Записки Шерлока Холмса (сборник)

Маркум Дэвид

Новая порция приключений великого детектива проливает свет на некоторые тайные факты его деятельности.

 

David Marcum

The Papers of Sherlock Holmes

Volume I

Издательство выражает благодарность MX Publishing Limited за содействие в приобретении прав

© David Marcum, 2013

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

 

Предисловие

На вопрос, как и почему были написаны «Записки Шерлока Холмса», Дэвид Маркум отвечает: «Существует две версии появления этой книги…» И далее приводит обе, на выбор читателя: согласно первой, он скрашивал писательством вынужденный досуг после увольнения с работы; согласно второй – нашел эти записки среди вещей почившей тетушки, находившейся в родстве с доктором Уотсоном.

Казалось бы, странно слышать от автора такой ответ на четко поставленный вопрос (тем более что обе версии вроде как малоправдопободны, однако изложены очень убедительно). Уж кому, как не ему, знать, как, почему и зачем была написана его собственная книга. Однако в данном случае ответ – своего рода ключик к пониманию этого очередного шерлокианского пастиша: с одной стороны чрезвычайно простого, с другой – достаточно хитрого.

Другой ключик, полагаю, нужно искать в основной профессии автора. Дэвид Маркум – психолог и бизнес-консультант. Он консультирует крупнейшие мировые корпорации – от списка недолго и голове пойти кругом – на предмет того, как лучше всего использовать индивидуальность, личность, внутренний мир каждого сотрудника. Точнее, какие стороны индивидуальности полезны для работы, а какие, наоборот, вредны. Вряд ли его стали бы приглашать на семинары по всему миру, не будь он виртуозом своего дела. А его книга на тот же предмет под названием «Эгономика» (то есть руководство по обращению с «эго», человеческим «я») пользуется большим успехом у бизнес-психологов и специалистов по подбору кадров.

Решив попробовать свои силы в жанре детектива, Дэвид Маркум подошел к делу именно с этой своей «профессиональной» точки зрения. Мы давно привыкли к прямолинейности, предсказуемости развития детективного сюжета. В нем есть завязка (загадка), действие (процесс продвижения к истине) и развязка (решение). Задача автора – как можно дольше продержать нас в напряжении, предлагая всевозможные, в том числе и ложные, варианты правильного ответа, после чего наконец выдать убедительное и однозначное решение, которое снимало бы все вопросы и связывало воедино все ниточки. Чем четче и виртуознее это проделано, тем выше мы ценим мастера детективного жанра.

Вот только никто не говорил, что всякая книга – в том числе и всякий пастиш на произведения Артура Конан Дойла – должна обязательно быть чистой воды детективом. «Пчелы мистера Холмса» – это почти не детектив, а «Игра в Грессоне» – не детектив вовсе. Да и жизнь редко укладывается в жесткую схему детективного жанра, редко расставляет по местам все до единого элементы головоломки так, чтобы не осталось ни пустых квадратиков, ни лишних фрагментов. Потому что жизнь много сложнее детектива. В ней действуют нелинейные и многогранные человеческие «я», эти самые «эго», которые постоянно выбиваются из заранее заданной схемы. Ответ на сложный вопрос может оказаться до абсурдного простым. Ответ на вопрос «Зачем?» может звучать как: «Да вот просто так оно получилось»; ответ на вопрос: «А при чем здесь это?» – как: «Да в общем-то ни при чем. Это другая, отдельная история». Детективному жанру подобные приемчики противопоказаны.

Дэвид Маркум, будучи прежде всего психологом, а не профессиональным сочинителем детективов, заявляет не без вызова: а мне все равно, что там у вас положено. Я пишу, исходя из того, что не каждый человеческий поступок чем-то обоснован и строго запрограммирован. Я пишу, исходя из того, как оно происходит в жизни. Детективная завязка выглядит абсурдной, а решение произвольным? Ну и что. В реальности ведь оно обычно именно так и бывает.

Например, «Дело о втором шансе» – это вообще, строго говоря, не детективный рассказ. Это скорее психологическая новелла или притча, не содержащая в себе никакой логической цепочки, традиционной для жанрового канона. Впрочем, именно этим рассказ сильно напоминает «Квартирантку под вуалью» из Канона конан-дойловского. Там тоже нет ни расследования, ни приключений. А есть человеческая судьба, которую не изменишь и не перепишешь, которую даже самый проницательный сыщик не в состоянии привести к торжеству правосудия, потому что жизнь устроена нелогично.

Если пойти дальше, «Дело о пропаже недостающего звена» – это скорее рассказ о недоразумении, чем о серьезном расследовании. Сюжет петляет так стремительно, что только успевай следить, однако никакой серьезной загадки в нем, собственно, нет. Как нет и развязки в традиционном детективном смысле. Но оказывается, что это в общем не так уж и важно.

Правда, у меня нет уверенности, что Артур Конан Дойл одобрил бы такую интригу. Он не любил незавязанных ниточек, торчащих в разные стороны. Он вряд ли оценил бы название «Дело о самой непривлекательной женщине». Его сын Адриан вспоминает, что только один раз в жизни получил от отца оплеуху – крепкую, со всего маху. Когда в разговоре, между делом, сказал про какую-то женщину, что она «непривлекательна». Воспитательное действо отец сопроводил пояснением: «Запомни, непривлекательных женщин не бывает».

Однако, полагаю, Конан Дойл оценил бы, как всегда, красоту игры. Он умел получать удовольствие от чужой работы, которая пусть и отличается от его собственной, но при этом сделана на совесть.

В общем, когда будете читать эту книгу, не подходите к ней с мерками традиционного детектива. И тогда вам станет ясно, что Дэвид Маркум прекрасно справился с задачей, которую сам перед собой и поставил.

 

 

Дело о втором шансе

– Боюсь, Уотсон, мне нужно уехать, – сказал как-то утром Шерлок Холмс.

Я оторвался от завтрака и поднял брови, а потом, проглотив кусочек яйца, смог спросить:

– Уехать? Но куда?

– В Дартмур. В Кингс-Пайленд.

В итоге тем же утром я уже сопровождал Холмса на вокзал. Мы пересекали платформу в Паддингтоне, направляясь к нашему поезду, который, к моему удивлению, опоздал на несколько минут. Эта задержка, пусть и необычная, была не менее странной, чем тот факт, что мы с Холмсом прибыли заранее. У моего друга есть пренеприятная привычка приезжать на вокзал в последнюю минуту – правда, зато он никогда и не опаздывает.

Холмс остановился, чтобы купить стопку свежих газет. Я понимал, что он захочет прочитать об исчезновении Серебряного и смерти известного тренера скаковых лошадей Джона Стрэкера. Когда мой друг догнал меня, я взглянул на часы.

– По-видимому, у нас есть пара минут, – сказал он. – Прослежу за скоростью поезда в пути. Интересно, сможет ли машинист нагнать расписание к следующей станции.

По пути к вагону нас перехватил какой-то мужчина и тихонько позвал Холмса по имени. Мы притормозили, но незнакомец краешком рта прошептал: «Не останавливайтесь».

Холмс как ни в чем не бывало пошел в прежнем темпе. Увы, я не такой ловкий, но даже мне удалось, как я надеялся, не привлечь внимания к нашей небольшой заминке.

Незнакомец проводил нас к краю платформы, туда, где стоял багажный вагон, груженый выше наших голов сундуками и чемоданами. Когда мы скрылись от чужих взглядов, мужчина обратился к нам:

– Вы знаете, кто я такой, мистер Холмс?

Великий детектив поправил свою любимую шапку-двухкозырку, слегка сдвинув ее назад, чтобы в глаза попадало больше света.

– Вы мистер Том Морган, – сказал он. Наш собеседник кивнул и еле заметно улыбнулся, но улыбка сползла с его лица, когда Холмс, обращаясь ко мне, продолжил: – Том Морган, Уотсон, из тех, кого обычно называют курьерами, а работает он на печально известного профессора Мориарти. Том куда приличнее многих ставленников профессора, особенно тех, кого тот завербовал в Ист-Энде, Воппинге и Лаймхаусе. Морган живет здесь где-то поблизости, не так ли, Том? Вместе с семьей, как я полагаю. Благодаря этому Том выглядит более респектабельно, чем некоторые из приспешников профессора, так что может проникать в разные слои общества.

Наш новый знакомый все сильнее раздражался, пока Холмс пересказывал мне его историю. Однако он прилагал усилия, чтобы взять себя в руки, и к тому времени, как детектив умолк, лицо Тома Моргана приобрело то же бесстрастное выражение, как в тот момент, когда он впервые с нами заговорил.

– Вы правы, мистер Холмс, я работаю на профессора. – В конце фразы он понизил голос, произнося звание Мориарти почти шепотом, полным благоговения. – Ни для кого не секрет, что вы нас давно уже раскусили. Нам велено не спускать глаз с вас и доктора. Правда, речь не идет о том, чтобы угрожать вам, господа. Просто нужно следить, чтобы наши дорожки не пересекались, если вы понимаете, о чем я. – Он огляделся, чтобы удостовериться, что за нами не наблюдают. – Однако сегодня утром, когда я увидел вас, мне пришло в голову, что стоит поговорить, раз мне выпал такой шанс. Хотя, возможно, стоило вступить в беседу у всех на глазах, тогда я мог бы при случае сказать, что это вы захотели пообщаться со мной. Даже если мне пришлось бы провести пару неприятных минут, объясняясь с профессором или с его подручными, можно было бы притвориться невинным агнцем. – Он снова огляделся. – Тайную беседу за багажным отсеком, если меня застукают за этим занятием, объяснить куда сложнее… Ну да ладно, что поделаешь. Во всяком случае, давайте хотя бы потом разойдемся в разные стороны. – Мы с другом кивнули, а Морган продолжил: – Мне… мне нужен ваш совет, мистер Холмс.

Наш поезд пока не подавал никаких сигналов, свидетельствующих о скором отправлении.

– Продолжайте, – велел знаменитый сыщик.

Я понимал, что он надеется выведать какую-нибудь информацию касательно Мориарти, благодаря которой получит преимущество над профессором и его организацией.

– Речь о моем сыне, – сказал Морган. – Юном Джеймсе, или Джейми, как мы его называем. Я не хочу для него такой жизни. Ведь мне известно, сколько крови пролито за каждый шиллинг, который я заработал. Мне приходится дрожать от любого стука в дверь или при виде констебля, идущего в мою сторону по улице.

– И чем я могу помочь? – спросил Холмс.

– Джейми сейчас шестнадцать, – произнес Морган. – Он достаточно взрослый, чтобы начать задумываться, что ему делать со своей жизнью. Подручные профессора уже предлагали привлечь Джейми к нашим делам: будто бы пришло его время стать частью клана. Для начала они хотели поручить ему самые простые задания, например, передать деньги и документы или постоять на стреме. Но я не желаю такой участи для него. Он слишком талантлив. Мне хочется, чтобы он избрал другой путь. Если сын найдет себя, то я его отпущу и позволю не идти по моим стопам.

– Талантлив, говорите? А о каком таланте идет речь?

Морган вытащил из-под полы пальто пачку сложенных листов:

– Вот, сэр.

Он развернул листы, и оказалось, что это рисунки, выполненные чернилами. Холмс просмотрел их, передавая мне один за другим. Наброски, конечно, были любительскими, но явно демонстрировали мастерство художника. Картинки изображали обыденные сценки уличной жизни: лошадь с повозкой, разносчик газет, зеленщик, продающий свой товар. А рисунок руки, держащей цветок, получился не хуже, чем у Дюрера. Листы были сильно помяты по краям, поскольку их много раз передавали из рук в руки и рассматривали. Морган пояснил:

– Это только те, которые я ношу с собой. У Джейми полно набросков, он их рисует в два счета. Словно бы рука сама двигается. Причем он может работать как карандашом, так и углем и красками. Дома у нас есть по-настоящему красивые картины.

Холмс сложил листы стопкой и протянул обратно Моргану, который сунул их во внутренний карман пальто.

– Если это, по вашему мнению, заурядные работы, а дома вы храните «по-настоящему красивые», тогда у вашего сына и впрямь исключительный талант. Но при чем тут я?

Морган подошел еще ближе и заговорил взволнованным голосом:

– Я не знаю никого, кто мог бы помочь Джейми. Даже попросить некого. Вы правы насчет моей работы. Профессор отправляет меня разбираться с лавочниками и с теми, кто не хочет связываться с ребятами с Ист-Энда. Я понятия не имею, где мой сын сможет получить достойное образование и обратить на себя то внимание, которого он заслуживает. На меня начинают давить, постоянно требуют привлечь Джейми к делам профессора. Но он способен на большее, я знаю. Помню, как начинал я сам, – с тех же поручений, что сейчас хотят дать Джейми. Оглянуться не успеешь, как уже катишься по наклонной, а потом уже и сам начинаешь верить, что ты от природы дурной человек и обратной дороги нет. Не знаю, как я закончу свои дни, но понимаю, что ничего хорошего впереди нет. Я уже опоздал. Если мне повезет, то просто буду мотать срок, хотя, вполне возможно, меня заставят совершить нечто такое, за что светит виселица. Но только не Джейми! Я не позволю!

Мы услышали, как изменился гул толпы по ту сторону багажного вагона. Двери поезда начали открываться и закрываться, что говорило о скором отправлении. Холмс порылся в карманах жилета и достал свою карточку. На обороте он написал имя и адрес и протянул ее Моргану:

– Вот как связаться с сэром Уильямом де Виллем. Если будете передавать ему записку, то упомяните мою фамилию и покажите что-нибудь из работ Джейми. Уверен, сэр Уильям очень заинтересуется. Он уже взял под свое крыло несколько молодых художников, причем из разных социальных слоев, поскольку его интересует лишь развитие искусства. Я оказал ему небольшую услугу, когда вернул украденные картины, так что он у меня в долгу.

Холмс зашагал прочь, но Морган остановил его, схватил за руку и крепко сжал со словами:

– Спасибо, сэр! Большое спасибо!

Затем он отпустил руку Холмса и крепко пожал мою.

Мой друг взглянул на визитку, которую Морган по-прежнему держал в пальцах:

– На вашем месте я бы ее спрятал. Запомните имя и адрес и уничтожьте карточку. Вам придется несладко, если ее найдет Мориарти или кто-то из его помощников.

– Да, сэр. Я так и сделаю.

– Нам с Уотсоном пора, а не то нас подстерегает опасность в виде опоздания на поезд, – сказал Холмс. – Удачи, Морган. Кстати, и для вас не все потеряно, если вы действительно хотите порвать с Мориарти. Приходите как-нибудь – поговорим.

Мы оставили Моргана в тени вагона, а сами успели занять свое купе буквально за несколько секунд до того, как поезд пришел в движение.

– Вот это по-нашему, – улыбнулся я. – Конечно, полагается заходить в вагон заранее, а потом не торопясь снимать пальто и шляпу и несколько минут устраиваться поудобнее. Но если путешествуешь с Шерлоком Холмсом, вагон начинает двигаться в тот момент, когда коснешься сиденья, и лишь доля секунды отделяет тебя от падения.

Холмс, уже развернувший первую из множества газет, поднял глаза, которые закрывал козырек шляпы, и хмыкнул, после чего вернулся к чтению.

Это произошло утром двадцать пятого сентября 1890 года. Я уже описывал в другом своем рассказе, как мы с Холмсом поехали в Дартмур в тот день, чтобы расследовать странную смерть Джона Стрэкера, которого за несколько дней до этого нашли с размозженной головой. Холмс раскрыл это убийство, а заодно нашел потерянного жеребца по кличке Серебряный, и это лишь одно из многих удачных расследований за годы его работы.

Следующей весной усилия знаменитого сыщика разрушить до основания организацию профессора Мориарти достигли апогея. Почти все подручные Мориарти были арестованы, удалось бежать лишь нескольким из особо приближенных и самому профессору.

Мы с Холмсом отправились на континент, чтобы выманить Мориарти из Англии для финальной схватки с Холмсом. Именно после их встречи на Рейхенбахском водопаде в Швейцарии я наряду с остальным миром поверил, что мой дорогой друг погиб вместе с Мориарти. Три длинных года до весны 1894 года Холмса считали умершим.

После возвращения в Лондон я следил за криминальными сводками; время от времени меня приглашали на процессы над подручными Мориарти, ставшие итогом разрушения преступной сети. И однажды я прочел, что Том Морган, член банды Мориарти, умер в тюрьме, не дождавшись суда. Я припомнил, как Холмс предложил Моргану еще раз встретиться и поговорить, но, насколько я знаю, бедняга так и не воспользовался любезностью моего друга. Я подумал о сыне Моргана Джейми. Интересно, прислушался ли тогда Том к совету Холмса и связался ли с богатым покровителем искусств, который мог помочь юному дарованию выбиться в люди? Однако в тот момент меня занимали собственные проблемы: моя жена Мэри страдала от целого букета заболеваний, которые в итоге свели ее в могилу, после чего у меня не было ни сил, ни желания интересоваться успехами Джейми Моргана.

Много лет я не вспоминал о Морганах, пока не настала весна 1901 года, когда с утренней почтой Холмсу доставили письмо. Прежде чем открыть конверт, он произнес:

– Тюрьма Пентонвиль.

– Что? – я оторвался от газеты.

– Письмо из тюрьмы Пентонвиль.

– Вы сделали такой вывод, исходя из высокого содержания целлюлозы в бумаге, из которой сделан конверт, без сомнения.

– Ну конечно, – ответил Холмс, – именно поэтому. К тому же обратный адрес на конверте практически не оставил мне выбора.

Он вскрыл письмо небольшим итальянским кинжалом, который сохранил на память о расследовании убийства, когда одного развратного графа этим самым кинжалом заколола, не выдержав унижений, собственная супруга. Холмс прошел по комнате, чтобы занять свое кресло у камина, изучил конверт снаружи и внутри, как и одинарный лист письма, и только после этого прочел короткое послание.

– Вы помните, – спросил он через минуту, – нашу встречу с Томом Морганом на платформе в Паддингтоне несколько лет назад?

Я задумался, перебирая несколько аналогичных эпизодов и пытаясь понять, о каком из них идет речь. Наконец перед моим мысленным взором возник образ человека, который заводит нас за багажный вагон.

– Да, теперь припоминаю, – сообщил я. – Но уверен, что письмо не от него. Я слышал, что Том умер в тюрьме в начале девяностых, пока вас не было.

– А оно и не от Тома, а от его сына, Джейми. Или, как он теперь подписывается, Джима.

– И что ему нужно? – спросил я, а потом до меня дошло, и я расстроился: – О, нет! Парень пишет из Пентонвиля. Надежды отца не оправдались? Он попал в тюрьму?

– Хуже того: он приговорен к смерти и будет повешен через пару дней. – Детектив передал мне письмо. – Просит о встрече.

День выдался ясный и приятный, явно обещавший обновление природы, которое всегда сопровождает наступление весны. Однако по мере того как мы шли от экипажа к зданию тюрьмы Пентонвиль, серые здания, казалось, высасывали всю весеннюю прелесть из воздуха. Чем ближе мы подходили, тем внушительнее вырисовывалось впереди мрачное строение. Даже деревья, которым не повезло вырасти в тени этого здания, словно бы не заметили весну и все еще склоняли с отчаянием голые ветви. Нам с Холмсом несколько раз доводилось бывать в Пентонвиле, а через пару лет мы, как потом окажется, снова прибудем сюда, чтоб стать свидетелями смертной казни. Мне всегда казалось, что места могут впитывать боль и муки. Даже когда здесь не будет людей, тюрьма останется юдолью страдания.

Нас ожидали. Начальник тюрьмы встретил нас у входа, поприветствовал с кислой миной и сообщил, что казнь Джима Моргана состоится на следующий день на восходе солнца. Потом он предложил нам обращаться к нему, если что-то понадобится, и передал нас на попечение охранника, а сам вернулся в свой кабинет.

Мы пошли за нашим провожатым по лабиринту коридоров. В какой-то момент наша небольшая процессия миновала открытую дверь, за которой виднелся тюремный двор. Я лишь мельком глянул на него, но успел заметить, что в центре площадки соорудили виселицу. Какие-то люди ползали по деревянному каркасу, словно муравьи, опробовали механизм, чтобы на следующий день все прошло без заминок. Наконец – всего-то через несколько минут, хотя мне показалось, что прогулка тянулась куда дольше, – мы подошли к запертой камере, у которой дежурил охранник. Наш провожатый тихонько пояснил:

– Мы выставляем охрану рядом с камерами смертников, а то вдруг арестант начнет бузить или нанесет себе увечья, ну, вы понимаете.

Мы кивнули, а мне пришло в голову, что нелепо следить за здоровьем приговоренного к смерти. Я уже жалел, что согласился сопровождать Холмса в этом походе.

Охранник посмотрел в маленький глазок, а потом достал связку ключей из кармана униформы и открыл тугой замок. Раздался щелчок, дверь отворилась. Охранник вошел первым и жестом пригласил нас внутрь:

– Можете пробыть здесь, сколько захотите.

В первый момент мы будто оказались в кромешной тьме, и лишь через пару мгновений мои глаза привыкли к тусклому свету, проникавшему в камеру через крошечное окошко в дальней стене. В помещении стоял стол, на котором слабо горела свеча; рядом с ним размещался стул, а под окном – койка. Когда мы сделали шаг вперед, с койки поднялся человек и вышел к свету. Он был высок и худ, намного выше своего отца, которого я толком и не рассмотрел в единственную нашу встречу. Видимо, Джейми пошел в мать. Тюремная роба местами висела на нем мешком, а кое-где была явно коротка. Узник попытался заговорить, но из горла вырвался лишь хрип. Он откашлялся и попытался снова:

– Мистер Холмс? Доктор Уотсон? Спасибо, что пришли.

Он махнул в сторону койки и спросил, не хотим ли мы присесть. Холмс отказался, но велел молодому человеку самому опуститься на стул. Джейми сел на самый краешек, поджав ноги под сиденьем так, словно приготовился к прыжку.

– Спасибо, что пришли, – повторил он. – Я очень ценю ваше участие.

– Что мы можем для вас сделать? – спросил Холмс. – Ваше письмо весьма расплывчато. В нем вы сообщили, что находитесь здесь, и напомнили о моем разговоре с вашим отцом на вокзале. Мне кажется, он упоминал, что тогда вам было шестнадцать.

