощь Косте и умоляюще заглядывая в ее глаза. Алла совсем не походила на ту, какой представляла ее Ирина. Она почему-то считала, что Алла должна быть чопорной, выхоленной женщиной с худым, язвительным лицом и пренебрежительным взглядом холодных глаз. Сейчас же Ирина видела женщину, мало чем отличную от других колхозниц, немного располневшую, но красивую и удивительно привлекательную. Ее каштановые, заплетенные в косы волосы, большие встревоженные глаза и мягкий грудной голос невольно располагали к ней. К удивлению самой Ирины, красота и привлекательность Аллы не возбудили в ней ни ревности, ни обычной в таких встречах ненависти. Ирину даже обрадовало, что у Андрея была именно такая, а не другая жена. Осмотрев Костика и дав ему лекарство, Ирина с полчаса просидела у Бочаровых, не чувствуя ни отчуждения, ни неловкости. Алла и мать Андрея разговаривали с ней просто и душевно, рассказывая о Костике и изредка вспоминая его отца.

С этого дня посещение дома Бочаровых стало радостным событием для Ирины. Она подолгу сидела у постели Костика, разговаривая с ним, с Аллой, и сама не замечала, что все ее разговоры вращались вокруг имени Андрея. Но, говоря об Андрее, она все чаще и чаще вспоминала Яковлева, и эти воспоминания, притупляя нанесенную Андреем боль, возвращали Ирину к прежней жизни.

Однажды под вечер, закончив все работы, она осталась одна в своей палатке и вдруг так остро почувствовала необходимость написать Саше, что, не сняв халата и не вымыв рук, сразу же села за стол. Выбрав самый чистый лист бумаги, решительно взяла ученическую ручку и старательно вывела: «Дорогой Саша!» Написав это, она остановилась, в раздумье закрыла глаза и вдруг с опустошающей ясностью почувствовала, что ей не о чем писать ему. Признаваться, каяться, обвинять себя в том, что было у нее с Андреем, она не могла: все это не было ошибкой, и она нисколько не сомневалась, что, встретив снова Андрея, могла бы повторить все сначала.

Долго просидела она в тот вечер, так и не написав Яковлеву.