– Наверное, – кивнул Джейми. – Я не знаю точно, когда конкретно вы с ним встречались, но примерно в то время я и встал на тропу, которая в итоге привела меня в эту камеру. Я знаю, что вы пытались тогда помочь моему отцу, но, как видите, жизнь моя повернулась вовсе не так, как мечтал мой отец. Вы уже знаете, что он умер в тюрьме, и я, похоже, повторю его судьбу. Но нужно положить конец ужасной традиции, мистер Холмс. У меня тоже есть сын, и он не должен пойти по этой дорожке. Во имя той помощи, которую вы некогда оказали моему отцу, я обязан просить вас о том же.

– Я предполагал, – заметил Холмс, – что вы намерены убедить меня помочь в пересмотре смертного приговора. Я знаю лишь то, что прочел в газетах, но готов выслушать вас. Не могу отказать человеку за несколько часов до казни.

– Нет-нет, мистер Холмс, я действительно совершил то, в чем меня обвиняют. Я нахожусь тут по заслугам. Но нужно положить конец… проклятью, которое нависло над нашей семьей. Мой сын не должен закончить так, как мы с отцом! Наши жизни отравлены замыслами Мориарти, даже спустя годы после его смерти. Обещайте, что поможете, прошу вас!

Холмс обошел стол и присел на край койки. Джейми поерзал на стуле, повернувшись за движением моего друга. Усевшись, знаменитый детектив подался вперед и велел:

– Расскажите мне все.

Несколько мгновений Джейми Морган сидел молча, разглядывая свои руки. Когда он наклонился вперед, я увидел тыльную часть его тонкой шеи под спутанными волосами: в свете свечи она казалась желтой и нездоровой; тени плясали на изгибах позвоночника. Я развернулся так, чтобы видеть лицо Джейми, и мое движение, видимо, вернуло парня обратно на грешную землю, и он заговорил:

– Мой рассказ не займет долгое время, но объяснит, что именно я прошу вас сделать для моего сына. Отец рассказал мне, о чем он говорил с вами в тот день на платформе, мистер Холмс. И вы тогда уделили ему время и подсказали, к кому обратиться, хотя отец работал на вашего заклятого врага. Он пересказал мне вашу беседу несколько лет спустя; я тогда уже вовсю работал на профессора. Я знаю, что вы видели мои рисунки и дали отцу имя человека, который взял бы меня под свое покровительство и дал бы мне образование, чтобы я попробовал изменить жизнь к лучшему. Увы, ничего не получилось. После того разговора отец сохранил вашу карточку с написанным на ней именем. Он помнил, что вы велели сразу избавиться от нее, и даже хотел это сделать, но не смог. Карточка осталась у него всего на день, но этого хватило. Ее нашла мать, начала расспрашивать. Отец не мог признаться, что просил вас о помощи, поэтому придумал историю, якобы вы откуда-то услышали о моих рисунках и хотели, чтобы я получил образование. Дескать, вы сами подошли к нему на вокзале и сунули карточку. Мать рассердилась и начала ворчать, что нам не нужна помощь от богатеев, тем более ваших знакомых. Она сказала, что отцу нельзя было разговаривать с вами: вдруг кто-то видел? О нашей семье заботился профессор. Разумеется, я все это слышал. Мы всегда теснились в крошечных квартирках, так что возможности поговорить с глазу на глаз просто не было. Вот почему какое-то время я верил в то, что сказал отец, и считал, что это ваша идея, мистер Холмс. Я встал на сторону матери и заявил, что вы не должны вмешиваться в нашу жизнь, хотя сама идея получить специальное образование меня и заинтриговала. К этому моменту отец окончательно запутался в собственной лжи. Мать боялась, что вас с ним кто-то видел и о случившемся донесут профессору. В таком случае его жестоко накажут, чтобы другим была наука. Именно поэтому мать решила сама рассказать подручным Мориарти о карточке в надежде, что, если мы признаемся, наказание будет не таким страшным. Отец попытался отговорить ее, но не то чтобы активно: он всегда был слабым, особенно в семье. Матушка взяла карточку и умудрилась добиться аудиенции у профессора. Вот как он узнал о моих способностях к рисованию. Результат был вовсе не тот, какого матушка ожидала или на который надеялась. Меня забрали из дому и сказали, что отныне я состою на службе у Мориарти. Однако сначала мне предстояло пройти профессиональную подготовку, соответствующую моим талантам. Меня увезли из Лондона, разлучив с родителями, и отправили в старый дом в Рединге, где я несколько месяцев жил с одним стариком и несколькими людьми Мориарти. Старика вы, наверное, знаете, мистер Холмс: мистер Пенрод, мастер по подделкам.

Детектив кивнул и добавил:

– Полагаю, он уже мертв.

Джейми Морган ответил:

– Да, скончался несколько лет тому назад, тоже в тюрьме. В девяносто первом его арестовали вместе с большинством прочих подручных Мориарти. Он умер от какой-то болезни крови и считал, что, возможно, заболевание развилось из-за работы с вредными красителями и металлами, которыми он пользовался много лет. Кто знает… В любом случае я жил с ним довольно долго, и он быстро оценил мои способности и начал учить меня всему, что умел сам. Это заняло недолгое время, признаюсь честно, поскольку он сказал, что у меня выдающийся талант. В итоге очень скоро ученик превзошел учителя. Я изучил чернила и красители, а еще специальные инструменты, которые известны только тем, кто занимается подделками. Старик рассказал мне о разновидностях бумаги и пергамента, об использовании палимпсеста. Кроме технической стороны вопроса, я изучил величайшие подделки прошлого и деятельность знаменитых фальсификаторов. Я узнал, что создать антураж, в котором якобы найден документ, столь же важно, как и соблюсти «исторический» вид подделки. К весне девяносто первого года я перенял у Пенрода все практические знания, какими он мог со мной поделиться. Впереди были годы работы и практики, мне предстояло отточить свое мастерство. Я вернулся в Лондон, понимая, что теперь буду создавать подделки для профессора. Я гордился своим талантом и готов был применить его в жизни, пусть и в незаконных целях. Приехав в Лондон, я снова увиделся с отцом в штаб-квартире Мориарти, где папа получал какое-то письмо, которое нужно было доставить. Он, разумеется, обрадовался, увидев меня. Только тогда я узнал, что мама умерла прошлой зимой. Профессор распорядился, чтобы новости до меня не доходили, дабы не отвлекать меня от занятий. Мне показалось, что отец сильно изменился, стал старше, замкнулся. Он, видимо, уже поставил крест на своей жизни, вернее на том, что от нее осталось. Думаю, на него давило и то, что случилось со мной, поскольку он тогда отвел меня в сторонку и рассказал правду о встрече с вами. Я думаю, он надеялся, что если я узнаю правду, то воспользуюсь возможностью и выберусь из этого болота, пока не поздно. Однако я понимал, что, раз уж я состою в организации профессора, сбежать невозможно, да мне особо этого и не хотелось. Несмотря на злость из-за того, что мне не сказали про смерть мамы, я гордился своими способностями и тем, что превзошел Пенрода, своего учителя. Через несколько недель после возвращения я устроился в Бирмингеме, довольно далеко от Лондона, и начал работать над подделкой целой серии акционерных сертификатов. Я закончил их и послал профессору, и уже через пару дней получил новое задание. Я не задумывался над тем, правильно ли поступаю, просто радовался своим талантам и тому, что мог создавать. Из ничего, имея просто пустой лист бумаги или пергамент, я умел сделать шедевр, который не отличить от настоящего… Несколько месяцев спустя я все еще жил в Бирмингеме, выполняя разные заказы, и тут до меня дошло известие о том, что организация Мориарти уничтожена и все ее лондонские участники, включая отца, арестованы. Через несколько дней мы узнали о том, что профессор погиб на водопаде в Швейцарии, прихватив с собой вас, мистер Холмс.

Великий детектив усмехнулся – его непревзойденный трюк убедил тогда всех, даже меня самого. Пока я предавался воспоминаниям о тех днях, молодой человек продолжил свой рассказ.

По словам Джейми, тогда он запаниковал и много дней, а то и недель жил в ожидании, что в любую минуту явятся констебли, выбьют дверь и упекут его в тюрьму. Но шли месяцы, никто не приходил, и он начал понимать, что каким-то образом ниточки от лондонских делишек Мориарти не привели к нему в Бирмингем. Чудесным образом Джейми удалось спастись. К тому времени у него кончились деньги. Парню ничего не оставалось, кроме как продолжить создавать подделки. В этот раз он нарисовал пятифунтовые банкноты, чтобы купить поесть. Фальшивки получились на загляденье, и он расплачивался ими подальше от того места, где жил. Дальше все было и так понятно. Шло время, а юного Моргана никто не заподозрил. Он начал подделывать акционерные сертификаты и осторожно расспрашивать людей, пока не нашелся человек, который мог сбыть их. Джейми всегда действовал аккуратно, не злоупотреблял своими умениями и не повторял один и тот же фокус многократно. В итоге его занятия превратились в постоянный источник дохода, а для прикрытия он открыл печатный цех. Его типография вскоре стала пользоваться хорошей репутацией благодаря качественной работе, и Джейми, к собственному удивлению, превратился в преуспевающего дельца.

Прошло несколько лет, и он достиг той точки, когда уже мог позволить себе не заниматься подделками. Дела в типографии шли отлично, Морган обзавелся женой, и вскоре у них родился сын, которого наш собеседник назвал Томасом, в честь отца. Сейчас мальчику было около шести, и он уже проявляет признаки такого же таланта, каким обладал сам Джейми, а то и больше. Все в жизни молодого человека складывалось как нельзя превосходно, и каждый вечер он благодарил Господа за свое счастье. Однако судьба, похоже, ждет именно таких моментов, чтобы вмешаться и напомнить, насколько несправедливой она может быть.

К тому моменту Джейми уже несколько лет не совершал ничего незаконного, сосредоточившись на семье и развивающейся компании. А потом, около года назад, в типографию пришел человек, которого он надеялся больше никогда не видеть. Джейми работал в кабинете, и тут к нему постучался один из помощников и сообщил, что пришел посетитель. Морган решил, что это кто-то из торговцев, с которыми он регулярно сотрудничал, и велел пропустить его в кабинет, не спросив даже имени.

– Ах, если бы я знал, то, наверное, сбежал бы через черный вход и не оказался бы в итоге на нарах! – воскликнул тут несчастный узник. – Но, думаю, судьба давно вела меня к тюрьме. Даже сбеги я тогда, моя дорога в камеру заняла бы лишь на пару часов больше.

Итак, в кабинет Джейми вошел человек по имени Альберт Гиддри – это имя встречалось нам с Холмсом в стенограмме суда, которую мы успели просмотреть по пути в Пентонвиль. Морган знал его с тех времен, когда только-только развивал свое дело, используя средства от незаконной деятельности. Гиддри тогда играл роль курьера, доставляя готовый продукт скупщику, услугами которого Джейми в тот момент пользовался. Время от времени, когда сроки поджимали, молодой человек привлекал подельника к процессу печати.

Молодой Морган никогда не беспокоился, что его сдадут бывшие подельники, поскольку в основном они не общались с ним напрямую, а встречались с посредниками вроде Гиддри. Другим же, чтобы сдать Джейми, пришлось бы засветиться самим. Все они были мелкие сошки, зарабатывали только на жизнь, и когда поток подделок иссяк, никто не жаловался. Однако стоило Гиддри войти в кабинет, Морган понял, что тот представляет опасность, поскольку все о нем знает и при этом ему нечего терять. Джейми знал, что Гиддри скажет, еще до того, как гость открыл рот.

Понятно было, что он явился шантажировать хозяина типографии. Облаченный в потрепанную, ветхую одежду, Гиддри обвел взглядом просторный кабинет, большой стол и удобную мебель и заявил, что обстановка разительно изменилась с тех времен, когда они с Джейми водили знакомство, и что парень неплохо устроился. Морган спросил, чего хочет незваный гость, хотя знал, что цель у него всего одна.

Он еще раз осмотрелся, а потом подошел к столу и сказал:

– Не всем так везло в последние годы. Я успел посидеть в тюрьме. Мог бы заключить с ними сделку и выйти пораньше, но ничего им не сказал. А ведь я знаю кое-что интересненькое. Мне кажется, ты у меня в долгу.

Морган возмутился:

– У тебя нет доказательств!

На это Гиддри ответил:

– Ты уверен? Можешь позволить себе рискнуть? Держу пари, что у тебя остались все клише для сертификатов и банкнот. Готов поспорить, ты их просто где-то спрятал, а не избавился от них. Найдут их у тебя, и этого достаточно, чтобы тебя обвинить!

Джейми закричал, что тот сбрендил и у него нет никаких улик. Гиддри ухмыльнулся:

– А что если я пришел сюда как-то вечером на прошлой неделе, сразу как меня выпустили, и уже нашел клише и перепрятал их? Я укажу полиции точное место, а потом скажу, что это твой тайник. – Гиддри сделал шаг назад и заглянул в цех: – Может, я спрятал их здесь, а может, где-то в твоем симпатичном доме.

Джейми вышел из-за стола и прошипел:

– Что тебе известно о моем доме? Не смей приближаться к нему!

Гиддри осклабился и наизусть назвал адрес дома Морганов и описал, как он выглядит. Поняв, сколько злодей знает о нем, Джейми почувствовал себя полностью в его власти. Не дав Гиддри договорить, он бросился на него и попытался сомкнуть руки на его горле, но тот вырвался и с силой захлопнул дверь в кабинет, а потом откашлялся и потер шею со словами:

– Джим, ты же не хочешь втягивать своих сотрудников?

Он залез в карман пальто и вытащил какой-то тяжелый предмет, который Джейми тут же узнал. Это была цинковая пластина, с помощью которой он печатал пятифунтовые банкноты. Гиддри продолжил:

– Как видишь, я нашел твой тайничок. Сколько там всего! Я-то знал только о фальшивых облигациях, которые доставлял по твоей просьбе, а ты, оказывается, еще массу всего подделывал в те времена. Деньги печатал. А это серьезное преступление, не так ли? Ай-ай-ай, Джим.

Молодому человеку пришлось думать очень быстро. Он понял, что подельник, должно быть, побывал в типографии ночью, когда никого не было, и тщательно обыскал ее, раз уж нашел клише. Морган их надежно спрятал – по крайней мере, он думал, что надежно, – чтобы никто из сотрудников случайно не наткнулся, и какое-то время не проверял тайник, считая, что клише в полной безопасности. Должно быть, Гиддри обшарил всю типографию, причем не оставил никаких следов обыска. В итоге Джейми спросил, чего он хочет. Требования оказались просты. Гиддри желал, чтобы Морган ежемесячно платит мзду и обеспечил ему комфортный уровень жизни, а еще потребовал себе важную должность, но чтобы ничего не делать, и добавил:

– А потом посмотрим, что мне еще понадобится.

Разумеется, пришлось Моргану объявить сотрудникам, что мистер Гиддри будет работать консультантом. Все, мягко говоря, удивились, но больше всех – управляющий типографией Нейт Джонс, которого Джейми пришлось вызвать в кабинет, чтобы найти место для Гиддри. Вскоре Джонс уволился.

Через пару недель Гиддри выдвинул новые финансовые требования. Морган надеялся восполнить эти траты, если сам он будет как можно более экономным, а типография начнет работать с утроенной силой. Гиддри, который заполучил теплое местечко, приходил исключительно для того, чтобы забрать недельное жалованье. Джейми понимал, что сотрудники перешептываются, обсуждая обязанности Гиддри и его власть над хозяином, хотя их это не касалось. И все бы ничего, если бы ситуация не развивалась дальше.

Мало-помалу Гиддри начал заявляться на работу чаще. Он сидел у себя в кабинете и без конца чего-то требовал, надоедая всем вокруг. Он начал шататься по цеху, задавая вопросы и делая смехотворные предложения о том, как лучше вести дела, причем в форме приказов. Морган пытался поставить его на место, но мошенник отпускал туманные комментарии и бросал на молодого человека многозначительные взгляды, так что тот пасовал, из-за чего его авторитет в глазах сотрудников значительно пошатнулся. Примерно в это время не выдержал и уволился Нейт, и Джейми никого не стал нанимать на его место, выполняя обязанности управляющего самостоятельно, чтобы сэкономить денег. Однако Гиддри продолжил сеять раздор среди работников, как змей-искуситель в Эдеме, распространяя сплетни и становясь постоянным источником проблем. Ушли еще несколько преданных работников, в итоге Моргану стало тяжело управляться с типографией. Он начал терять заказы, поскольку не мог выполнить их в срок и с должным качеством. В итоге это напоминало рост сорняков: одна неприятность подпитывала другую. Тем временем Гиддри продолжал отравлять существование Джейми и требовать очередных выплат.

Дальнейшее было лишь вопросом времени. Гиддри явился к своей жертве и заявил:

– Дела в типографии идут не очень, и единственный способ восполнить потери – вынуть спрятанные клише и снова ими воспользоваться.

Разумеется, Морган бесчисленные часы провел дома и в типографии, ища новый тайник, куда Гиддри спрятал клише, но безуспешно. В первый же день молодой человек проверил то место, где они были изначально, чтобы убедиться, что Гиддри действительно их нашел. Тайник, как он и ожидал, оказался пуст.

Несколько месяцев Джейми находился во власти бывшего подельника, боясь потерять все, что создал с таким трудом. Наконец его жена заметила, что он расстроен, но он сделал вид, будто просто беспокоится из-за работы. Однако шло время, напряжение нарастало, в итоге в отношениях супругов наметилось охлаждение, чего раньше не бывало. Это лишь усиливало отчаяние бедолаги и его страдания. И все-таки Гиддри пришлось умасливать Моргана несколько недель, прежде чем тот наконец сдался. Как-то вечером, когда все разошлись, они с Гиддри остались в типографии, и Джейми закрепил клише в прессе, чтобы начать печатать пятифунтовые банкноты.

– Я пытался наставить Гиддри, что действовать надо с умом, – с горечью вспоминал теперь Джейми. – Сбывать фальшивки нужно далеко от дома, не оставляя следов, которые привели бы ко мне или в типографию. Если он все сделает правильно, то схема будет работать к нашей обоюдной выгоде. Я попытался припомнить то, чему научился на примере системы профессора Мориарти, пока она еще работала, и поделиться своими знаниями с Гиддри. Однако он не воспользовался отточенным планом и сорил фальшивками направо и налево.

Впрочем, несмотря на всю беспечность партнера Джейми, схема работала без сбоев. В какой-то момент Гиддри притащил клише для сертификатов на акции, и Морган, сдавшись, напечатал и их тоже. Гиддри утверждал, что знает кого-то в Сити, кто готов ими торговать. Продажи пошли хорошо, партнеры зарабатывали кучу денег, которые шли на типографию и нужды Джейми, а также в карманы Гиддри и его тайного партнера. Очевидно, торговля привлекла внимание каких-то преступников, и они тоже захотели урвать кусок пирога. Представитель этой теневой организации посетил типографию Моргана и сообщил, что теперь фальшивки будут распространяться через них. Он обрисовал, какого оборота ожидает, – даже работая с Гиддри вдвоем по ночам, Морган не справился бы. Кроме того, новый партнер перечислил, сколько еще разных клише Джейми должен создать в ближайшие месяцы, видимо ошибочно полагая, что они делаются за считаные дни. Разумеется, Морган с Гиддри пытались протестовать, но им не оставили выбора: возможности отказаться попросту не было.

Как полагал Джейми, в тот момент уже и сам Гиддри боялся организации, куда втянул своего подельника. Они стали винтиками огромного преступного механизма. Моргану было что терять – семью, свое дело, – но, по крайней мере, он обладал некоторой ценностью в глазах преступного синдиката как создатель клише. Гиддри же не был более нужен: как только он познакомил главарей с фальсификатором клише, дальнейшей необходимости в нем не было, и он понимал, что Джейми не станет его ни защищать, ни спасать.

– В итоге, – заключил молодой человек, – попав внезапно в невольное рабство, мне пришлось вечерами рисовать все больше и больше документов для моих новых хозяев. Разумеется, мистер Холмс, я знал, кто они такие. К этому времени я уже успел с ними встретиться, чтобы понять, чего от меня ожидают и как будут оплачены мои услуги. Однако я не открою вам их имен, как не назвал их полиции и в суде. Это часть сделки. Если я их не выдам, моих жену и сына оставят в покое. А если расскажу то, что знаю, платой станут жизни моих родных.

Холмс, который пристально наблюдал за Джейми Морганом на протяжении всего рассказа, перебил:

– Разумеется, вы говорите о новой организации, основанной братьями покойного Мориарти: полковником и бывшим смотрителем. Они не теряли времени зря и воссоздали ту преступную сеть, которая перестала существовать после гибели профессора. Я уже давно слежу за ними, так что и их песенка будет спета, мистер Морган, уверяю вас.

Молодой человек немного помолчал, а потом ответил:

– Я не буду говорить ни «да», ни «нет», мистер Холмс, но надеюсь, ради моей семьи, что никто не заинтересуется, зачем я захотел поговорить с вами, и что эта преступная организация будет разрушена как можно быстрее.

Сыщик кивнул. Джейми поерзал на стуле и продолжил рассказ:

– Гиддри надеялся все-таки поторговаться за свою жизнь, а единственное, что он мог мне предложить, – рассказать, где хранятся клише, которые он украл из тайника. Он явно залег на дно и не появлялся в типографии несколько дней, а потом вышел на связь и назначил встречу, сказав, что придет в цех и продаст мне старые клише. На вырученные деньги он планировал сбежать из страны и начать новую жизнь где-нибудь в Штатах или в Канаде.

Ночью он пришел, притащив в холщовом мешке тяжеленные металлические формы. Они звенели, соударяясь друг с другом, а мастер внутри меня морщился при мысли о том, как Гиддри дурно обращается с моими творениями. Даже тогда я волновался, что они пострадали из-за неправильной упаковки и хранения, – горько усмехнулся Джейми.

Итак, Гиддри поставил мешок на пол, и Морган уже собирался заплатить ту сумму, которую требовал подельник, но тот остановил его, сказав, что планы изменились, и теперь ему нужно куда больше денег, чтобы с комфортом устроиться на новом месте. Джейми возразил, что это невозможно.

– Здесь все деньги, какие у меня есть, – сказал он. – Кроме того, это в принципе любезность с моей стороны, ведь мы оба знаем, что если тебя найдут, тебе конец, поскольку ты представляешь слишком большой риск для деятельности преступного синдиката.

Гиддри разозлился:

– Позволь мне судить о риске, Джим, поскольку, случись что со мной, рискуешь ты. Я знаю, что ты вступил с ними в сговор!

Разумеется, ни о каком сговоре и речи не было: Джейми с радостью не виделся бы больше с преступниками, но выбора не было. Во всяком случае, он уж точно не стал бы сообща с ними замышлять убийство Гиддри. Морган попытался увещевать партнера, но тот отказался верить ему, поскольку находился во власти растущей паранойи. В результате он произнес слова, которые в конечном итоге стоили ему жизни:

– Лучше бы со мной ничего не случилось, Джим, поскольку я все записал, все твои грязные делишки. Стоит мне пропасть – и письмо отправится прямиком в полицию, и тогда ты потеряешь все: деньги, контору, прекрасный дом вместе с женой и сыном…

Пока он говорил, глаза Моргана будто застилал красный туман. Он знал, что шансов спастись у Гиддри мало. Та преступная сеть, что поработила их, уже ищет его, а они отлично умеют находить людей и устранять угрозу. Джейми понимал, что скорее всего Гиддри убьют, и тогда полиция получит документ, изобличающий самого Моргана. Его душила обида на несправедливость партнера: ведь Джейми, пусть и нехотя, но помогал ему с той самой ночи, как тот впервые заявился в его типографию, и до нынешнего дня, когда собирался выкупить собственные клише, вместо того чтобы сдать подельника организации, которая попросту пришила бы его и забрала клише бесплатно.

Голос Джейми срывался от сдерживаемого страдания:

– Он говорил и говорил, но слова утратили для меня смысл. Комната словно бы потемнела, я теперь видел только Гиддри, который с гордостью делился планами разрушить мою жизнь и раздавить меня как муху. В какой-то момент что-то щелкнуло у меня в мозгу. Все эти годы скрытности, шантажа, безнадеги… Я метнулся и схватил одно из тяжелых клише, лежавших рядом на прессе. Гиддри так удивился, что застыл на месте, а я обрушил удар ему на голову.

Нет, я не убил его одним ударом. Гиддри закричал, словно раненый зверь, отпрыгнул и побежал к двери, но я гнался за ним с окровавленным клише в руках и видел, как красный ручеек стекает по его черепу, заливаясь за воротник. Гиддри все еще визжал и кричал. Все случилось очень быстро. Я левой рукой схватил его за воротник и оттащил от двери. Он потерял равновесие и завалился назад. Я сделал шаг в сторону, увернувшись. Гиддри упал на спину, голова оказалась около моих ног. Он брыкался, пытаясь лягнуть меня по голове, когда я склонился над ним.

Я резко увернулся и взглянул ему в лицо. Гиддри пытался уползти в сторону, пнуть меня, но, увы, не мог достать. Я снова поднял клише и ударил его по голове. Он успел закрыться руками, но я, должно быть, ушиб ему пару пальцев, а то и вовсе раздробил, поскольку он заорал и отдернул руки, прижав их к груди. Теперь голову ничто не загораживало, и я начал наносить удары один за другим, а острый край металлической пластины превращал его череп в кровавое месиво. Вскоре Гиддри затих.

Мы с Холмсом молча слушали страшный рассказ.

– Не знаю, сколько я простоял так, – продолжал Джейми, – склонившись над ним и тяжело дыша, забыв распрямиться. Даже когда кто-то выхватил клише у меня из рук и оттащил, я не сводил глаз с распростертого на полу тела. Чей-то голос воскликнул: «Боже, да вы его убили!»

Оказывается, крики Гиддри услышал проходивший мимо констебль. Он умудрился прийти как раз тогда, когда Джейми осыпал своего врага градом ударов. Видимо, молодой человек надолго выключился. Сейчас он лишь помнил, как его привели в его же кабинет и заставили довольно долго сидеть на стуле для посетителей под суровым взглядом еще одного констебля. Позднее, все в том же кабинете, его допрашивал какой-то инспектор и целая толпа людей, чьи лица он почти не различал. Морган в общих чертах рассказал им, как его обучил профессор Мориарти, как потом он самостоятельно стал подделывать документы и деньги, но в итоге превратился в успешного дельца, и как потом явился Гиддри и шантажом принудил его снова встать на путь преступления. Он ни словом не обмолвился о той организации, что с недавних пор контролировала его: даже в минуту отчаяния инстинкт самосохранения сработал, и молодой человек делал все возможное для защиты родных…

– И вот я тут, – сказал он, впервые за время этой любопытнейшей истории взглянув на нас. – Адвокаты считают, что мне стоило подать прошение о пересмотре вердикта под предлогом того, что первоначальное признание было сделано под давлением, поскольку сразу после убийства я впал в прострацию. Однако никуда не денешься. Я убил человека. Я знаю, каково это, когда бешенство овладевает твоим существом. Я хотел совершить убийство, причем так было суждено, чтобы в ту самую минуту мимо проходил констебль и застал меня. Весь мой путь шел к этой самой минуте, и ничего нельзя было сделать…

– Но при чем тут ваш сын? – спросил Холмс. – Какое это имеет отношение к мальчику?

– Проклятие, – ответил Морган. – Надо снять с нас проклятие. Сначала отец, теперь я. Мой отец под конец тоже убил кого-то, как и я. Но я не хочу такой судьбы для своего сына. Не хочу, чтобы его глаза застилала ярость. Не хочу, чтобы он закончил свои дни в тюрьме в ожидании конца, пытаясь представить, каким будет путь на эшафот. Он заслуживает нормальной жизни.

Жена навестила меня один раз, перед судом, – добавил Джейми. – Она мне не сочувствовала, да я особо и не ждал. Лишь бы она воспитала Томаса таким, чтобы он даже помыслить не мог о подобной жизни. Чтобы этого просто не могло быть. Вы когда-то пытались помочь моему отцу, мистер Холмс. Можете сделать то же самое для меня? Это последняя просьба приговоренного к смерти человека.

Холмс несколько минут смотрел на него, пока Морган наконец не потупил взор.

– То есть вы просите меня найти способ пристроить вашего сына, чтобы он получил образование, которого вы тогда были лишены?

Морган кивнул.

– А он так же талантлив, как и вы? – уточнил мой друг.

– Да, мистер Холмс, – с жаром заверил Морган.

Сыщик помолчал, о чем-то размышляя, а потом сказал:

– Сэр Уильям все еще принимает активное участие в судьбе молодых дарований. – Он умолк, а потом добавил чуть тише: – И он по-прежнему мой должник. Я сделаю все возможное.

Морган схватил его руку и сжал, и этот жест жутким образом напомнил мне тот давний день на платформе, когда его отец пожимал руку моего друга по той же причине.

– Спасибо! Спасибо, мистер Холмс! Это все, что мне нужно знать.

– Но как это осуществить? – спросил Холмс. – Я должен сам явиться к вашей жене? Она будет заинтересована в подобном развитии событий? Даст добро?

– Думаю, да. Когда она приходила после ареста навестить меня, я поведал о своих заключениях, в том числе рассказал и про упущенный шанс, который вы дали моему отцу, когда я был маленьким. Мы с ней оба знаем, что у ребенка исключительный талант, и всегда сходились во мнении, что его способности нужно развивать и поощрять. Она к вам прислушается. Ваше участие убедит ее, что здесь не замешаны подозрительные личности из моего прошлого.

Джейми рассказал нам, где живут жена и сын. Холмс встал и пообещал съездить к ним как можно быстрее. Казалось, в глазах Моргана светится какое-то новое умиротворение.

Когда мы собрались уходить, я поймал себя на мысли, что хочу побыстрее покинуть эту крошечную камеру, обитатель которой отсчитывал последние часы. Каковы бы ни были его преступления, меня грела мысль, что мы сможем помочь ему, облегчив его уход из жизни.

– И еще одна просьба, мистер Холмс, – сказал Морган, остановив нас, прежде чем мы успели постучать в дверь, оповестив дежурного о намерении уйти.

– Да? – повернулся к нему мой друг.

– Возможно, когда-нибудь… – начал Джейми, потом умолк, сглотнул и снова продолжил: – Когда-нибудь вы сможете проверить, как поживает мой сын, и, если получится, расскажете ему, сколько он значит для меня…

Холмс не успел ответить, а Морган продолжил:

– Не могли бы вы… поведать ему о нашей сегодняшней встрече, чтобы он считал, будто вы приходили расследовать обстоятельства дела? Не могли бы вы создать впечатление, что в моей вине все же были сомнения? Нет, не лгите ему, просто сделайте так, чтобы в душе у сына была хоть капелька веры в то, что его отец был хорошим человеком. Чтобы он пронес немного любви ко мне через годы…

Холмс ничего не ответил. Он постоял, глядя на умоляющую позу узника, который подался всем телом вперед в свете от свечи, и лишь потом тихо произнес:

– Хорошо, я смогу это сделать.

Я тоже кивнул. Морган слегка поклонился мне в ответ, и на его лице зажглась улыбка.

Мы с Холмсом вышли из камеры. На следующее утро Моргана казнили.

– Жизнь немилосердна, мой дорогой Уотсон, – заметил мой друг по дороге домой.

Вскоре мы должны были оказаться на Бейкер-стрит, в тепле и безопасности, с иллюзией того, что все зло этого мира осталось за дверью. Но я знал: мне потребуется много времени, пока ощущения от сегодняшнего визита и воспоминания о тюремной обстановке перестанут терзать мой разум.

– Вся жизнь качается на тоненькой нити, – продолжил Холмс. – Чуть подует ветер, и вот ее уже несет в какую-то сторону. Ветер сменит направление, и жизнь тоже меняет курс, и никогда не знаешь, когда она запутается окончательно, когда непоправимо оборвется, будучи связанной с непредвиденной судьбой.

Я не мог привести в ответ никаких доводов, поэтому просто молчал.

– А что если бы тогда Том Морган уничтожил карточку, как я ему велел? – задумчиво произнес мой друг. – Если бы жена не рассказала все людям Мориарти? Ведь жизнь Джейми Моргана могла сложиться совсем иначе! Скольких страданий можно было бы избежать.

После некоторой паузы я сказал:

– Я верю в то, что нужно активно искать положительные стороны. Да, ветра судьбы могут занести куда угодно, но нужно делать верный выбор в жизни, чтобы противостоять им. Джейми Моргану шанс поступить правильно выпадал несколько раз. К несчастью, он каждый раз ошибался. Однако в самом конце все же выбрал верный ход: обратился за помощью к вам, как когда-то его отец. Вы тоже сегодня сделали выбор, Холмс, – продолжил я. – Вы решили откликнуться на просьбу этого человека о помощи. Причем готовы не просто воспользоваться своим влиянием на сэра Уильяма, но и в некоторой степени перебороть ту злобу, которую мальчик мог бы питать к отцу, если бы не узнал о его чувствах. Я уверен, что это и есть тот выбор, который потихоньку меняет мир в лучшую сторону.

Мы несколько минут ехали в молчании, а потом Холмс наконец сказал:

– Возможно, Уотсон, возможно.

Остаток пути до дома мы не разговаривали.

 

Призраки Саттон-Хауса

В то утро я очень удивился, увидев, что Шерлок Холмс опередил меня и уже сел завтракать. Как правило, он любил поспать по утрам, если не был занят расследованиями. Зачастую в периоды вынужденного бездействия великий сыщик засиживался глубоко за полночь, играл на скрипке или ставил замысловатые химические опыты. Если же он занимался каким-то делом, то часто по ночам усаживался в кресло у огня и курил всю ночь напролет, выдвигая и отвергая различные версии, пока на него не снисходило просветление.

В то утро я знал наверняка, что мой друг бодрствовал ночью, поскольку сам я никак не мог уснуть и лишь забывался ненадолго. И всякий раз, выныривая из этого неглубокого сна, я слышал, как Холмс играет на скрипке Страдивари или же меряет шагами гостиную.

Я не пенял ему за бессонницу и не возражал против звуков музыки, которые доносились до моей спальни этажом выше. Мне было ясно: Холмс таким образом борется с призраками минувшего.

Мы только что закончили очень неприятное расследование в графстве Суррей, которое начиналось как дело о краже, но в итоге вылилось в кое-что похуже. Обстоятельства произошедшего оказались на редкость мерзкими.

Когда я спустился в гостиную, Холмс уже сидел за столом перед тарелкой с завтраком и наливал себе кофе.

– Доброе утро, Уотсон, – сказал он с наигранной веселостью. – Как спалось?

– Боюсь, не особо хорошо, – признался я. – И не из-за вашей скрипки – она не доставляет мне никаких неудобств. – Я помолчал и добавил: – Никак не могу забыть лицо той девушки.

Холмс выглянул в окно. По стеклу бежали струйки дождя.

– Боюсь, сегодняшний день не поможет изгнать из памяти наше недавнее расследование в Суррее, – заметил мой друг.

Я кивнул:

– Возможно, я запишу детали расследования. Нынче подходящая погода для того, чтобы сидеть весь день дома.

– Это точно, однако я, возможно, займусь кое-чем другим. В такое время лондонские преступники тоже предпочитают отсиживаться по домам, как и частные детективы и врачи, практически вышедшие в отставку. Можно найти злоумышленников среди им подобных у огонька в трактирах или за стойкой баров в разных концах города. Я предполагаю провести день в этой среде, прислушиваться к разговорам, пытаться уловить обрывки планов грядущих преступлений.

– Разумеется, замаскировавшись, – усмехнулся я.

– Конечно же. А теперь посмотрим. Кем стоит нарядиться? Портовым грузчиком или конюхом? Нет, думаю, сегодня я появлюсь в роли Лансинга, гангстера, который время от времени прохаживается по питейным заведениям Ист-Энда.

– Лансинг? – переспросил я. – Такой персонаж реально существует или это одна из ваших выдумок?

– Выдумка от и до, – ответил Холмс. – Я впервые вывел его на сцену в конце семидесятых, когда пытался добиться симпатии шайки Биннера. К счастью, Лансинга не оказалось в их тайном укрытии, когда туда явился Шерлок Холмс в сопровождении полиции и взял тепленькими Биннера и его подручных, которые в этот момент изучали свою добычу. Позднее я счел, что полезно время от времени, раз в несколько недель, выгуливать Лансинга то тут, то там, чтобы создавалось впечатление, будто он активно занят преступным промыслом. Люди Мориарти считали, что он в шайке Уиллетта, а люди Уиллетта в свою очередь полагали, что он под крылышком у профессора. Я же просто старался не доводить ситуацию до того, чтобы кто-то из них увидел в Лансинге угрозу.

К этому моменту я уже сел за стол и начал накладывать еду в тарелку. Я позвонил в колокольчик, чтобы подали еще кофе, и вскоре появилась миссис Хадсон, которая вместе с кофейником принесла еще и записку.

– Это доставили только что, – сообщила экономка моему другу, вручив ему записку и откланявшись.

– Спасибо, – бросил Холмс через плечо, отодвинув тарелку с нетронутым завтраком. Развернув листок, он быстро пробежал его глазами, а потом бросил на стол в моем направлении, провозгласив: – Вот вам и Лансинг.

Я понял, что он предлагает и мне ознакомиться с запиской, а потому взял ее со стола. Текст был написан на обычной дешевой бумаге, довольно тонкой, толстым пером, синими чернилами. Писавший толком не промокнул готовое письмо, в итоге на листке красовалась пара клякс.

– Правильный подход, Уотсон, – заметил Холмс. Я поднял глаза и вопросительно посмотрел на него. – В первые годы нашего знакомства вы бы тут же принялись читать, но теперь сначала изучаете бумагу, чернила и почерк. Пришли к каким-то выводам?

– Писал человек, ограниченный в средствах и достаточно безалаберный, причем записка составлялась в спешке. – Я взял конверт. Он был точно такого же качества с адресом, начертанным теми же чернилами и тем же почерком. – Больше ничего не могу сказать.

– Уотсон, вы смотрите, но…

– …не видите, – закончил я, теряя терпение. – Что же еще тут можно увидеть?

– Человек жует табак, как можно заметить по крупинкам, попавшим под уголок конверта там, где он его лизнул. Еще у него небольшой порез на пальце, судя по крошечному кровавому следу на бумаге рядом с подписью. Он левша – взгляните на наклон букв, – а еще он в подавленном состоянии духа, поскольку все строки, если смотреть слева направо, сползают вниз.

– Да, теперь, когда вы мне разъяснили, я тоже все это увидел. А сейчас прочту послание.

Записка была очень короткой, всего пара строк, и в ней говорилось: «Дорогой мистер Холмс, в воскресенье я заглянул к вам без предупреждения, и ваша экономка сообщила, что вы скорее всего вернетесь в Лондон только вечером. Мне нужно обсудить с вами срочное дело касательно покупки дома с привидениями. С вашего разрешения, я зайду сегодня в одиннадцать утра. С уважением, Рэймонд Торн».

Я поднял брови:

– Э-э-э… дом с привидениями?

Холмс хмыкнул:

– Обычно я стал бы ворчать, если бы мне предложили подобное дело, однако после недавних событий в Суррее столь причудливое дело вполне поможет нам восстановиться.

Я кивнул в сторону окна, за которым дождь полил еще сильнее:

– Похоже, Лансинг подождет встречи с друзьями еще пару дней.

– Думаю, вы правы, – согласился Холмс, поднимаясь из-за стола и направляясь в спальню.

Я закончил трапезу и уселся в кресло у камина, прихватив утренние газеты. Детали нашего недавнего визита в дом лорда Бреттона в графстве Суррей осветили лишь на одной из внутренних полос, не вдаваясь в подробности. Мне пришлось дважды прочесть короткую статейку, поскольку мысли мои то и дело обращались к событиям предыдущего уик-энда.

…Два дня назад, в субботу, инспектор Йол пригласил Шерлока Холмса, чтобы тот составил свое мнение касательно кражи в Литтон-Хаусе, большом загородном доме в Суррее, принадлежащем лорду Бреттону. Обычно б́ольшую часть года дом пустовал, там жил лишь сторож по имени Джонас. Однако этой весной из-за финансовых неурядиц лорд Бреттон был вынужден выставить на торги лондонский особняк, и семейство перебралось в Суррей, чтобы жить там постоянно. У лорда Бреттона с женой семеро детей, старшая из которых – дочь Эмили, а младшему, Патрику, всего девять лет, и он единственный отпрыск мужского рода.

Шестнадцатилетняя Эмили, бледная и тихая девушка, фактически стала младшим детям второй матерью. В этом возникла необходимость, поскольку леди Бреттон часто болела и иногда ей подолгу предписывался постельный режим.

Несколько дней назад экономка, которая приехала вместе с Бреттонами из Лондона, обратила внимание, что из большой гостиной исчезла одна картина. Холст был слишком громоздким, чтобы перевозить его туда-сюда, поэтому раньше, когда семья уезжала в Лондон, картина оставалась в Суррее и являлась фактически единственной ценной вещью во всем особняке.

Полотно относилось к малоизвестным работам кисти Джона Констебля. Хотя о его существовании знали немногие, оно стоило больших денег, особенно с учетом новой волны интереса к этому художнику. Холст был довольно крупный, примерно три на четыре фута, в вычурной деревянной раме, которая сама по себе являлась произведением искусства.

До обнаружения пропажи в столовую в течение нескольких дней никто не заходил, поэтому точное время кражи неизвестно. Помещение в последний раз использовали по назначению в прошлую субботу, когда семейство Бреттонов навестил бывший деловой партнер лорда, сэр Шеффилд Фрай, и остался пообедать. Сэр Шеффилд часто бывал в гостях в лондонском доме лорда, однако в загородное имение приехал впервые. В следующую среду утром обнаружилось исчезновение картины. Хозяева вызвали полицию, но никаких улик найти не удалось. А в четверг исчез юный Патрик. В пятницу к делу привлекли инспектора Йола, который послал за мной и Шерлоком Холмсом. Мы отправились в поместье в субботу, через неделю после того, как картину видели в последний раз…

От размышлений меня отвлек Холмс, который к этому моменту вернулся в гостиную. Я взглянул на часы: было почти одиннадцать. Тут зазвенел колокольчик у входной двери. Я сложил газеты и отложил их на пол возле кресла. Дверь гостиной открылась, и на пороге появились миссис Хадсон и наш гость.

Рэймонд Торн оказался высоким бледным мужчиной с редеющими русыми волосами, зачесанными поверх черепа в неуклюжей попытке прикрыть лысину. Пряди, уложенные поперек лба, были довольно длинными и без конца лезли в правый глаз, отчего Торн то и дело дергал головой, откидывая ее назад, чтобы поправить прическу. Пока мы с ним беседовали, я даже забеспокоился о его здоровье, поскольку такое постоянное движение головой могло вызывать повреждения шейных позвонков.

На госте был простой коричневый костюм, поношенный, но вполне презентабельный. Я заметил пачку жевательного табака, торчавшую из кармана жилета, и маленький порез на пальце левой руки, от которого и осталась крошечная отметина на записке к Холмсу. Холмс пригласил Торна сесть в плетеное кресло и поинтересовался, не хочет ли тот чая или кофе. Посетитель отказался, и тогда миссис Хадсон вышла из комнаты, затворив за собой дверь. Холмс уселся в свое кресло и повернулся лицом к клиенту:

– Итак, господин Торн, вы хотите проконсультироваться со мной по поводу какого-то дома с привидениями.

– Именно так, сэр, – подтвердил тот. Голос у него был писклявый и довольно раздраженный. Гость в очередной раз дернул головой и продолжил: – Мой кузен предлагает мне купить старый дом в восточной части города. Я в состоянии собрать нужную сумму денег, но для начала желаю разузнать, что за дом приобретаю. Ходят слухи, будто там обитают привидения, и, хотя я, разумеется, во всю эту чушь не верю, хотелось бы знать, во что я ввязываюсь.

– А кто ваш кузен? – спросил Холмс.

– Уолтер Мейсон.

– Банкир? – перебил я.

Холмс взглянул на меня, а потом снова обратил взор на Торна.

– Точно так, – подтвердил тот. – Думаю, вы недавно читали о нем. Как я понимаю, он попал в список кандидатов на получение почетного титула по случаю дня рождения королевы. Герой, можно сказать, поскольку сумел уладить проблему с французским кредитом в прошлом году. Я им очень горжусь. Увы, теперь я не так часто вижу кузена, поскольку он очень занят. Стыдно, ведь от всей нашей семьи остались лишь мы с ним. Родители умерли, ни у одного из нас нет братьев или сестер. Пару лет назад скончалась жена Уолтера, не оставив детей, а я и вовсе никогда не был женат.

Уолтер был так занят улаживанием проблем с французами, что мы с ним не общались несколько месяцев, а потому я крайне удивился, когда на прошлой неделе он прислал письмо, в котором просил приехать. Некоторое время мы предавались воспоминаниям, а потом он в лоб спросил, не хочу ли я купить дом.

– Да, давайте поговорим о доме, – произнес Холмс. – Что можете о нем рассказать?

– Уверен, вы о нем слышали. Этот дом известен в Лондоне, по крайней мере тем, что он значительно старше всех остальных здешних построек. Саттон-Хаус в Хэкни.

– Как же, – кивнул я, – на Хомертон-Хай-стрит. Несколько раз мне доводилось бывать в том районе.

– Мне тоже знакомо это место, – заметил мой друг. – Особняк эпохи Тюдоров; насколько я помню, один из старейших в Восточном Лондоне.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс, – подтвердил Торн. – Его построил в тридцатых годах шестнадцатого века кто-то из приближенных Генриха Восьмого, не помню точно, кто именно. В последующие годы особняк часто переходил от одного владельца к другому, в начале века там располагалась школа для мальчиков, а потом ее перестроили и открыли школу для девочек.

– А как здание оказалось в распоряжении вашего кузена? – спросил Холмс.

– Мне кажется, оно служило дополнительным залогом по кредиту, который не смогли выплатить. В итоге у кузена остался дом, который ему не нужен. Как я уже говорил, Уолтер обратился ко мне после многомесячного молчания и спросил, не хочу ли я приобрести здание в собственность. Понимаете ли, джентльмены, я давно лелеял желание открыть собственную школу, и кузен, разумеется, был в курсе моих устремлений. Зная историю здания, где раньше неоднократно размещались учебные заведения, он подумал обо мне. Я порылся в архивах и кое-что нашел об этом особняке, но меня обеспокоила его дурная слава. Его окрестили «домом с привидениями», поскольку в нем якобы неоднократно видели призраков. Лично я испытываю некоторые опасения касательно приобретения подобного здания и уж точно не хочу открывать школу в доме с привидениями. – Торн опять дернул головой, потом посмотрел на меня и снова на Холмса.

– Должен признаться, – сообщил прославленный детектив, – что не верю в привидения, о чем открыто заявляю. И мне не совсем понятна цель вашего визита. Я не собираюсь тратить время на то, чтобы доказывать существование привидений, но не намерен и опровергать его. Ведь даже отрицая наличие привидений в этом конкретном здании, я тем самым, получается, допускаю, что они могут-таки существовать где-то помимо Саттон-Хауса.

– Нет-нет, мистер Холмс, – сказал Торн, – я не требую ничего подтвердить или опровергнуть. Я лишь прошу вас присутствовать в тот момент, когда я лично буду осматривать здание. Стыдно признаться, но меня нервирует сама мысль о призраках, и мне кажется, что я не смогу отнестись к ситуации беспристрастно. Стоит мне зайти в этот дом, я наверняка надумаю себе всякого, начну слышать звуки, которых на деле нет, и видеть доказательства присутствия привидений, которые на самом деле будут плодом моего разыгравшегося воображения. Я лишь хочу, чтобы вы и доктор Уотсон, если он пожелает присоединиться, составили мне компанию, когда я буду принимать решение касательно дома. Ваша логика и научный скептицизм – то, что нужно, чтобы уравновесить мою вероятную склонность к панике.

– Когда вы хотите осмотреть дом? Прямо сейчас? – спросил Холмс, поглядев на дождь, который зарядил за окном пуще прежнего.

– Нет, не прямо сейчас, – поспешил успокоить его Торн, – а сегодня вечером, если это время вам подойдет. Я договорюсь о встрече с кузеном в десять вечера, а потом мы сможем несколько часов провести в здании, осматривая его на предмет всяких странностей. – Он замялся, а потом продолжил, но уже тише: – Насколько я понимаю, призраки, если все же допустить сам факт их существования, активизируются именно в темное время суток. – Гость смущенно посмотрел на нас с Холмсом через непокорную прядь волос, а потом откинул ее назад резким движением головы.

Мой друг взглянул на меня. В его глазах плясали веселые огоньки, но их мог заметить лишь тот, кто давно и хорошо знал прославленного гения дедукции.

– Ну что, Уотсон? – произнес он. – Составите нам компанию сегодня?

Я вздохнул, вспомнив о прошлой ночи, когда мне толком не удалось поспать, и ответил:

– Разумеется.

– Замечательно! – Сыщик поднялся с места. – Встретимся у самого здания, мистер Торн?

– Да, мистер Холмс. В десять вечера.

Мой друг проводил Торна до выхода. Когда наш гость вышел и затворил за собой дверь, Холмс прислонился к ней, слушая, как тот топает вниз по лестнице. Через мгновение до нас донесся звук хлопнувшей входной двери.

Знаменитый детектив пересек комнату, потирая руки:

– Простите, что я запланировал мероприятие, которое снова лишит вас сна, Уотсон. Возможно, вам стоит вздремнуть днем.

– А вы чем займетесь в это время? – поинтересовался я.

– Наведу справки. Как вы понимаете, я не привык принимать на веру истории, не получив подтверждения из независимых источников. А теперь посмотрим, что в моих записных книжках говорится про Саттон-Хаус. – Он достал одну из толстых тетрадей с полки у камина.

Я встал, пересек комнату и взглянул на улицу через оконное стекло, по которому бежали струйки воды. Как раз в этот момент Торн отошел от нашего крыльца, где укрывался от непогоды. У него не было зонтика, однако он решительно нырнул под дождь, направившись на юг в сторону Оксфорд-стрит. Мимо Торна проехали несколько экипажей, но наш клиент не предпринял попыток нанять один из них.

– Возможно, вам стоило обсудить с Торном размер своего вознаграждения, – заметил я. – Я так понимаю, что он даже не в состоянии взять кэб в такой ненастный день.

– М-м? – промычал Холмс, не отрываясь от своих записей. – Не удивлен. Состояние его обуви говорило об этом. Остается лишь догадываться, где он намерен раздобыть деньги на то, чтобы выкупить у кузена дом.

Я пожал плечами, а мой друг снова сел в кресло, положив на колени тетрадь, и принялся зачитывать:

– Саттон-Хаус построил в тысяча пятьсот тридцать пятом году сэр Ральф Сэдлер, который служил главным государственным секретарем при короле Генрихе Восьмом. В последующие годы особняк часто менял владельцев: его занимали ткачи, школьные директора и директрисы, священнослужители, купцы, торговавшие шерстью и хлопком, морские капитаны. Однако никакой свежей информации об этом месте я не вижу. – Холмс захлопнул тетрадь и сунул ее обратно на полку. – Нужно навести справки, – сообщил он, направляясь к двери, где закутался в пальто. Сняв с крючка любимую шапку с двумя козырьками, сыщик обратился ко мне: – Я планирую вернуться к ужину, а вы пока что поспите немного. Кто знает, сколько времени займет наша ночная экскурсия.

Он надел шапку и ушел. А я, оставшись в одиночестве, снова устроился в кресле, взял газеты с пола, куда бросил их перед визитом гостя, и вернулся к заголовкам сегодняшних статей. Однако, сколько я ни пытался забыться в хитросплетении интриг правительства, мысли мои то и дело возвращались к нашему новому клиенту и истории о доме с привидениями. Впрочем, дальнейшей пищи для размышлений над этим делом не было, а посему я скоро заходил в тупик и переключался на другую тему, которой снова неизбежно оказывались недавние трагические события в графстве Суррей.

Итак, в субботу инспектор Йол вызвал нас с Холмсом в дом лорда Бреттона. Сама по себе пропажа картины не представлялась полиции достаточно серьезным происшествием, чтобы потребовалось вмешательство великого сыщика. Однако учитывая исчезновение мальчика, дело принимало совсем иной оборот. Лорд Бреттон припомнил, что слышал о Холмсе в связи с другими расследованиями, и настоял на том, чтобы пригласить его. Моему другу уже доводилось раньше сообща работать с Йолом по нескольким мелким делам, а потому инспектор не возражал против его присутствия.

Йол встретил нас на вокзале и отвез в дом Бреттонов, по дороге обрисовав ситуацию. Мы добрались до Литтон-Хауса, старой живописной громадины в окружении широких полей и холмов. То тут, то там виднелись древние сельскохозяйственные постройки, которые добавляли прелести пейзажу. Однако при мысли, что здесь пропал ребенок, начинала пробирать легкая дрожь: словно смотришь на окружающую красоту будучи больным и мучаясь от жара.

В доме нас встретил лорд Бреттон с семьей. Мы выразили обеспокоенность происшедшим, после чего осмотрели обстановку, чтобы Холмс мог начать расследование. Первым делом мой друг изучил столовую, ворча, что здесь на прошлой неделе побывало слишком много народу. Еще Холмс обнаружил, что в столовой недавно открывали окно, что показалось нам важным, поскольку лорд Бреттон утверждал, что окна обычно закрыты, особенно летом: ветер дует чаще всего именно в этом направлении, в итоге пачкаются скатерти и шторы, не говоря уже о ценном холсте, который украшает столовую.

Что до юного Патрика, то никаких следов мальчика мы не нашли. В последний раз кто-то из слуг видел его в четверг утром, но исчезновение ребенка обнаружили только за ужином. Лишь когда сгустилась тьма, домашние действительно забеспокоились. Холмс допросил все семейство и прислугу, но больше никто ничего сказать о местоположении мальчика не мог. Инспектор Йол известил полицию в ближайших поселениях, чтобы искали подходящих под описание Патрика детей, но пока никаких новостей не поступало.

В субботу днем мы с Холмсом обсудили дело, и тогда я узнал о весьма сомнительном прошлом сэра Шеффилда Фрая. Лорд Бреттон считал его своим другом; впервые они встретились в лондонском клубе под названием «Нонпарель», а позднее стали партнерами в делах. Однако знаменитый детектив слышал о множестве весьма сомнительных предприятий, в которых участвовал сэр Шеффилд, включая несколько краж, мошенничество, а так же случай, имевший место на континенте, когда один из хулителей Шеффилда остался калекой на всю жизнь, поскольку ему в лицо плеснули кислотой.

В прошлом году оба они, и сэр Шеффилд и лорд Бреттон, оказались на грани разорения из-за неудачи в одном совместном коммерческом предприятии. Сэр Шеффилд, видимо, смог оправиться. Как выяснилось, именно он купил лондонское жилище своего делового партнера, чтобы Бреттоны смогли на вырученные деньги обосноваться в графстве Суррей.

Холмс с интересом отметил пункт в договоре на покупку дома, где говорилось, что сэр Шеффилд получает дом целиком, включая все, что находится внутри. В прошлый же уик-энд сэр Шеффилд приезжал в Суррей как раз для того, чтобы привезти платеж лорду Бреттону и тем самым закрыть сделку.

Мне тем временем было интересно понаблюдать за семейством Бреттонов, которые старались держаться молодцом. Холмс считал, что исчезновение Патрика как-то связано с пропажей картины, но пока не мог понять как и не мог этого с уверенностью доказать. Определенно ребенок пропал уже после того, как в среду обнаружилось, что полотна нет на месте. Но тогда в доме было полно полиции – вряд ли похититель мог проникнуть внутрь и забрать мальчика.

Лорд Бреттон пытался быть сильным в глазах домашних и часто во всеуслышание заявлял, что на картину ему плевать, лишь бы сын вернулся. Его жене дали успокоительное, и врач уложил ее в постель. За пятью младшими девочками присматривала старшая дочь, Эмили, которая стоически выполняла все необходимые действия, не поднимая глаз и погрузившись в размышления. Однако когда мне удавалось поймать ее взгляд, на ресницах поблескивали слезинки: она страдала, как и остальные.

В тот субботний вечер мы с Холмсом и Йолом вернулись в Лондон. В основном нас заботили вопросы касательно сэра Шеффилда…

Должно быть, я задремал, пока вспоминал события прошлой субботы, поскольку меня разбудил вопрос миссис Хадсон, готов ли я пообедать. Я подтвердил, что готов, обратив внимание, что дождь за окном, пока я спал, прекратился, и теперь день казался ясным и приятным.

Холмс вернулся, как и планировал, к ужину. Он пребывал в довольно хорошем расположении духа, но не пожелал поделиться никакими сведениями, а я знал, что лучше и не спрашивать. Мой друг переоделся в домашний халат и занялся какими-то опытами в своей миниатюрной лаборатории, которая располагалась в углу между камином и окном.

Позднее, за ужином, сыщик ни разу не упомянул ни о проблеме Торна, ни о грядущей экспедиции в Саттон-Хаус. Насколько я помню, он все время разглагольствовал о взаимосвязи нездоровой увлеченности всякими заумными проблемами теоретической математики и тем неуважением, которое неизбежно начинает испытывать к обычным среднестатистическим людям человек с подобными пристрастиями. Поняв, что речь идет о профессоре Мориарти, я тоже подключился к беседе и привел пару собственных примеров, в которых фигурировали знакомые мне светила медицины: они так увлекались сухими фактами касательно функций человеческого организма, что перестали воспринимать пациентов как личностей, видя в них скорее механизмы, которые надо подлатать, пока они окончательно не сломались.

В девять вечера Холмс взял несколько потайных фонарей и поставил их у двери, затем зашел в спальню и через пару минут вернулся, уже переодевшись, готовый отправиться на нашу ночную экскурсию, – как, впрочем, и я. От моего спутника не укрылось, что я поигрываю револьвером в кармане, но он ничего не сказал, пока мы надевали пальто и шляпы.

Экипаж вез нас по промозглым и сырым лондонским улицам. После сильных дождей, которые лили всю прошлую ночь и утро, воздух стал довольно влажным, и как только к вечеру температура упала, влага превратилась в густой туман. Но этот туман разительно отличался от смога, который регулярно окутывал Лондон, вызывая удушье у стариков и астматиков. Сегодняшний туман был куда чище, хотя тоже не доставлял удовольствия из-за сырости и холода, которые он нес с собой.

Мы добрались до Хэкни ближе к десяти. Кучеру пришлось ехать очень медленно из-за тумана, но обошлось без происшествий, поскольку этим вечером движение на улицах города было не особенно оживленным. Экипаж подъехал к дому и остановился. Мы вышли, Холмс расплатился с кэбменом, и тот подстегнул лошадь. Оставшись одни, мы сначала осмотрели дом с близкого расстояния, задрав головы, а потом отошли чуть подальше по пустой улице для лучшего обзора. Пока что никаких следов нашего клиента или его кузена не наблюдалось.

В доме было три этажа, все облицованы красным кирпичом. Среди дымоходов возвышались башенки странной формы, а вдоль всего фасада виднелось множество окошек разного размера на разной высоте, из-за чего возникало ощущение нелепой асимметрии. В целом сооружение выглядело массивным и словно бы нависало над нами. Свет в окнах не горел, но мне показалось, будто изнутри за мной кто-то наблюдает, и я невольно вздрогнул. Поставив фонари на мостовую рядом с собой, Холмс посмотрел на меня, потом снова на дом.

– Говорил сегодня с Элтоном Пиком, – сообщил он. – Дом и правда пользуется дурной славой.

Я пару раз встречался с Пиком в ходе расследований Холмса. Он был частным спиритуалистом – наподобие Холмса, только в отношении паранормальных явлений. Специализировался он на изучении домов, населенных призраками, и за годы работы накопил обширную базу знаний. По-своему он старался быть объективным, но вообще-то чаще развенчивал истории о привидениях, чем доказывал их.

Хотя мы с Холмсом не большие любители историй про привидений, но оба мы уважали Пика, пусть и не были согласны с ним. Если уж мой друг обратился к столь известному специалисту за консультацией и тот подтвердил необычную репутацию Саттон-Хауса, тогда, возможно, мрачные предчувствия, которые я испытывал, глядя на темный дом, не были совсем уж безосновательными.

Я спросил Холмса, узнал ли он какие-то подробности о привидениях, населяющих здание, но прежде чем он успел ответить, нашу беседу прервал звук торопливых шагов на улице. Через мгновение из тумана вынырнул наш клиент, оказавшись в пятне света от газового фонаря, под которым мы стояли.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, рад вас видеть. – Торн бросил взгляд на внушительный старый дом. – Да уж, легко поверить россказням про это место. Особенно такой ночью, как сегодня.

– Точно, – ответил детектив. – На самом деле я сегодня навел кое-какие справки, и создается впечатление, что ваши опасения имеют кое-какую почву.

Торн перевел взгляд с Холмса снова на дом. От внезапного поворота головы волосы снова свалились ему на глаза. Интересно, подумал я, почему бедняга не носит шляпу. Торн привычно дернул головой, водворяя непослушную прядь на место.

– И что же вы узнали, мистер Холмс? – с тревогой спросил он.

– Давайте обсудим это внутри, – предложил знаменитый сыщик. – Если только вы не хотите подождать своего кузена.

– Ох, Уолтер не сможет к нам сегодня присоединиться, – ответил Торн. – Около часа назад я получил от него записку. Какие-то срочные дела. Он очень извинялся, уверял, что мечтал бы участвовать в нашей вылазке, однако мы можем осмотреть здание и без него. – Снова дернув головой, Торн добавил: – Он очень хотел с вами познакомиться, мистер Холмс.

Наш клиент проводил нас вверх по небольшой лесенке, где пару минут рылся в карманах, а потом выудил огромный старомодный ключ и неуклюже сунул его в замок в правой части двери, которая была скрыта в темноте. Через мгновение раздался щелчок, и дверь открылась.

Изнутри на нас повеяло холодом и сыростью. Поток воздуха обдал нас и растворился в тумане. Торн оглянулся на нас через плечо, бросил: «с Богом!» – и шагнул через порог. Мы с Холмсом последовали за ним. Фонари в руках Холмса покачивались и тихонько звякали, сталкиваясь.

Мы оказались в прихожей, где сохранились остатки мебели, которая скорее подошла бы для гостиной. Мы медленно осмотрелись. Я поплотнее закутался в пальто: здесь было прохладно, но, по крайней мере, приятно было выбраться из уличного тумана, который так и норовил пробраться под одежду. Стоило нам оказаться внутри, и дом перестал казаться таким уж угрожающим: обычное очень старое здание, брошенное и всеми забытое. При этом внутри не пахло плесенью, да и полы под нашими ногами казались довольно крепкими.

– Рад, что вы додумались захватить фонари, – шепнул Торн. – У меня их просто нет в хозяйстве. Я забыл упомянуть об этом утром, а газового освещения, боюсь, в доме нет. Но, может, удастся найти свечи.

– Думаю, в этом нет необходимости, – сказал Холмс. – Лучше всего проводить наше расследование в темноте. – Он повернулся к двери, которая вела в дальние помещения и спросил: – Вам знакомо расположение комнат? Что можете сказать?

– Это довольно любопытное место, джентльмены, – ответил Торн, дергая головой. Он по-прежнему говорил шепотом, поэтому я подошел поближе, чтобы расслышать. – Изначально здесь было единое пространство, которое включало и соседний дом, но в какой-то момент флигели разделили, и теперь каждый приобрел индивидуальный внешний вид. Эту часть облицевали кирпичом, после чего она стала разительно отличаться от соседней. В доме три этажа, есть маленькая домовая часовня, в которую можно попасть из смежной комнаты. Внизу имеется внутренний дворик. Самое странное, что дом в итоге не имеет квадратной планировки, скорее это хаотичное сочетание немыслимых углов и комнат, которые расположены довольно причудливым образом, так что вся постройка напоминает трапецию, собранную из коробок. На первом этаже около шести комнат разного размера и формы, которые беспорядочно теснятся вокруг дворика. Два верхних этажа имеют зеркальную планировку. Хотелось бы винить в столь безумных формах отсутствие зодческой практики у наших предков: они будто достраивали элементы по мере необходимости, собирая дом, как лоскутное одеяло. Однако другие здания той же эпохи не могут похвастаться столь странной геометрией. Впрочем, что бы ни говорили об уникальной форме строения, оно довольно крепкое.

Холмс прошелся туда-сюда и в итоге согласился:

– Да, крепкое. Удивительно даже, что оно сохранилось в таком хорошем состоянии. – Он кивнул в сторону двери: – Может, посмотрим остальные помещения?

– Погодите, – сказал Торн. – Вы упомянули, что наводили сегодня справки и обнаружили какие-то сведения, которые подтверждают мои опасения. Умоляю, расскажите, что вы выяснили!

Сыщик вернулся на середину комнаты. Он поставил фонари на пол, достал спичку и зажег один из фитилей, а сам начал говорить:

– Я встречался с нашим с доктором Уотсоном знакомым. Мистером Элтоном Пиком. – Мой друг подождал, не мелькнет ли на лице Торна понимание, однако тот, видимо, не знал имени спиритуалиста. – Это эксперт по привидениям и прочей нечисти. – Холмс вкратце рассказал о некоторых расследованиях Пика, включая загадку Бартон-Хилла, когда мы с прославленным детективом тоже помогали исследовать зловещую лестницу, а потом продолжил: – Наверное, мистер Пик лучше подошел бы для подобного осмотра.

– Нет, – ответил Торн, – мне нужен объективный свидетель, а мистер Пик, судя по вашему рассказу, способен с излишней готовностью принять любую версию, если вы понимаете, о чем я. Его присутствие здесь лишь распалило бы мою панику.

– Тем не менее… – начал Холмс, а потом сделал паузу, чтобы поставить первый фонарь и зажечь второй. – Итак, в последние лет пятьдесят или около того Саттон-Хаус действительно приобрел репутацию дома с привидениями. По словам доктора Пика, это знают все, кому приходилось здесь по какой-то надобности бывать.

Холмс принялся зажигать третий фонарь, а Торн мотнул головой:

– Продолжайте!

– Призраки дают о себе знать несколькими способами, – сообщил мой друг. – Время от времени что-то стучит по стенам; звук доносится из столовой, которая, как я понимаю, находится на этом же этаже, на противоположной стороне здания. Наверху слышали женский плач; кроме того, иногда на лестнице вдруг становится очень холодно, а в одной из спален якобы двигается мебель. Легенда гласит, что в комнате на втором этаже умерла при родах какая-то женщина. Там же есть большая комната и смежная с ней маленькая, где регулярно происходят всякие необычные вещи. Поподробнее расскажу попозже. На третьем этаже тоже регулярно видят призрак некой дамы; Пик не в курсе, та же это женщина или уже другая. Поступали сообщения о каких-то «синих дамах» и «белых дамах», о том, что двери сами по себе открываются и закрываются, а вещи двигаются.

Я огляделся, но мебель в комнате не шевелилась. В доме стояла тишина; не доносилось никаких звуков, даже с улицы, однако это и не удивительно: мало кто выбрался из теплых жилищ в такой туман.

– На первом этаже, как я уже говорил, – продолжал сыщик, – есть большая комната, стены которой украшены деревянными панелями с изображениями собак.

– Да, я видел эти панели во время своего первого визита, – подтвердил Торн. – При дневном свете. Довольно красивые и в отличном состоянии, как и остальная часть дома.

Холмс кивнул и пояснил:

– По словам Пика, их установили в середине шестнадцатого века, после того как дом от своего первого владельца перешел к торговцу шерстью и хлопком по имени Джон то ли Матчел, то ли Митчел. Видимо, он страстно любил собак, даже изобразил их на своем фамильном гербе. Пик и его знакомые уверены, что собачий лай до сих пор можно услышать в этой комнате, а еще кто-то будто скребет стену изнутри. Также здесь периодически слышен чей-то шепот, как и в той маленькой комнатке, примыкающей к большой, которую я уже упоминал. Временами в посетителей внезапно летят маленькие камушки, которые материализуются словно бы из воздуха.

Я невольно вздрогнул, но взял себя в руки, чтобы мое состояние не заметил гений дедукции, который стоял неподвижно, держа в руках третий фонарь и пристально глядя на нас. Через мгновение Торн заговорил:

– Похоже, что тут у каждого этажа своя история. А что вы скажете по поводу часовни, мистер Холмс? Там тоже появляются призраки?

– Подчеркиваю, что я не верю в призраков, мистер Торн, – заметил мой друг. – Я просто пересказываю вам истории об этом доме, которые собрал мистер Пик. Да, касательно часовни тоже существует своя легенда. Якобы там обитают привидения двух мужчин, заклятых врагов, схлестнувшихся в вечном бою. Их злоба буквально пропитывает помещение, а иногда сражение просачивается и во внешний мир. – Он помолчал, а потом добавил с легкой улыбкой: – Конечно, если верить Элтону Пику. – Сыщик качнул головой в сторону двери, которая обрамляла непроглядную тьму: – Изучим дом?

Мы с Торном наклонились и взяли по фонарю. Я выкрутил фитиль на максимум и двинулся вслед за Холмсом в темную комнату. Однако когда мы попали внутрь, оказалось, что здесь вовсе не так темно, как мне казалось. По правую руку от нас виднелись окна, которые выходили во двор, как и говорил Торн, а слева был коридор, откуда ступеньки спускались вниз, во тьму.

– Это лестница в часовню, – объяснил наш клиент и пошел в ту сторону, но Холмс остановил его, сказав, что стоит сначала обследовать весь дом, на что Торн ответил: – Не возражаю, мистер Холмс. Судя по легендам, в этой комнате довольно часто видят привидений – если они здесь вообще есть. Может, мы проведем здесь чуть побольше времени, когда осмотрим все здание.

Мы прошли в длинный коридор, тянувшийся вдоль дальней стены дома. В свете фонарей окна казались черными квадратами. Холмс предложить чуть убавить освещение, чтобы глаза привыкли к темноте. Мы так и поступили, и вскоре я стал различать свет, который проникал через окна по обе стороны комнаты, выходившие в сад за домом и во внутренний дворик. В дальнем конце коридора виднелась дверь в еще одну комнату. Судя по остаткам мебели, это как раз и была та самая столовая, о которой говорил Холмс. Он поднял руку на мгновение, мы остановились и прислушались. Я ничего не заметил, но через несколько минут, когда я уже собирался сдвинуться с места, Торн внезапно прошептал:

– Вы слышали это?

В его голосе зазвучали нотки страха, и на секунду холодок побежал и по моей спине, пока я старался различить хоть что-нибудь, что бы это ни было. Торн наклонился вперед и снова дернул головой. В мертвой тишине шорох его пальто показался особенно громким.

– О чем речь? – спросил Холмс, медленно поворачивая голову то в одну сторону, то в другую; при этом он неосознанно воспроизводил характерное движение профессора Мориарти, делавшее того похожим на рептилию.

– Стук! – заявил Торн. – Я слышал стук. А вы?

– Нет, – сказал Холмс.

Я покачал головой, когда Торн обратил на меня вопросительный взгляд. Торн выпрямился и попытался расслабиться.

Холмс провел нас из этой комнаты в следующую. Мы двигались по периметру здания против часовой стрелки. Вдруг Торн вскрикнул:

– Вот! Я снова слышал этот звук!

Мы опять постояли несколько минут на месте, а потом знаменитый сыщик решительно двинулся вперед:

– Если тут даже что-то есть, и это что-то пытается привлечь наше внимание, то оно будет вести себя еще настойчивее по мере нашего продвижения.

Позади осталась еще пара пустых комнат, и в итоге, сделав полный круг, мы снова очутились там, откуда начали. Холмс без остановки начал подниматься по лестнице на следующий этаж. На ступеньках я припомнил слова моего друга про зоны, где ощущается холодный воздух. Я уже и без того замерз, и мое воображение попыталось убедить меня, что я чувствую прикосновение пролетающего мимо призрака, но всему виной была лишь узкая и довольно крутая лестница. Через минуту мы очутились на втором этаже. Я понял, что имел в виду Торн, говоря о том, что планировка верхних этажей зеркальна. Пока мы шли из одной комнаты в другую, я обнаружил, что расположение и странная форма комнат точь-в-точь те же, что и этажом ниже, правда, обставлены помещения иначе: здесь было куда больше мебели во вполне сносном состоянии. Мы снова обошли все комнаты против часовой стрелки, начав с некоего подобия кабинета, который находился сразу у лестницы.

– Должно быть, это та самая комната, где, по мнению Пика, умерла во время родов женщина, – сказал Холмс, оглядываясь. – Тут нам должны встретиться зоны холодного воздуха, а еще голоса и движущиеся предметы. Давайте побудем здесь несколько минут, подождем, не увидим ли чего-то. Закройте, пожалуйста, заслонки на фонарях.

Некоторое время мы провели в темноте. Помещение погрузилось в полный мрак, поскольку на окнах висели плотные портьеры. Я почувствовал, что Холмс аккуратно передвигается по комнате.

– Вы что-нибудь замечаете, мистер Торн? Уотсон? – спросил он нас.

Я собирался было подать голос, как вдруг раздался страшный шум. Торн закричал, потом послышался глухой удар. Я быстро открыл дверцу на фонаре и увидел, что наш клиент распростерт на полу, а над ним склонился мой друг, который подает ему руку.

– Приношу свои извинения, мистер Торн! – воскликнул он. – Я споткнулся и налетел на вас. Вы целы?

Торн перекатился на бок, а потом поднялся на колени. Сыщик помог ему подняться и отряхнуться, а потом велел мне:

– Уотсон, найдите наши фонари, пока мы не устроили тут пожар.

Я быстро посмотрел по сторонам и увидел, что оба фонаря валяются неподалеку. Когда я пошел в том направлении, свет от моей лампы странным образом преломлялся. Я наклонился поднять фонари, и тут Холмс, похоже, снова потерял равновесие и свалился на Торна, который слегка пошатнулся, но удержался на ногах и поддержал моего друга, не дав ему упасть.

Прославленный детектив расхохотался, причем смех его в темной зашторенной комнате звучал неестественно громко.

– Прошу меня простить, мистер Торн! Если тут и живут духи, то, боюсь, их немало повеселила моя неуклюжесть.

Наш клиент с недовольным видом одернул пальто. Видимо удовлетворившись тем, как оно сидит, он провел руками по волосам, которые совершенно разлохматились и тонкими прядками свесились на лицо.

– Да ничего, мистер Холмс, – процедил он. – Наверное, надо оставить фонари открытыми, по крайней мере, если вы намерены двигаться.

– Согласен, – кивнул сыщик. – Раз уж здешней магии сегодня пришел конец, может, перейдем в другие помещения?

Мы прошли через множество разных комнат, прислушиваясь в каждой, но так ничего и не слышали. Лучики наших фонарей из-за тумана на улице рассеивались, создавая ощущение, что дом отрезан от внешнего мира. Через окна, которые выходили во двор, проникало еще меньше света, поскольку туда туман не пробрался. Экскурсия закончилась на втором этаже в большой комнате. При свете фонарей мы изучили деревянные панели с любопытными резными изображениями собак. Это было обиталище купца, торговавшего шерстью и хлопком, но он жил здесь больше трех сотен лет назад, так что, кроме резьбы, ничто о нем уже не напоминало.

Холмс зашел и в смежную маленькую комнату. Я заглянул в нее с порога, но там особо не на что было смотреть. Внезапно я услышал, как Торн удивленно присвистнул за моей спиной. Я повернулся и увидел, что наш спутник смотрит на меня с ужасом. Холмс тоже выскочил к нам с вопросом:

– Что случилось?

– Я слышал их, – прошептал Торн. – Я слышал собак! Они внутри стен. Сначала скреблись, а потом одна начала скулить. Я слышал!

Мы с Холмсом переглянулись:

– Мы ничего не слышали, мистер Торн.

– Может быть, это ветер… – начал было я.

Мой друг покачал головой и кивнул в сторону окна:

– Нет никакого ветра, старина. Посмотрите на туман. Он не движется. Ветер его не сдувает.

– Я слышал! – упрямо повторил Торн. – Я клянусь… – Он замолчал, а потом сказал: – Вот опять! Вы тоже слышали? Должны были слышать! – Он подошел поближе и вскинул голову: – Скажите, что слышали!

Я мягко положил руку ему на плечо:

– Возьмите себя в руки, мистер Торн.

Он дрожал, как взмыленная лошадь.

– Вы думаете, я сошел с ума, но я правда их слышал!

Холмс вдруг ойкнул, быстро прижав руку к щеке. В тот же миг я услышал, как рядом с ним упало на пол что-то маленькое.

– Что случилось? – спросил я.

– Меня что-то ударило по лицу, – заявил Холмс, убирая руку.

Я подошел поближе и увидел красный след на его щеке пониже правого глаза. Торн проскочил мимо нас, подняв фонарь. Он наклонился, а потом распрямился и посмотрел на нас со странным выражением.

– Камни, – прошептал он. – Несколько маленьких камешков. Вроде гальки.

– Это та самая комната, где камни появляются прямо из воздуха! – ахнул я.

Я осмотрел пол, а потом поднял один из обломков. Всего их было три: маленькие, бесцветные камешки неправильной формы, какие можно найти на любой улице города.

– Вообще-то, – хладнокровно заметил сыщик, – камни материализуются из пустоты в маленькой комнате по соседству, однако я стоял лицом как раз в ту сторону. Думаю, камни могли бросить мне в лицо оттуда. – Он быстро подошел к двери, заглянул в нее и сообщил: – Пусто!

Торн переводил взгляд с меня на Холмса, а потом уставился на дверь.

– Надо убираться прочь отсюда! – пролепетал он.

Я протянул камни Холмсу, но тот быстро покачал головой и отвернулся. Тогда я сунул трофеи в карман, и мы с другом последовали за Торном, который уже ждал нас у лестницы, ведущей наверх. Мы изучили третий этаж, но ничего сверхъестественного не обнаружили. Однако Торн, похоже, с каждой минутой все больше приходил в возбуждение. Он размахивал фонарем в разные стороны, словно пытаясь поймать что-то, пока оно не успело спрятаться. В одной из комнат Холмс сообщил, что именно здесь видят призраки женщин. Торн ничего не сказал, просто пересек комнату не останавливаясь. Если честно, почти весь этаж мы прошли без остановки.

На лестнице наш клиент оглянулся, чтобы удостовериться, что мы идем следом, а потом начал спускаться. Он добрался до площадки второго этажа и продолжил двигаться вниз, но на полпути вдруг вскрикнул и повалился назад, сев на ступень прямо под ногами Холмса, идущего следом. К счастью, детектив успел притормозить, а не то споткнулся бы о его тело и пролетел кубарем остаток лестничного пролета.

– На меня налетел порыв ветра, – простонал Торн, обхватив руками свою тощую грудную клетку. – Вы почувствовали? Вдруг стало так холодно, словно меня насквозь продул ледяной вихрь.

Холмс помог бедняге подняться.

– Я ничего не ощутил, – бросил он. – Однако, может быть, вы более чувствительны к такого рода вещам, чем мы с Уотсоном.

Торн повернулся и посмотрел снизу вверх на гения дедукции, зажмурившись от света наших фонарей.

– То есть вы все-таки верите, что здесь что-то есть, мистер Холмс? – Он перевел взгляд на меня. – И вы, доктор Уотсон? Вы тоже верите?

– Скажем так, я пока что… не пришел ни к каким выводам, – расплывчато ответил Холмс. – Давайте посмотрим, что произойдет дальше. – Он вытащил часы. – Уже начало двенадцатого. Предлагаю подождать, не случится ли еще чего-нибудь.

Торн кивнул и выпрямился:

– Да, конечно! Как минимум до полуночи! Говорят, в это время духи особенно активизируются. – Он глубоко вздохнул, а потом сказал: – Может, нам стоит подождать в часовне? Вы же говорили, мистер Холмс, что с тамошними призраками связаны… самые жестокие легенды. Вечная борьба, как вы это назвали. Может быть, там мы увидим достаточно, чтобы вы смогли сделать какие-то выводы. Хотя признаюсь, – продолжил он, – мои собственные ощущения практически убедили меня, что покупать дом не стоит.

Мы пересекли прихожую и через примыкающую к ней комнату снова добрались до лестницы, которая вела в подвал, в часовню. Холмс вызвался идти первым, раскрыв при этом дверцу своего фонаря на максимум. В ярком свете мы видели побеленные стены по обе стороны узкой лестницы. Торн шел следом за сыщиком, а я замыкал цепочку.

Площадь помещения, в которое мы спустились, составляла около полутора квадратных метров. Оно оказалось на удивление тесным; потолок с поперечными деревянными балками, которые поддерживали пол этажа над нами, нависал буквально над головой. Стены, покрашенные той же белой краской, как и лестница, на ощупь были такими же шершавыми. На дальней стене виднелось несколько зарешеченных окон, прорубленных практически под потолком часовни. Внутри стояло несколько грубо сколоченных деревянных лавок и табуретов, очень старых на вид: видимо, эту мебель использовали, когда помещение играло роль места для молитв. Мы постояли молча пару минут, а потом Холмс спросил:

– Что-нибудь чувствуете, мистер Торн?

– Пока нет, – ответил тот с сомнением. – Мне холодно, хотя не так, как на лестнице… Но тут тоже что-то есть. Какая-то злоба… – Он осекся.

Холмс пододвинул скамейку к стене, так, чтобы ее не было видно с лестницы, уселся лицом к входу и закрыл дверцы фонаря, из-за чего вокруг него сгустилась тьма.

– Предлагаю подождать тут, – произнес он. – До полуночи не так и долго. Может, что-нибудь увидим.

Я устроился на другом конце скамейки и тоже закрыл створки фонаря. Торн посмотрел на нас, затем на лестницу, словно размышляя, не пора ли удрать отсюда, но в итоге подвинул табурет к лестнице напротив окон и тоже уселся, погасив свет.

Казалось, тьма поглотила нас, но постепенно глаза привыкли к слабому освещению, которое пробивалось через окна над нашими головами. Частично их загораживали деревья, которые росли около дома, заслоняя свет уличных фонарей. Судя по рассеиванию света, туман никуда не делся, а то и сгустился с тех пор, как мы приехали.

Во время ожидания я размышлял над поведением Холмса. Он молча сидел рядом с отсутствующим видом, как часто поступал в подобных ситуациях. Я знал, что днем он наводил справки и наверняка успел проконсультироваться не только с Элтоном Пиком. Казалось, прославленный детектив, оказавшись в доме, готов был допустить, что тут происходит что-то странное. Однако я знал, что он ни в коем случае не поверил бы в существование призраков, особенно на основании столь шатких улик, как реакция мистера Торна на его же субъективные ощущения.

Подозрения, что Холмс ведет свою игру, у меня появились уже в тот момент, когда мой друг отказался изучить камешки, которые упали тогда на пол в комнате наверху. Его явно куда больше интересовала реакция Торна на случившееся, а не предмет, который якобы появился из потустороннего мира. Я был начеку, поскольку подозревал, что в полночь наступит развязка ситуации.

Тем временем Торн волновался все сильнее. Я слышал, как он ерзает на скамейке; дыхание его участилось и стало громче. В темноте я не видел его лица, но различал темную фигуру и чувствовал, что он то и дело вскидывает голову с нарастающей тревогой.

Ожидание затягивалось, и я задумался о своем, хотя полностью отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, и готов был при необходимости вскочить в любую секунду. Мне вспомнилось утро воскресенья в графстве Суррей, чуть больше тридцати шести часов назад, когда мы с Холмсом и инспектором Йолом вернулись в дом Бреттонов…

Мы прибыли утром в воскресенье. Холмс был бледен и угрюм; таким я его даже не видел прежде. Рядом с ним сидел инспектор Йол, сжав губы, так что они превратились в тонкую ниточку. Мы ждали в гостиной лорда Бреттона и его старшую дочь Эмили.

Когда появились хозяева, Йол пересек комнату по направлению к ним, а Холмс сразу заявил:

– Лорд Бреттон, боюсь, у меня для вас ужасные новости.

Йол остановился рядом с Эмили, которая посмотрела на него, а потом взволнованно перевела взгляд на знаменитого детектива. Лорд Бреттон привстал с кресла, куда едва успел опуститься, а потом снова обмяк и прижал руку ко лбу:

– Патрик?

– Мне очень жаль, сэр, – произнес Холмс. – Ваш сын мертв.

Всхлипнув, лорд Бреттон упал в кресло и спрятал лицо в ладонях. Он горько разрыдался, а потом принялся блуждать взглядом по сторонам с потрясенным видом. Эмили по-прежнему неотрывно смотрела на Холмса, казалось не замечая, как рука Йола легла ей на предплечье. Я подошел к своему другу. Он нервно закурил сигарету, и я понял, что он расстроен куда больше, чем готов признать.

– Мы вчера выследили сэра Шеффилда, – пояснил Холмс. – Он был в своем клубе. Мы блефовали, намекая, что нам известно куда больше, чем мы на самом деле знали на тот момент, и в итоге довольно быстро нам удалось выудить из него необходимую информацию. Так вот, посещая ваш лондонский дом, он втайне крутил роман с Эмили. – Сыщик повернул голову и посмотрел в глаза девушке, которая внимательно ловила каждое его слово. – Не потому, разумеется, что он любил ее. Просто Фрай играл с ней, раз уж подвернулась такая возможность. – Тон Холмса стал жестче, а Эмили вздрогнула, как от боли. – Сэр Шеффилд винил вас в финансовой катастрофе, которая чуть не потопила вас обоих в прошлом году. Когда вы попросили его выкупить лондонский дом, чтобы получить деньги на обустройство в загородном поместье, он понял, что можно обобрать вас до нитки, и подписал контракт с условием, что все содержимое дома тоже переходит к нему. Разумеется, бывая у вас в гостях, он знал о том, что в Суррее имеется полотно Констебля. В прошлую среду он специально приехал взглянуть на картину, и она не обманула его ожиданий. А с учетом карточных долгов, которые ему нужно было погасить в течение следующей пары недель, Фраю казалось, что возможность ниспослана ему Небесами. Он договорился с Эмили о том, чтобы перевезти картину в лондонскую резиденцию, а он впоследствии сделал бы вид, что она там всегда и висела. Эмили подтвердила бы его заявление о том, что картина входит в число прочих предметов, купленных вместе с домом. Мошенник считал, что сможет и дальше держать Эмили на коротком поводке, пичкая обещаниями любви, и в итоге личность вора так и не установят. И даже если установят, то не станут выносить сор из избы.

Он умудрился уговорить вашу дочь пойти на кражу. Эмили выкинула картину из окна столовой вечером во вторник, потом закрыла ставни, вышла наружу и отнесла полотно в заброшенный амбар на довольно приличном расстоянии от дома, где спрятала полотно в подвале. Видимо, этот подвал Эмили обнаружила, когда самостоятельно изучала поместье. В четверг она выскользнула из дома, намереваясь встретиться с сэром Шеффилдом, чтобы передать ему картину, но не знала, что за ней наблюдает юный Патрик, который отправился следом за сестрой.

В этот момент в комнате воцарилась тишина. Лорд Бреттон со все большим ужасом слушал рассказ Холмса. Эмили вжалась в кресло, а Йол все так же стоял подле нее, положив руку на плечо девушки.

– Все это мы узнали вчера вечером от сэра Шеффилда, – продолжил мой друг. – Он признался, что в четверг получил картину. Разумеется, ее не нашли во время обысков за день до этого, поскольку полицейские осмотрели старый амбар лишь мимоходом, а о существовании подвала вообще не знали, поскольку потайную дверцу Эмили замаскировала соломой, когда прятала картину. Итак, сэр Шеффилд и Эмили встретились в условленном месте, где девушка ждала его с картиной рядом с открытым подполом. Забирая холст, сэр Шеффилд с ужасом услышал голос Патрика через щель в стене, сквозь которую мальчик все это время наблюдал за происходящим. Видимо, он понял, что происходит, и пригрозил всем рассказать, где находится картина. Эмили велела сэру Шеффилду уходить, сказав, что сама разберется с братом. Фрай с девушкой вышли из амбара, и сэр Шеффилд вместе с картиной побежал в рощу неподалеку, где оставил двуколку, а Эмили поймала братишку, который все еще торчал у стены амбара.

По словам сэра Шеффилда, он не знает, что случилось дальше, поскольку вскоре выехал на дорогу, после чего привез картину в лондонский дом, где мы ее обнаружили, – она висит там и сейчас. Фрай намеревался оставить ее у себя и притвориться, что она всегда находилась в лондонском особняке, а Эмили готова была лжесвидетельствовать в пользу его версии. Он клянется, что не знает о дальнейшей судьбе мальчика.

Эмили подалась вперед, закрыв лицо руками, а потом села прямо; глаза ее увлажнились, капельки слез блестели на ресницах. Я видел ее горе и раньше: она действительно оплакивала своего исчезнувшего брата, как я и думал, – но по иной причине.

– Несколько минут назад мы побывали в заброшенном амбаре, – неумолимо продолжал сыщик. – Дверца в подвал была закрыта и завалена соломой, чтобы ее не смог найти никто, кроме тех, кому известно ее местоположение. Вы, например, знали, что в амбаре есть подвал, лорд Бреттон?

– Нет, – прошептал убитый горем мужчина, а потом откашлялся и добавил: – Я понятия не имел.

Его взгляд застыл на лице Холмса, словно он боялся посмотреть на Эмили.

– Мы поговорили и с вашим сторожем, он тоже не знал, – сказал детектив. – Помещение совсем крошечное, глубиной метра полтора. Скорее всего, если бы вы не решили вдруг в скором будущем снести здание, все сооружение продолжило бы медленно проседать, погребая под собой подвал, так что никто бы и не узнал, что он там был. Когда мы обнаружили тайный вход, то нашли, к нашему превеликому сожалению, и тело юного Патрика.

Лорд Бреттон снова всхлипнул. Выражение лица Эмили ничуть не изменилось; она продолжала не мигая смотреть на Холмса глазами, полными слез.

– Мальчик получил сильный удар по голове. Рядом с телом валялось полено со следами крови. В амбаре довольно много дров – видимо, Эмили схватила первое, что попалось под руку, когда решила остановить брата.

– Она засыпала тело мальчика известью, – впервые за время этого страшного рассказа подал голос инспектор Йол. – Не хотела, чтобы труп нашли. А потом замаскировала дверцу.

Его пальцы сжались на предплечье девушки, но выражение лица Эмили осталось прежним. Лорд Бреттон повернулся в сторону дочери, очевидно пытаясь спросить, как она могла так поступить с братом, но не мог говорить из-за душивших его рыданий. Через минуту, так и не дождавшись ответа девушки, Холмс продолжил:

– Сэр Шеффилд отметил, что Эмили свято верила, будто в один прекрасный день они сбегут вместе, но он, разумеется, не собирался оставаться с ней. Похоже, Эмили решила, что если вероломство откроется, то ее планам сбежать с возлюбленным не суждено сбыться. Возможно, она и не хотела убивать Патрика, просто накинулась на брата, не подумав, лишь бы остановить его. Однако когда все уже случилось, Эмили весьма хладнокровно спрятала тело так, чтобы его не нашли. Она специально засыпала труп известью, чтобы исключить запах из-за разложения. В амбаре извести не было, так что Эмили пришлось откуда-то ее принести. Стало быть, налицо умысел. Затем она закрыла вход соломой, чтобы тело брата точно не нашли, когда будут искать по всей территории поместья.

– Зачем Шефф сказал? – заговорила наконец Эмили. Голос ее звучал смущенно и по-детски капризно. – Никто бы никогда не узнал. Он мог продать картину, а потом вернуться за мной, и мне не пришлось бы больше заботиться об этой мелюзге. Ненавижу детей!

Лорд Бреттон смотрел на дочь в ужасе, а по его щекам бежали слезы.

Йол сделал знак констеблю, дежурившему у дверей, увести девушку.

– Проследите, чтобы никто не проболтался матери о случившемся, – тихо сказал он. – У нее слабое здоровье, надо как-то смягчить удар.

Мы с Холмсом дождались приезда семейного доктора, но остались внизу, пока хозяин дома и доктор отправились к леди Бреттон сообщить ужасные вести о смерти Патрика. Йол уже повез Эмили в местное отделение полиции. Мы отказались ехать с ними, предпочитая самостоятельно добраться до деревни, лишь бы не видеть безумного взгляда обманутой девушки.

В воскресенье вечером мы вернулись в Лондон, выведенные из равновесия этим неожиданным проявлением жестокости в тихом загородном доме. На прощание инспектор поздравил Холмса с успешным завершением расследования, но мой друг явно предпочел бы, чтобы ничего этого не было. Он, как и я, чувствовал себя грязным после соприкосновения со столь страшным преступлением. Мы весь вечер молчали, мало ели и еще меньше общались. Я рано лег и плохо спал, а Холмс, как я уже говорил, провел бессонную ночь, меряя шагами гостиную и пытаясь найти успокоение в звуках скрипки…

Очнулся я, когда над нами раздался какой-то топот. Торн взвизгнул и подогнул ноги под табурет, чиркнув ими по полу. Я выпрямился в тревоге, но Холмс положил руку мне на ладонь, давая понять, что лучше подождать. Стало ясно, что он надеется на продолжение спектакля.

Над нами опять что-то застучало. У Торна из горла вырвался странный звук, похожий на крик испуганного животного. Насколько я видел в темноте, он приподнялся на своем табурете, уставившись на лестницу и опираясь одной рукой о стену. Снова какой-то грохот. На этот раз звуки отдались эхом и на лестнице. Наш клиент вскочил на ноги и зашептал:

– Слышите?! Теперь-то вы оба слышите?

Он посмотрел на нас, потом на лестницу, по которой к нам спускалось нечто. Торн метнулся по диагонали, подальше от лестницы, и занял позицию под окном. Он принялся рыться в левом кармане пальто, пытаясь что-то извлечь. Некто на лестнице, кто бы это ни был, уже почти спустился, шаркая ногами и громко сопя.

– Боже, оно почти тут! – тихонько простонал Торн.

Внезапно он выхватил из кармана револьвер, прислонился к стене и, держа оружие обеими руками, прицелился в сторону лестницы. Я хотел было остановить его, но Холмс одернул меня.

Из темноты лестницы вдруг вынырнула чья-то фигура, явно человеческая, хотя лица все еще было не разобрать в полумраке. Человек поднял руку, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь окно, его жест даже напоминал приветствие. Издав гортанный крик, Торн сделал шаг вперед и многократно нажал на курок. Однако раз за разом раздавались лишь сухие щелчки: видимо, боек попадал по пустому барабану. Рядом со мной Холмс открыл дверцы своего фонаря, и часовня наполнилась желтым светом.

– Ничего не получится, мистер Торн, – спокойно сказал он. – Я вынул все пули.

Наш заказчик потрясенно взглянул на нас, затем на темную фигуру на лестнице. В свете фонаря Холмса оказалось, что это вполне обычный мужчина лет сорока с небольшим, довольно грузный – видимо раздобревший от хорошей жизни на протяжении долгих лет. Он задыхался даже после простого спуска по крутой лестнице, и мне, как врачу, было нестерпимо слышать его тяжелое дыхание.

Холмс поднял руку к губам и засвистел в полицейский свисток, который где-то прятал. Торн метнулся к лестнице, но путь ему тут же преградила группа констеблей, которые быстро спускались по лестнице. У него отобрали бесполезное оружие, быстро заковали в наручники и прижали к противоположной стене.

От группы полицейских отделился невысокий человечек и сделал шаг в нашу сторону. Он оглядел Торна, взятого под охрану двумя дюжими гвардейцами, а потом обратился к крупному мужчине:

– Вы в порядке, мистер Мейсон?

Толстяк, пытаясь отдышаться, кивнул.

– Как нельзя лучше, – наконец смог выдавить он, а потом обратился к Торну: – Рэймонд, неужели все это правда?

– Боюсь, что да, мистер Мейсон, – сказал Холмс, выйдя в центр часовни. – Револьвер, которым мистер Торн только что попытался воспользоваться, был заряжен, и у меня нет сомнений, что он собирался выпустить все пули до единой, чтобы гарантированно убить вас.

– Когда вы утром поделились со мной своей версией, мистер Холмс, признаюсь, я не мог поверить. Я думал, что Рэймонд решил пошутить над кем-то из своих приятелей. Я с готовностью согласился прийти сюда, поскольку он мой единственный родственник, и мне хотелось восстановить родственные узы, которые слегка ослабли за последние годы. Однако случилось именно то, о чем вы говорили. – Мейсон обратился к Торну: – Почему, Рэймонд? Почему?

Однако тот отводил взгляд и хранил молчание вплоть до того момента, как его увела полиция.

– Что ж, Лестрейд, – сказал я невысокому человечку, – думаю, вас стоит поздравить. По крайней мере, мне так кажется. Я бы наверняка знал, с чем именно вас поздравлять, если бы кое-кто потрудился ввести меня в курс дела.

Холмс рассмеялся и похлопал меня по плечу:

– Простите меня, дружище. Я снова не смог устоять перед соблазном устроить театральную развязку, а вы, как обычно, мой самый преданный зритель. – Он повернулся к толстяку. – Уотсон, позвольте представить…

– Мистера Уолтера Мейсона, как я полагаю, – перебил я. – Банкира, кузена нашего клиента Рэймонда Торна.

– Так точно, сэр, – кивнул Мейсон, протягивая мне свою лапищу. – А вы, разумеется, доктор Уотсон. Мистер Холмс сегодня сказал, что вы будете рядом, чтобы гарантировать мою безопасность.

Я покосился в сторону гения дедукции:

– Ну, может быть, я был бы куда более полезен, имей я хоть малейшее представление о том, что происходит.

– На самом деле реальной угрозы не было, – заверил меня Холмс. – Мы всего лишь дали Торну веревку, чтобы посмотреть, как он повесится. Оставался шанс, даже в самом конце, что он передумает и не станет воплощать свой замысел.

– А в чем он состоял? – поинтересовался я.

– Убить кузена, Уолтера Мейсона, а потом вступить в права наследства, прибрав к рукам все его имущество.

– Я начинаю понимать, – сказал я, а потом обратился к Мейсону: – Торн единственный из ваших родственников и ваш единственный наследник?

– Правильно. Однако через пару месяцев я собираюсь жениться, и тогда ситуация изменилась бы кардинально. Наверное, эта перспектива и подтолкнула Рэймонда к мысли о возможном убийстве.

– А в чем заключался план? – спросил я. – Притворится, что он запаниковал, причем при свидетелях, в качестве которых выступили бы мы с Холмсом, а потом попробовать застрелить вас, якобы приняв за привидение или чудовище, после чего заявить, что это трагическая случайность?

– Так все и было, – кивнул Холмс. – Как я уже сказал, я не принимаю байки о призраках на веру. Прежде чем навести справки про историю дома у Элтона Пика, я решил зайти навестить одного из своих давнишних клиентов, мистера Уолтера Мейсона.

– Именно. – Толстяк тепло улыбнулся. – Это было в начале семидесятых, когда мой банк стал жертвой весьма ушлых мошенников. Мы не хотели, чтобы поползли слухи, поскольку это пошатнуло бы веру клиентов в наше учреждение. Однажды ко мне пришел мистер Холмс, который был тогда значительно моложе. Он из своих источников узнал о мошенничестве и решил вернуть всю украденную собственность, поэтому просто вошел как-то раз в мой кабинет, представился и выложил на стол ценные бумаги. Первым делом я подумал о том, чтобы арестовать его, решив, что он работает на воров. Я даже попросил охрану вызвать полицию, но мне быстро разъяснили, что настоящие преступники уже в тюрьме, и только благодаря стараниям мистера Холмса. После этого я всегда его ценил и уважал. Разумеется, именно он помог мне в прошлом году разрешить проблему с французским кредитом.

Я посмотрел на Холмса:

– Вы и словом не обмолвились.

Мой друг вместо ответа просто пожал плечами.

– Когда Торн заявился к нам сегодня утром, он и понятия не имел, что мы с его кузеном давно знакомы, – пояснил он. – Разумеется, я ничего не стал ему говорить, однако первым делом навестил мистера Мейсона в банке и задал вопрос о доме, который он решил продать кузену. Мистер Мейсон был озадачен, поскольку дом не принадлежал ему, да и вообще он ничего не планировал продавать Рэймонду. Его версия событий кардинально отличалась о той, что представил наш клиент сегодня утром.

Как поведал Холмсу банкир, кузен внезапно появился на прошлой неделе после нескольких лет молчания и спросил, не мог бы мистер Мейсон помочь ему сыграть небольшую шутку с друзьями. Якобы он арендовал дом в восточном Лондоне, причем ходят слухи, что дом этот населен призраками. Торн вечером следующего понедельника приведет туда друзей, чтобы напугать их; при этом он станет разыгрывать, будто призраки дают ему о себе знать. В итоге они с друзьями спустятся в часовню – где мы сейчас и находились – и подождут полуночи. Мейсон тем временем прокрадется в дом, а потом спустится в часовню, желательно производя при этом жуткий шум. Торн окончательно наведет на друзей панику, а затем в часовне появится Мейсон, и они все объяснят. Рэймонд взял с кузена обещание никому не говорить ни слова, чтобы друзья не узнали о шутке заранее, а сегодня еще раз зашел удостовериться, что договоренность в силе, и пообещал, что оставит входную дверь незапертой.

– Когда я услышал версию мистера Мейсона, – заключил Холмс, – я понял, что Торн явно лгал нам, но не был уверен почему, хотя смутно уже стал понимать, в чем состоял его коварный замысел. Я навел справки о финансовом состоянии мистера Торна. Он практически банкрот: задолжал арендную плату, не погасил довольно много счетов; кроме того, на нем висят и карточные долги. Я убедился, что Торн единственный наследник мистера Мейсона, и понял, что план нашего клиента заключается в том, чтобы пригласить нас в дом в качестве беспристрастных свидетелей убийства, которое он собирается списать на трагическую случайность. Он проведет нас по дому, притворяясь, что слышит какие-то потусторонние звуки, из-за чего у него начнется паника. Разумеется, мы сами ничего не услышим, да и вообще не верим в призраков, но это и не важно. Главное, что мы сможем подтвердить нарастание страха мистера Торна. К полуночи его эмоциональный накал достигнет апогея, и когда мистер Мейсон спустится в часовню, Торн будет настолько напуган, что застрелит мистера Мейсона якобы в приступе слепого ужаса. И лишь потом до него будто бы дойдет, что он убил своего несчастного кузена, который решил-таки приехать в дом с привидениями.

– Но что случилось бы потом? – спросил я. – Ведь неизбежно выяснилось бы, что мистеру Мейсону даже не принадлежит дом, который он якобы пытался продать Торну.

– Уверен, Рэймонд бы и это повернул в свою сторону, заявив, что несчастный случай произошел по вине самого мистера Мейсона, который решил сыграть с ним шутку.

– А дом? Торн его и правда арендовал?

– Нет, – перебил меня Лестрейд. – Когда мистер Холмс поделился со мной своими подозрениями, мы с ним отправились к агенту по найму, и тот сообщил, что дом пустует уже много месяцев. У этого места, видимо, и впрямь нехорошая репутация. – Инспектор рассмеялся. – В любом случае Торн откуда-то узнал про печальную славу здания и увидел, что оно пустует. Наверное, понаблюдал пару дней, чтобы убедиться, что никто не входит и не выходит, особенно по ночам, а потом решил использовать предрассудки в своих целях. Агент по найму проверил и выяснил, что один из ключей от входной двери исчез. Похоже, Торн каким-то образом проник в контору и выкрал его: вот как он смог открыть дверь, когда приехали вы с мистером Холмсом.

Я поразмыслил пару минут над событиями этой ночи, а потом повернулся к своему другу и воскликнул:

– Когда вы споткнулись о Торна в темноте, то на самом деле вытащили у него пистолет!

В глазах гениального детектива заплясали веселые огоньки, и он улыбнулся:

– Почти угадали, мой дорогой Уотсон! Когда мы входили в здание, я незаметно ощупал пальто нашего клиента и убедился, что он вооружен. Револьвер лежал в левом кармане, ведь Торн левша. Затем, пока мы блуждали по дому, мне удалось вытащить оружие, используя мои навыки карманника, которые я приобрел за долгие годы своей деятельности. – Холмс бросил взгляд на Лестрейда, но тот притворился, что смотрит в другую сторону. – Когда вы ушли вперед, я осторожно достал пули и спрятал их в карман, а чтобы приглушить звук, использовал платок. Потом я собирался подбросить револьвер обратно, но никак не мог улучить подходящий момент. В итоге пришлось разыграть неуклюжесть и притвориться, будто я падаю на Торна, и в этот момент подложить оружие обратно ему в карман.

– Припоминаю, что, поднимаясь, он одернул пальто. Наверное, пытался сообразить, на месте ли револьвер.

– Точно, – сказал Холмс.

– Но камни? – спросил я. – Зачем они нужны? Ведь их определенно не кидал в нас давно почивший торговец шерстью. И я постоянно наблюдал за Торном – это не он. – Я вкратце разъяснил Лестрейду и мистеру Мейсону, что в комнате наверху в лицо Холмсу попали крошечные камешки.

– Да я их сам бросил, – усмехнулся мой друг. – Когда я узнал сегодня, что в доме есть комната, в которой призраки якобы бросают в непрошеных гостей камни, я подобрал щебенку на улице на тот случай, если она нам понадобится. Пока вы с Торном беседовали, я сжал камешки в кулаке, легонько поцарапал одним из них щеку, а потом опустил руку. В тот же момент я вскрикнул и, поднимая руку к щеке, бросил щебенку через плечо, где она и приземлилась секунду спустя. Но вам с Торном показалось, что последовательность событий иная: сначала камни летят, царапают меня по щеке, а уже потом падают.

– Но зачем? – спросил Мейсон. – Допустим, вы позволили Рэймонду разыгрывать панику, но для чего было делать так, чтобы он и впрямь решил, будто в доме происходит что-то сверхъестественное?

– Я сам не знаю, – признался Холмс. – Возможно, мне просто хотелось увидеть его реакцию. Так или иначе, решение было принято интуитивно. Вместо того чтобы усилить панику, это маленькое происшествие могло на мгновение заставить Рэймонда задуматься и остановиться. В тот момент он действительно уставился на нас с Уотсоном так, словно категорически не ожидал подобного развития событий. Его реакция стала дополнительным подтверждением моей теории, хотя в этот момент все и так было предельно ясно.

Позднее мы стояли перед домом, в то время как Лестрейд запирал здание ключом, украденным Торном. Мейсон пел дифирамбы Холмсу до тех пор, пока нам с прославленным сыщиком не удалось наконец вырваться. Мы двинулись по пустынной улице в сторону более оживленного района, где надеялись нанять экипаж.

– Я знаю, что вы не верите в привидения, Холмс, – сказал я, – но в этом доме действительно есть нечто такое… Понятно, что спектакль, разыгранный Торном, подлил масла в огонь, но ведь Пик и правда говорил вам, что у дома нехорошая репутация.

Мой друг помолчал несколько минут, а потом глубоко вздохнул и ответил:

– Думаю, я должен признаться, что здесь действительно царит определенная атмосфера. У здания богатая история, более трех веков, и я уверен, что он впитал в себя энергетику своих обитателей. – Он снова помолчал и опять заговорил: – Кто знает, что там происходило, какие события могли привезти к появлению того, что обычно называют призраками? Мы с вами, дорогой друг, видели много ужасов. Разумеется, если и бывают на свете привидения, то это определенно последствия ужасных преступлений, например, когда один член семьи убивает другого. Пусть в Саттон-Хаусе привидений пока и не водилось, но они наверняка появились бы, если бы Торну удалось убить кузена. Брат на брата, так сказать…

Несколько минут мы молча шли по улице, а я снова вспомнил о трагедии в графстве Суррей.

– Или сестра на брата… – вырвалось у меня.

– Думаю, девушку признают сумасшедшей, – сказал Холмс. – Боюсь, что страдания семейства Бреттонов только начались. Им не только уготовано потерять единственного сына и брата, но и годами жить с постоянным напоминанием о случившемся в лице Эмили, которую надолго упекут в больницу. Вряд ли ее состояние улучшится.

– А сэр Шеффилд Фрай? – спросил я.

Мой друг покачал головой:

– Он получит несколько лет за кражу картины, но в убийстве его не обвинят. Надеюсь, что тюремный срок станет сокрушительным ударом, хотя негодяи вроде него обычно восстают из пепла, словно птица феникс.

– А что будет с Рэймондом Торном?

– Проведет пару лет за решеткой. Может, усвоит урок, а может, и нет. Думаю, пойдет по кривой дорожке, от преступления к преступлению, и в итоге получит по заслугам.

Я задумался о превратностях судьбы, а Холмс через мгновение добавил:

– Почему такое случается внутри одной семьи, мой дорогой Уотсон? Такие ужасные преступления среди, казалось бы, родных людей?

– Не знаю, – честно ответил я. – Утром вы сказали, что, занимаясь этим расследованием, мы отвлечемся от недавних событий в графстве Суррей, а в результате оказалось, что нас ждет очередное грязное дело о жадности и низости.

Холмс не отвечал.

Еще через пару минут мы свернули на главную дорогу, где увидели кэб. Я двинулся в его сторону, но через несколько шагов остановился, поняв, что моего спутника нет рядом. Я обернулся и увидел, что он отстал.

– Я бы лучше прошелся, если вы не возражаете, Уотсон, – сказал он.

– Не возражаю. – Я взглянул на кэб. Кучер поднял голову и явно нас заметил. – Если моя нога выдержит подобное испытание, то позволите составить вам компанию?

Холмс улыбнулся:

– Конечно же!

Он поравнялся со мной, и дальше мы пошли вместе. Кучер с любопытством посмотрел на нас, когда мы проследовали мимо. Впереди огни улиц размывались, исчезая в сгущающемся тумане, и мы с Холмсом продолжили наш путь в темноте.

 

Дело о вероломном чаепитии

Я понял, что уснул, лишь когда меня разбудил какой-то стук на лестнице. Меня разморило из-за жара от камина, который растопили даже слишком сильно для столь прекрасной весенней погоды и столь плотного обеда, так что я задремал и бесцельно потратил полдня. Теперь я резко выпрямился в кресле; больную ногу пронзил спазм, я дернулся, и в этот момент дверь на площадку распахнулась.

Я услышал сердитые протесты миссис Хадсон, но они уже не могли отвлечь меня от стоящего на пороге мужчины, похожего на медведя. Войдя в комнату, посетитель нараспашку открыл дверь. От удара дверной ручки, скорее всего, потрескалась бы и без того хлипкая штукатурка на прилежащей стене, если бы правая рука великана не метнулась с невероятной скоростью, пресекая движение двери.

– Где Холмс? – требовательным тоном спросил здоровяк.

Миссис Хадсон маячила за его спиной и ворчала, но он не обращал на нее внимания, будто наша домоправительница была лающей шавкой, путающейся в ногах у быка.

– Сэр, – сказал я, поднимаясь с кресла. Всю сонливость словно рукой сняло. – Нельзя же просто так врываться…

– Нет времени! – воскликнул он. – Меня преследуют. Будут тут в любую секунду. Мне нужен Холмс. Я должен сказать ему…

Я услышал, как входная дверь снова хлопнула, и снова ее не пощадили. На лестнице раздался топот бегущих ног, и тут же нашу квартиру заполонили констебли, которые скрутили непрошеного гостя. Миссис Хадсон потерялась среди скопления людей в униформе. Я быстро пересек гостиную, отыскал нашу экономку и в последний момент выдернул ее из толпы.

Здоровяка в мгновение ока повязали, заломив ему руки за спину и надев наручники. Поняв, что сопротивление бесполезно, мужчина тут же обмяк. К счастью, гостиная и миссис Хадсон не пострадали.

Когда незнакомца уводили, он оглянулся через плечо и посмотрел мне прямо в глаза:

– Эриксон. Билли Эриксон. Скажите Холмсу, что я этого не делал. Пусть он мне поможет… Передайте ему!

Вся компания проследовала вниз по лестнице. Хорошо еще, что, минуя лестничный пролет, они не опрокинули ни столик, ни вазу, стоявшую на нем.

Внезапная тишина после их ухода показалась оглушительной. Сердце бешено колотилось, отчасти от волнения, отчасти от того, что меня слишком резко вырвали из сна.

– Ну и дела, – произнес я.

Миссис Хадсон посмотрела в мою сторону.

– Да уж, – согласилась она.

Затем я услышал, как кто-то снова поднимается в гостиную, минуя семнадцать ступенек. В этот раз шаги были тише, чем топот констеблей и громилы-арестанта. Когда фигура замаячила на лестнице, я понял, что к нам пожаловал инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда.

В последние годы я с гордостью называю Лестрейда другом. Зачастую ему кажется, что они с Холмсом участвуют в некоем соревновании, но инспектор упорный и честный человек, который всегда хочет доискаться до правды. Мы столько всего пережили с Лестрейдом, в том числе вместе прятались жутковатой ночью на мрачных болотах Дартмура, ожидая, когда свершится зловещее покушение на сэра Генри Баскервиля.

Но в тот момент, о котором пойдет речь, я еще не знал Лестрейда настолько хорошо, как теперь. Это было весной 1882 года, через год с небольшим после того, как меня представили инспектору, и сначала он не вызвал у меня той симпатии, которая появилась в процессе дальнейшего общения. Мне казалось, что он попросту использует таланты моего друга, но при этом не отдает ему должное. Холмс же был настроен куда благодушнее и называл Лестрейда и его коллегу Грегсона «лучшими из этой не самой блестящей компании».

– Простите за налет, – сказал Лестрейд, слегка запыхавшись после подъема по лестнице. – Парень чуть не сбежал от нас.

– Он сказал, что его зовут Билли Эриксон. А что он натворил?

Миссис Хадсон направилась к двери и обошла Лестрейда, который сделал несколько шагов вперед, но после моего вопроса замерла, ожидая услышать ответ инспектора.

– Отравил человека. Подсыпал что-то в чай коллеге, представляете себе?

Миссис Хадсон покачала головой и пошла к выходу, возмущенно фыркнув, как умеют только шотландки, – этот звук мы часто слышали, если Холмс излишне досаждал ей.

Когда дверь за ней закрылась, я жестом пригласил Лестрейда занять плетеное кресло и поинтересовался, не хочет ли он выпить.

– Еще слишком рано, доктор. Если только совсем чуть-чуть. Прийти в себя после погони, ну, вы понимаете. – Он взял у меня бокал и осушил его в два глотка, а потом отставил в сторону.

Я предложил:

– Еще?

Инспектор в ответ покачал головой, и тогда я наконец перешел к сути дела:

– А где работал этот Эриксон?

– В компании «Гилдер и сыновья». Это строительная контора, расположенная неподалеку от станции «Паддингтон». Меньше мили отсюда. – Он откинулся в кресле. – Там работает жена владельца, она говорит, что покойный несколько часов назад поссорился с Эриксоном. Это она обвинила Эриксона. Он слышал ее слова и, разумеется, все отрицал. Сидел себе тихонько, когда мы его задержали, ждал, пока мы закончим осмотр и отвезем его в участок. А на улице вдруг вырвался и бросился наутек. Повезло, что мы не потеряли его из виду, хотя нашим парням – стыд и позор, ведь пришлось гнаться за преступником целую милю.

– Особенно учитывая его габариты, – заметил я. – Удивительно, что он обогнал целую толпу офицеров.

– А он всегда был быстрым, – хмыкнул Лестрейд. Я поднял брови в немом вопросе, и инспектор пояснил: – Работал в полиции. В начале этого года был освобожден от своих обязанностей. Помните наши затруднения?

Я кивнул. Ряд инспекторов уволили после того как выяснилось, что они вовлечены в различные преступные схемы, подразумевающие взятки от известных преступников. С поличным поймали во время проверок и нескольких констеблей.

– Он был простым полицейским? – уточнил я.

Лестрейд покачал головой:

– Инспектором. Разумеется, клялся и божился, что невиновен и ничего незаконного не совершал. Я был склонен ему верить. Похоже, Эриксон просто оказался не в том месте и не в то время. Однако он выкрутился. Потом сменил еще несколько работ, но всегда служил в респектабельных местах. На этого строителя успел потрудиться два или три месяца – это самый долгий срок после того, как Эриксон покинул наши ряды, – и якобы изучал там строительное дело.

– А что произошло сегодня утром? – спросил я.

Лестрейд заикнулся было о конфиденциальности, но я предупредил:

– Холмс так или иначе примет участие в расследовании. Эриксон, когда его уводили, попросил нас о помощи. Можете все мне рассказать. Тогда вам, возможно, не придется еще раз передавать информацию Холмсу, хотя в любом случае он наверняка захочет услышать факты из первых рук.

Лестрейд вздохнул и сдался:

– В конторе, где произошло убийство, работают восемь или девять сотрудников, которые задействованы в разных отраслях строительства. Всеми делами заправляют владельцы, Чарльз Гилдер и его супруга. Хотя в названии компании фигурируют некие «сыновья», я их не видел. Эриксон учился там профессии. По-видимому, он вполне ладил со всеми, кроме убитого. Жертву зовут Челтнем, Эрнст Челтнем. Они оба были стажерами в конторе. Челтнем чуть помладше Эриксона, но проработал на Гилдера дольше. Якобы Челтнем начал задаваться на этой почве и попытался руководить Эриксоном, хотя на самом деле не имел полномочий. В итоге Эриксон, по-видимому, какое-то время мирился с существующим положением вещей, хотя окружающие видели, что его все это немного утомляет. Жена владельца, которая заправляет всем в конторе, утверждала, что в последнее время Челтнем приносил планы, над которыми работал Эриксон, и указывал на ошибки. Наш подозреваемый возражал, утверждая, что с его расчетами все нормально, а Челтнем не вправе вносить коррективы.

Сегодня утром они крепко поссорились. Эриксон в итоге вышел проветриться, а потом вернулся и заварил чашку чаю. В конторе все пьют чай из простых белых кружек, довольно крепкий. Это важно, доктор. Когда Эриксон вернулся к столу, к нему подошел Челтнем. С точно такой же кружкой. Они пили чай и вроде как даже помирились и общались вполне по-дружески. Как бы то ни было, Челтнем подсел за стол Эриксона. Коллеги слышали, как он извинялся и якобы даже признался, что сам довел Эриксона. Тот, как всем показалось, принял извинения. Они тихонько болтали несколько минут, вроде как о пустяках. Эриксон сказал, что речь шла о погоде и прочей ерунде: они лишь пытались найти какую-нибудь общую тему. В этот момент в дальнем кабинете раздался звонок. Туда доставили тяжелую мебель. Челтнем встал и пошел помочь, а вскоре за ним последовал и Эриксон. Свидетели единодушно утверждают, что Эриксон задержался всего на минуту. После того как мебель внесли в помещение, оба вернулись к столу Эриксона, Челтнем взял свою кружку и ушел на свое рабочее место. Где-то полчаса все спокойно трудились, а Челтнем попивал чай. Вдруг он захрипел, взмахнул руками, сполз со стула и рухнул на пол. Свидетели позднее вспомнили, что за пару минут до приступа он, казалось, плохо себя чувствовал, сильно потел и ерзал на стуле. Оно и понятно, яд уже начал действовать. Коллеги окружили бедолагу, пытались привести в чувство, напоить водой. Кто-то додумался послать за доктором, но вместо этого им встретился констебль. Увы, когда тот добрался до места, Челтнем был уже мертв.

Случилось это незадолго до моего приезда. Сомнений не оставалось: его отравили. Остальное вы знаете. В результате допроса мы выявили разногласия между Челтнемом и Эриксоном. Жена владельца рассказала про чай. Она предположила, что Эриксон отравил напиток: возможно, подсыпал что-то в чашку Челтнема, пока тот пошел помочь выгрузить мебель, или же добавил яд в свою чашку, а потом поменял их местами. Это легко сделать, поскольку посуда совершенно одинаковая. Кроме того, миссис Гилдер знала, что Эриксон раньше служил в полиции, а потому, по ее мнению, имел доступ к ядам. В любом случае все очевидно, хоть я и ненавижу расследовать отравления. Думаю, Эриксон хотел найти Холмса, чтобы тот запутал нас своими версиями. Но между нами, доктор, тут все ясно как божий день.

Я понял, что больше Лестрейду добавить нечего, и не стал расспрашивать. Мы по-товарищески посидели перед камином еще несколько минут. Инспектор вновь отверг мое предложение налить ему еще бокал и встал:

– Что ж, доктор, мне пора идти в участок. Нужно написать отчет и опросить свидетелей. Строить теории – хорошее дело, но ничто не заменит работу по старинке.

Я не стал комментировать его замечание, а вместо этого сказал:

– Уверен, Холмс скоро свяжется с вами.

Лестрейд кивнул, а потом, пожелав мне доброго дня, откланялся. Я же снова устроился у огня, пытаясь сообразить, когда придет Холмс. Он ушел накануне вечером, намереваясь всю ночь наблюдать за одним питейным заведением в Ист-Энде. Тогда я еще не сопровождал прославленного детектива почти повсюду, как делаю это в последние годы, и все еще прихрамывал после ранений, полученных в Афганистане, а Холмс, зная о моем недуге, лишь изредка просил составить ему компанию.

Вскоре я услышал, как хлопнула входная дверь, а затем раздались знакомые звуки – это Холмс снимал пальто и свою охотничью шапку-двухкозырку, которую в прохладную погоду упорно носил даже в городе. В мгновение ока мой друг преодолел семнадцать ступенек, перепрыгивая с одной на другую, словно кошка, и оказался в гостиной.

– Ага, Уотсон, – сказал он, входя в комнату и вешая на крючок пальто и шапку. – Я рад, что вы здесь. Мне нужна ваша профессиональная помощь. – Он протянул правую руку, на которой красовалась окровавленная повязка вокруг суставов пальцев.

Я достал свой чемоданчик.

– Это становится привычным занятием, – буркнул я, приглашая сыщика сесть на стул около обеденного стола, где сводчатое окно обеспечивало наилучшее освещение. – Однако должен заметить, я рад, что вы хотя бы просите обработать ваши раны, а не игнорируете их, как раньше.

– Уверяю вас, друг мой, что вы мой любимый врач. А кроме того, – добавил Холмс, морщась, пока я обрабатывал спиртом ссадины на опухших фалангах, – вы один из немногих знакомых мне докторов, которых мне не приходилось сдавать полиции за какое-нибудь преступление.

Я перевязал руку заново и напомнил, что после прекращения кровотечения надо снять бинт, чтобы раны обветрились и подсохли.

– Могу ли я поинтересоваться, откуда вы вернулись с такими кровавыми трофеями? – спросил я, закончив работу.

– Это, Уотсон, одна из тех неприятных историй, которые случаются, если собрать на небольшом клочке земли пару миллионов человек. Причем самые отъявленные негодяи у нас скопились на участке в несколько квадратных миль, известном как Ист-Энд. Вы ведь знаете, что я уже какое-то время наблюдаю за таверной «У Бо» – местные переиначили название в «Убогую», поскольку это редкое сосредоточение убожества и порока. Там никто не веселится, не поет и не братается. Женщины обходят это местечко стороной, поскольку знают, что мужчины посещают его с одной лишь целью: напиться. Напиться и забыться. Хотя завсегдатаи этого заведения – никому не нужные отбросы общества, сюда захаживают и те, у кого еще есть близкие люди. Один из таких посетителей недавно исчез, а его дочь, пытающуюся разыскать отца, направил ко мне дружественный инспектор из Скотленд-Ярда. Я бы не вмешивался, но почти в то же время один мой знакомый в правительстве проинформировал меня еще об одном случае, который стал ему недавно известен. Простите, пока я не могу сообщить вам имя моего информатора, Уотсон, он желает сохранить анонимность из-за характера своей деятельности.

В тот момент я не догадывался, но позднее понял, что Холмс говорил о своем брате Майкрофте, личность которого он открыл мне лишь осенью 1888 года. До того момента я считал, что у великого детектива в Англии так же мало родственников, как и у меня.

– Сейчас я не могу открыть вам детали, Уотсон, поскольку обещал держать все в тайне, чтобы не началась паника. Достаточно сказать, что источник в правительстве проинформировал меня, что в трущобах Лондона похищают и убивают людей, а тела продают в самые известные больницы для препарирования студентами-медиками. Словно бы вернулись Берк и Хейр, ведь преступники не выкапывают тела с местных кладбищ, а сами множат трупы. Разумеется, общественность вряд ли сильно озаботят систематические убийства богом забытых нищих с Ист-Энда. Но может получиться и наоборот: начнется паника, которой правительство не хотело бы допускать. Отсюда и заинтересованность моего информатора. И определенно общественности очень не понравится, что в преступных схемах участвуют респектабельные медицинские учреждения. В любом случае убийствам нужно положить конец.

Я установил связь между пропавшим отцом девушки и тем случаем, о котором рассказал мне мой источник в правительстве. Опуская подробности, – Холмс помахал забинтованной рукой, – я пришел к выводу, что этого человека похитили убийцы из таверны «У Бо». Поскольку там собираются одинокие отщепенцы, их вряд ли кто-нибудь хватился бы. Дальнейшие расспросы подтвердили, что оттуда и раньше пропадали люди, однако у них не оказалось любящих дочерей, пожелавших отыскать их. Я отправился дежурить подле таверны при поддержке моей «нерегулярной армии».

– Но разумно ли втягивать в это дело детей? – спросил я.

«Нерегулярной армией с Бейкер-стрит» Холмс называл ватагу мальчишек-беспризорников, которые могли проникнуть куда угодно, оставаясь при этом никем не замеченными. Они были бесконечно преданы великому детективу, поскольку он им доверял и ценил их, в отличие от остальных.

Мой друг помрачнел:

– Возможно, вы правы. В таверне орудуют настоящие злодеи, Уотсон, не испытывающие никакого уважения к чужой жизни, пусть даже речь о жизни никчемной и жалкой. Однако мальчики лишь дежурят на прилежащих улицах, вдали от логова злоумышленников. Мои помощники просто должны запоминать экипажи, которые курсируют по улице, где расположена таверна «У Бо».

Достаточно сказать, что в итоге мы поймали убийц с поличным. К несчастью, тот человек, которого я изначально искал, оказался одной из жертв, и мы не смогли предотвратить его убийство. Однако мой информатор в правительстве заверил меня, что всех участников преступлений, включая и самого Бо, – похитителей и убийц, а также врачей, которые покупали тела, – накажут по всей строгости закона. И здесь, Уотсон, речь не о том законе судейских мантий и напудренных париков, где ловкий адвокат может найти лазейку для богатого клиента, а о негласном, но эффективном законе, который использует правительство, когда справедливость должна восторжествовать, но без шума.

Я задумался о неумолимой справедливости, о которой говорил Холмс. Кажется, я всегда подозревал, что правительство при необходимости применяет жесткие меры, но в подробности особенно не углублялся. Понятное дело, расспрашивать Холмса о деталях дела было бесполезно. Его слово нерушимо, и если прославленный детектив пообещал не раскрывать подробностей, то так оно и будет. Однако я не мог отделаться от тревожной мысли: а что, если больница Святого Варфоломея, где я проходил практику, прежде чем в 1881 году познакомился с Холмсом, была одним из медицинских учреждений, замешанных в преступлениях?

Студентом я особо не задумывался, откуда берутся трупы, на которых мы учимся. Мы быстро перестали проводить ассоциации между живыми дышащими существами и остывшими сломанными механизмами, которые лежали на столах перед нами. Но если люди – включая докторов, которых, возможно, я знаю и уважаю, – замешаны в подобном преступлении, то они настолько ожесточились, что утратили всякое сочувствие и к живым, и к мертвым.

В прошлом я уже помогал великому сыщику в паре расследований, в ходе которых осознал, что секретное правосудие, о котором говорит Холмс, действительно существует. Меня терзало подозрение, что в ближайшем будущем несколько видных врачей уйдут в отставку, а то и внезапно умрут или попросту исчезнут. И мне никогда не узнать, с кем это случилось по естественным причинам, а кто наказал сам себя.

Помолчав немного, я сказал:

– Кстати, к нам сегодня заходил посетитель. Мужчина по имени Билли Эриксон. Но его почти сразу арестовали.

– Эриксон, – повторил Холмс. – Хороший парень, только невезучий. Лично я пришел к выводу, что к громкому скандалу в Скотленд-Ярде он никоим образом не причастен. Однако моих заверений не хватило, чтобы сохранить ему работу. Как я понял, он вполне неплохо устроился стажером в какую-то контору. – Он взглянул на дверь и улыбнулся: – По возвращении я заметил, что у нашей двери возятся какие-то парни, но не присматривался, решив, что это вы праздновали что-то со своими друзьями. – Я нахмурился, а мой друг продолжил: – Так чего хотел Билли?

Я описал сцену театрального появления Эриксона и его последующего ареста, а потом пересказал короткий отчет Лестрейда о событиях, приведших к преследованию и поимке подозреваемого. В середине рассказа миссис Хадсон принесла горячий чай. К ее чести, она даже не попыталась остаться и подслушать нашу беседу, хотя, разумеется, ей не терпелось узнать подробности сегодняшнего инцидента.

Холмс поднялся, отставив недопитую чашку, и подошел к книжным полкам, где лежали его записи. Я слышал, как он пару минут шуршал страницами и что-то тихонько бормотал, а потом поставил папку на место и сел обратно.

– Нет ничего о компании «Гилдер и сыновья», – проворчал он. – Мои записи подтверждают то, что я говорил о Билли Эриксоне. Честный парень, но невезучий. – Он снова поднялся и многозначительно взглянул на чашку, которую я в тот момент подносил к губам. – Если вы закончили, Уотсон, то стоит отправиться в участок, чтобы поговорить с клиентом.

Меньше чем через полчаса мы сидели в кабинете, ожидая, когда приведут арестованного. Когда появился Эриксон, все еще в наручниках, Лестрейд предупредил, что у нас есть лишь ограниченное время.

– Констебль останется дежурить у дверей на тот случай, если он вам понадобится, джентльмены, – подчеркнул инспектор.

В комнате стоял полумрак; освещалась она лишь газовым фонарем, закрепленным на стене, да светом, падавшим из зарешеченного окна, расположенного высоко над уровнем пола. Холмс и Эриксон с минуту пристально разглядывали друг друга, а потом сыщик наконец спросил:

– Билли, как вы угодили в эту передрягу?

– Я и сам не понимаю, мистер Холмс. Все, что я знаю, – Челтнем умер прямо у меня на глазах. Я решил, что у него удар. Даже когда вызвали полицию, я счел, что это обычное дело. Я же служил в полиции, мистер Холмс. Если бы я заподозрил неладное, то определенно обратил бы больше внимания на происходящее. И тут я слышу, что миссис Гилдер обвиняет меня в преступлении, причем я даже не заметил, как оно произошло. Внезапно меня окружили констебли и заявили, что я арестован по подозрению в убийстве. В тот момент мне показалось, будто свет вокруг померк, словно я оказался в туннеле. Кровь шумела в ушах, я поверить не мог в такую невезучесть. А потом подумал о вас. Я еще служил в полиции, когда вы раскрыли запутанное убийство в Норвуде. Помните, там одного парня нашли мертвым в кабинете, а на голове у него было надето пять свадебных венков?

Холмс кивнул, однако я ничего не знал о том деле. Эриксон продолжил:

– Я никогда не забуду, мистер Холмс, вашу лекцию о том, как важны мелочи. Вот я и решил, что нужно позвать вас на помощь. Я даже сам не успел понять, что делаю, как вырвался из рук полицейских и помчался по Прайд-стрит по направлению к вашему дому. Разумеется, констебли бросились за мной, но я о них не думал, просто машинально огибал экипажи и пешеходов, пока не увидел вашу дверь. Ваша экономка стояла на пороге – наверное, проверяла почту, – и я проскочил мимо нее внутрь. Затем я поднялся по лестнице и успел поговорить с этим джентльменом, – он кивнул в мою сторону, – а потом Лестрейд и его парни скрутили меня.

– Хорошо, Билли, – сказал Холмс. – Что же случилось в то утро в конторе Гилдера, перед тем как Челтнем умер?

Эриксон обрисовал ход событий, и его рассказ удивительным образом совпал с тем, что Лестрейд поведал мне чуть раньше.

– Я не знаю, как его отравили, мистер Холмс, – сказал в заключение Эриксон. – Знаю только, что яд мог предназначаться мне.

– Мне тоже пришла на ум такая версия, – ответил Холмс. Он встал. – Хорошо, Билли. Мне нужно кое-кого опросить и понять, сможем ли мы докопаться до сути. Мы вернемся, если потребуются детали.

Эриксон протянул сыщику руку, все еще в наручниках:

– Спасибо, мистер Холмс. Я знаю, что не совершал этого, а вы выясните правду, и меня скоро освободят, я уверен.

Он пожал руку и мне, а потом повернулся к выходу. Дверь тут же распахнулась, и мы увидели констебля, который ждал арестанта, чтобы отвести его в камеру. После того как они удалились по коридору, в комнату проскользнул Лестрейд:

– Ну, мистер Холмс? Вы согласны, что мы взяли того, кого нужно?

Мой друг пару мгновений не отвечал, а потом произнес:

– Посмотрим, Лестрейд, посмотрим, – и вышел без дальнейших объяснений.

Я встретился взглядом с удивленными глазами Лестрейда, пожал ему руку, пробормотав слова благодарности, и поспешил за Холмсом.

На улице детектив подозвал экипаж.

– Вот так история, Уотсон, – сказал он. – А вдруг в один прекрасный день окажется, что Лестрейд прав? – Холмс выдал свою обычную язвительную усмешку. – До конторы Гилдера совсем близко, но я заметил, что у вас болит нога. Хотя день определенно очень приятный, воздержимся от пешей прогулки и наймем кэб.

Наш экипаж с грохотом поехал на запад, преодолев короткое расстояние по нескольким оживленным улицам и миновав ряд не столь людных переулков. Когда мы повернули на Прайд-стрит, я не обратил внимания на дом с номером «7», не зная в тот момент, что через шесть лет он станет моим пристанищем, где я поселюсь со второй женой Мэри и приобрету небольшую, но постоянно растущую медицинскую практику. Спустя долгие годы здесь же обоснуется один родственник Холмса. Но все это дело будущее: в день убийства Челтнема я понятия не имел, что буду жить на Прайд-стрит неподалеку от Паддингтона.

Компания «Гилдер и сыновья» располагалась в старом невысоком здании – всего два этажа и подвал. Первый этаж изначально занимала какая-то лавка, но в последнее время тут поставили перегородки, чтобы создать небольшую зону для приема посетителей. Остальную часть помещения занимали чертежные столы и переговорные. Большая дверь вела на склад. Я видел раздвижные ворота, которые выходили на погрузочную площадку за домом. Второй этаж был перегорожен и разделен на кабинеты, а подвал также отдан под склад. Здание недавно покрасили, внутри явно шел ремонт, доказательством чему служили декоративная лепка и отделка.

Когда мы вошли, в приемной оказалось пусто, хотя над дверью и прозвонил маленький колокольчик. Мы немного подождали, но никто не вышел нас поприветствовать. Внутри пахло плесенью, хотя кругом царили чистота и порядок. Мы услышали через дверь приглушенные голоса и, не сговариваясь, прошли дальше.

В разных углах большой комнаты собрались небольшими группами сотрудники. Чертежные столы пустовали, забытые планы лежали в беспорядке. По мере того как работники замечали незваных гостей, все постепенно смолкали. Самой последней замолчала грузная женщина, стоявшая к нам спиной. Почувствовав неладное, она обернулась и увидела меня и Холмса.

Пока дама шла через комнату, у меня была возможность рассмотреть ее: чуть за сорок и, судя по неуклюжей походке, страдает плоскостопием; платье шилось на фигуру килограммов на пять постройнее, а густые белокурые волосы выбились из строгого пучка и торчали, словно пружинки. Дама явно нарумянилась, но при этом не предприняла ничего, чтобы скрыть неровность кожи и несколько оспин. Яркость румян контрастировала с природным сероватым цветом ее лица и светлыми волосами, отчего казалось, что на скулах у нее синяки. Глаза были блестящие и светлые, но необычно близко посаженные, и в них не читалось никаких признаков скорби.

– Что вам надо? Вы из полиции? Репортеры? – спросила она.

– Не то и не другое, – ответил мой друг.

Он не успел продолжить, поскольку женщина перебила:

– Тогда уходите. Нам нужно работать. – Затем, словно бы поняв, что нужно как-то утвердить свою власть, дама добавила: – Я миссис Гилдер.

– Добрый день, – поздоровался детектив. – Я Шерлок Холмс, а это мой помощник доктор Джон Уотсон.

Миссис Гилдер не удостоила меня и взглядом. Ее глаза были прикованы к лицу сыщика; они сузились от раздражения.

– Я знаю, кто вы, мистер Холмс, – бросила она, подойдя к нам почти вплотную, – достаточно близко, чтобы заглянуть моему другу прямо в глаза. – Я о вас слышала. Уверена, вы здесь из-за сегодняшнего ужасного происшествия. Но вам тут расследовать нечего, не так ли? Дело раскрыто, полиция поймала убийцу.

– Я бы хотел задать вам пару вопросов, – заявил Холмс. – И мистеру Гилдеру по возможности.

– Он болен. Неудивительно после событий последних месяцев. – Миссис Гилдер отвернулась, ища кого-то взглядом. – Роббинс, – сказала она, обращаясь к тощему седому мужчине, стоявшему за одним из чертежных столов, – проводи наших гостей на выход.

С этими словами хозяйка конторы демонстративно вышла из комнаты. С нами определенно никто здесь не хотел общаться. Роббинс, странно ссутулившись, подошел к нам и тихо произнес, указывая на дверь, ведущую в приемную:

– Сюда, господа.

Нам ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ним. Я кожей ощутил молчание, которое повисло в комнате, пока остальные работники наблюдали, как мы уходим. Стоило нам удалиться, за закрытой дверью снова возобновилась беседа. Роббинс проводил нас через приемную на улицу.

– Простите миссис Гилдер за резкость, господа. Обычно она более любезна, но сегодняшние события… – Он осекся, вспомнив о том, что случилось утром.

– Мы понимаем, – заверил его Холмс. – А что произошло с мистером Гилдером? Мой друг доктор. Возможно, он сможет помочь.

– У мистера Гилдера свой врач, доктор Россман. Хороший старикан. Он лечит все семейство еще с момента рождения мистера Гилдера. Уверен, у него все будет хорошо, сэр. Он сильный человек. Я о мистере Гилдере. Просто нужно оправиться от событий последних месяцев.

– Да, – кивнул Холмс, – миссис Гилдер упоминала об этом. А разве до сегодняшнего убийства произошло что-то еще?

– Ну, ничего такого, как нынешним утром, сэр. Слава богу. Не хотелось бы снова увидеть нечто подобное. Нет, просто пару месяцев назад оба сына мистера Гилдера умерли от отравления едой, а за пару месяцев до этого скончалась и первая жена мистера Гилдера. Она какое-то время уже болела, так что ее смерть не стала ни для кого из нас сюрпризом.

– Первая жена? То есть нынешняя миссис Гилдер появилась недавно?

– Да, сэр. Она работала экономкой у Гилдеров несколько месяцев до смерти первой супруги. Мне кажется, с прошлой осени. А потом помогла хозяину справиться с горем. Достаточно быстро она начала участвовать и в делах фирмы, предлагала различные идеи по улучшению работы. Мы и глазом моргнуть не успели, как они поженились.

Я видел, что Холмс готов задать очередной вопрос, но внезапно Роббинс понял, что, похоже, заболтался с нами дольше положенного, извинился и сказал, что нужно вернуться к работе. Холмс спросил, нельзя ли встретиться с Роббинсом попозже и поговорить о произошедшем, но тот не дал прямого ответа, просто простился и скрылся в здании.

Мы медленно пошли на восток по Прайд-стрит. Холмс погрузился в размышления, а через пару минут опомнился и спросил, не хочу ли я нанять кэб. Однако нога не доставляла мне неудобств, а потому я сказал, что стоит прогуляться.

Я позволил другу вести меня и не удивился, когда через пару минут мы вновь оказались около полицейского участка. Холмс попросил пригласить Лестрейда, и вскоре тот вышел из дальнего кабинета.

– Отчет о вскрытии? – переспросил он, когда Холмс задал первый вопрос. – Я как раз читал его, когда вы пришли. Отравление стрихнином. Неудивительно, учитывая симптомы и скоротечность. Остатки стрихнина обнаружились в чашке Челтнема и в его крови. – Он заглянул в пачку листов в руке. – Strychnine nux vomica. Почти половина семечка. Вы же понимаете, мистер Холмс, что и меньшей дозы хватило бы для летального исхода.

Он протянул бумаги моему другу, который быстро просмотрел записи.

– Нам не придется идти в морг, Уотсон, – сказал сыщик. – Стрихнин очень горький, Лестрейд. Челтнем никак не прокомментировал, что почувствовал его в чае?

– Видимо, нет. Просто взял и выпил. Несколько человек сообщили, что Челтнем любил очень крепкий чай. Заваривал его почти как кофе, никакого сахара, никаких сливок. Это знали все в офисе. Эриксон подтвердил. Он признался, что и сам любит крепкий чай. Наверное, это единственное, что объединяло их с Челтнемом.

– Эриксон еще здесь? Его не перевезли? – спросил Холмс. – Я бы хотел переговорить с ним.

– Да, он тут, мистер Холмс. Следуйте за мной, джентльмены.

Лестрейд провел нас по узкому коридору мимо дверей, ведущих в камеры. Возле четвертой справа инспектор остановился, посмотрел в глазок и жестом велел констеблю, дежурившему поблизости, отпереть дверь.

– Дайте знать, когда захотите выйти, – велел Лестрейд на прощанье.

Эриксон лежал на нарах, но не спал. Когда мы вошли, он повернулся и сел, причем не выглядел ни обеспокоенным, ни расстроенным.

– Как успехи, джентльмены? – поинтересовался он.

Я понял, что бедняга действительно безоговорочно верит в талант великого сыщика.

– Пока никак, – признался Холмс, – но я хочу задать еще пару вопросов. Мы побывали в конторе у Гилдера, но нас там приняли не слишком приветливо.

– Неудивительно, – сказал Эриксон, приглашая нас присесть на край койки. Мы оба отказались. – Я проработал там пару месяцев, но успел заметить нездоровую атмосферу. Вроде как неписаное правило: не лезь в чужие дела, просто делай свою работу. Я связывал такую настороженность с недавними смертями в семье Гилдера.

– Да, мы слышали об этом от одного из сотрудников по имени Роббинс. Что вам о нем известно?

– Ах, Роббинс. Он начинал как стажер, лет двадцать назад. Знает все что только можно о строительстве, но так и не смог подняться по карьерной лестнице. Мне кажется, это даже на руку Гилдерам. Другой на месте Роббинса захотел бы стать партнером или перешел бы в другое место на лучшую должность. Роббинс же просто работал дальше. Он – настоящая опора этой организации.

– Насколько я понял, первая миссис Гилдер умерла накануне Рождества, а сыновья чуть позже. Вы в тот момент уже работали в конторе?

– Нет, сэр. Я получил место через пару недель после смерти сыновей. Они отошли в мир иной в середине марта, а я заступил в начале апреля.

– Смерть прямо-таки преследует мистера Гилдера, – заметил Холмс. – Как так вышло, что он потерял всех родных за столь короткое время?

– Я не знаю подробностей, – признался Эриксон. – У первой миссис Гилдер вроде было больное сердце. Она слегла, а однажды, когда ее муж и сыновья были на работе, прислуга обнаружила ее мертвой.

– А что произошло с сыновьями? – спросил Холмс. – Несчастный случай?

– Нет, не совсем. Не в том смысле, который вы вкладываете, мистер Холмс. В компании было массовое пищевое отравление. Многие сотрудники тогда пострадали: мучились животом, как я понял. Пришлось даже закрывать контору на пару дней. Б́ольшая часть работников выздоровела, сыновья вроде тоже пошли на поправку, но потом им вдруг стало хуже, и они оба внезапно умерли. Поговаривали даже о холере или вроде того. Власти не хотели паники, а потому проверили воду на предмет заражения, но все оказалось нормально. В итоге пришли к выводу, что дело в пищевом отравлении. Незадолго до случившегося в компании проводили общее собрание – возможно, все тогда что-то не то съели.

Холмс задумался на минуту, потирая пальцем нижнюю губу, а потом уточнил:

– А нынешняя миссис Гилдер помогала своему мужу в офисе, когда вы пришли на работу?

– Да, сэр. Мистер Гилдер тогда был убит горем, работал из рук вон плохо – ну, вы понимаете, ему казалось, что жить теперь незачем, осталась только компания. Миссис Гилдер, которая тогда еще была мисс Уикетт, стала его посредником, передавая распоряжения Роббинсу и остальным сотрудникам, пока сам хозяин сидел, запершись в кабинете. Всего через пару недель после этого они объявили о желании сочетаться браком. Гилдер объяснил, что понимает: после смертей родных прошло слишком мало времени, однако мисс Уикетт нужна ему, и он не хочет ждать. Некоторые, конечно, перешептывались, но я тогда был новичком, едва знал их, а потому не обращал внимания на сплетни. – Эриксон потер нос. – В последнее время мистер Гилдер все время проводит дома, а его новая жена взяла на себя руководство конторой.

– У вас были хорошие отношения с коллегами? Как вы ладили с Челтнемом?

– Нормальные, мистер Холмс. Что бы там ни говорили, но я уже достаточно взрослый, чтобы уметь уживаться с людьми, а Челтнем никогда не делал ничего такого, за что его стоило убивать. Он действовал мне на нервы, поскольку постоянно пытался найти ошибки в моих расчетах, хотя я на самом деле хорошо справлялся, просто мой стиль работы отличается от его. Два разных пути прийти к одному ответу, если вы понимаете, о чем я.

– А остальные? – спросил Холмс. – Если вы не убивали Челтнема, то это сделал кто-то другой. Стрихнин не валяется на каждом углу и не может оказаться в чашке случайно. Если не вы, то кто-то другой убил Челтнема, – повторил сыщик, – или же по какой-то причине пытался отравить вас.

– Я думал в эту сторону, сэр, но ни к чему не пришел, – вздохнул Эриксон. – У меня нормальные отношения со всеми. У Роббинса я многому научился, да и другие всегда вели себя дружелюбно. За пределами конторы мы никогда не встречались, разве что миссис Гилдер я видел разок.

– Да? – оживился Холмс. – При каких обстоятельствах?

– Дайте подумать. Где-то в районе прошлого Рождества. Я тогда работал в полиции и опрашивал жителей того района, где живет мистер Гилдер, не видели ли они чего подозрительного. В нескольких домах по соседству произошли кражи со взломом. В том числе я заходил и в дом Гилдеров. Дверь открыла его теперешняя жена, она тогда работала экономкой и носила девичью фамилию Уикетт. Должно быть, первая миссис Гилдер только-только скончалась, поскольку на двери висел черный венок. Разумеется, я ее запомнил. Вы видели эту даму? У нее довольно необычная внешность, как вы заметили: эти светлые кудри врезаются в память. Я пришел тогда, объяснил, в чем дело, и спросил, нельзя ли поговорить с хозяевами, на что получил отказ. Я спросил, кто умер, и мисс Уикетт ответила, что хозяйка. Я выразил соболезнования и откланялся.

– Больше вы с ней не встречались вне офиса?

– Ни разу. Вскоре я ушел из полиции, успел поработать в нескольких странных конторах, а потом нашел место у Гилдера. На самом деле, та встреча в декабре не произвела на нее впечатление. Всего пару недель назад мы с ней говорили, и я упомянул о том, как любезно она со мной пообщалась, когда я заглянул под Рождество. Миссис Гилдер напрочь забыла о том случае, пока я не напомнил. Она, казалось, удивилась, что я служил в полиции, а теперь работаю на ее мужа. Мы еще пошутили, что мир очень тесен.

Холмс немного помолчал, потом поднял голову:

– Думаю, на сегодня все, Билли. – Он повернулся к двери. – Надеюсь, вскоре будут добрые вести. – Сыщик постучал, чтобы нас с ним выпустили.

Эриксон спросил:

– Я могу надеяться, мистер Холмс?

– Появилась зацепка, – ответил мой друг на прощанье, выходя из камеры. – Маленькая зацепка, но я раскручу эту ниточку, и посмотрим, куда она приведет.

Вернувшись на Бейкер-стрит, Холмс задержался в прихожей, чтобы снять пальто, а потом подошел к полке у камина, где хранились его записи. Очевидно, он не нашел того, что искал, поскольку снова вернулся на лестницу, поднялся на чердак и даже не спустился, когда миссис Хадсон подала чай. Я поднялся взглянуть, как он там, и обнаружил знаменитого сыщика сидящим на полу по-турецки. Он просматривал кипы газет, которые хранил все эти годы, разложив в соответствии со своей особой, весьма эксцентричной системой.

Через час Холмс спустился, весь в пыли, но воодушевленный. Он вызвал посыльного и отправил несколько телеграмм. За ужином детектив в основном молчал, ковыряя еду в тарелке с отсутствующим видом, а потом пересел в кресло и зажег трубку.

Я же почти весь вечер читал, но книга мне так наскучила, что в конце концов я собрался спать. Холмс поднял голову.

– Остается только ждать ответа на мои телеграммы, больше пока Эриксону ничем не помочь. А пока что я завтра поищу концы в деле о событиях в таверне «У Бо».

Я встал и потянулся. Похоже, Холмс собрался просидеть в кресле всю ночь, куря и размышляя: он имел обыкновение рассматривать проблему под разными углами, пока наконец не находил разгадку.

– А что вы хотите прочесть в ответах на свои телеграммы? – поинтересовался я.

– Разрешение эксгумировать останки родных Гилдера.

На этой жутковатой ноте я поднялся в свою спальню и отправился в постель.

На следующий день я почти не виделся с Холмсом. У меня самого нашлись дела утром, а мой друг ушел до вечера и вернулся перед самым ужином, причем не удивился, когда я сказал, что на вчерашние телеграммы ответа не поступило.

– Как я и думал, – прокомментировал он. – У меня выдалась пара свободных минут, так что я позвонил в пару мест, а еще коротко переговорил с доктором Россманом, семейным врачом Гилдеров. Он лечил еще его матушку, а самого Гилдера знает с рождения. Если учесть, что мистеру Гилдеру за шестьдесят, можете себе представить, что Россман уже весьма почтенный старец. Увы, добрый доктор не смог добавить ничего к тому, что мы уже узнали. Он осматривал миссис Гилдер накануне смерти, а потом лечил и сыновей через пару месяцев, и убежден, что женщина скончалась из-за слабого сердца, а юноши не смогли оправиться от пищевого отравления, источником которого стала контора Гилдера. Он считает, что обоим молодым людям в наследство от матушки досталось слабое здоровье, что и послужило причиной столь тяжелой реакции. Как ни странно, обоим сыновьям Гилдеров, Стюарту и Генри, было чуть за двадцать. Видимо, сначала у супругов не получалось завести детей, а потом, когда они уже не надеялись, миссис Гилдер забеременела и родила мальчиков-погодков. Россман считает, что эти незапланированные беременности дополнительно износили ее и без того нездоровое сердце.

Потом мне удалось передать записку Роббинсу и попросить его выйти на пять минут и пообщаться со мной. Он задержался, и я вообще уже решил, что он не появится. Однако Роббинс пришел, и мы проговорили почти четверть часа. Он ничего особо не добавил к имеющимся у нас сведениям, разве что пару деталей о личности второй миссис Гилдер, в девичестве Уикетт.

Роббинс поведал, что она приступила к обязанностям экономки осенью прошлого года. Однако вскоре стала проводить слишком много времени в компании. Началось с того, что она приносила в контору корзинки с обедом для мистера Гилдера и сыновей, частенько подолгу задерживалась и явно интересовалась делами предприятия. К весне она уже стала там постоянной гостьей, и, кстати сказать, на праздновании дня рождения мистера Гилдера, после которого и произошло массовое отравление, именно мисс Уикетт готовила б́ольшую часть угощения, которым потчевали работников.

Я попытался навестить хозяина дома, но его нынешняя экономка сказала, что доктор запретил ему подниматься с постели, а потому он не принимает посетителей. Экономка добавила, что все вопросы касательно компании можно обсудить с миссис Гилдер в конторе, но я решил не возвращаться туда. Зато я зашел к вдове Челтнема. Она не смогла дать никаких зацепок относительно того, кто мог желать смерти ее мужу, и утверждала, что за пределами работы он ни с кем из коллег не общался. А еще я встретился с Лестрейдом, изложил ему свою версию и даже умудрился убедить его в том, что она как минимум имеет право на существование, а потому процесс эксгумации пройдет без нашего участия. Правда, я надеюсь, что Лестрейд привлечет нас в самом конце, если мои подозрения оправдаются.

Я попросил великого сыщика поделиться его версией, но Холмс в ответ лишь улыбнулся:

– Интересно, сможете ли вы сами догадаться, старина. Я видел, как в какой-то момент, когда я рассказывал о событиях сегодняшнего дня, на вашем лице блеснуло понимание.

Я не обиделся на скрытность Холмса, поскольку уже знал отличительную черту его характера – хранить свои догадки втайне, а потом весьма театральным образом раскрывать их. Я встал и подошел к своему столу, стоявшему между окнами. Холмс проводил меня взглядом, а потом и сам поднялся. Написав на листке бумаги два слова, я запечатал его в конверт, который положил на каминную полку:

– Вот мое решение, дружище. Увидим, прав ли я.

Холмс улыбнулся:

– Увидим.

Я спросил, есть ли какие-то новости по делу о таверне «У Бо». Детектив ответил коротко:

– Я работаю. Простите, но больше пока я ничего не могу вам сказать, Уотсон. Это действительно необычное дело.

Я промолчал, понимая, что больше из него ничего не выудишь.

На следующее утро, когда мы завтракали, Холмс получил телеграмму. В нетерпении развернув ее, он прочел текст, усмехнулся с довольным видом и бросил листок мне, а сам пошел в спальню, по пути снимая халат. В телеграмме говорилось: «Стрихнин присутствует. Встречаемся у Гилдера как можно быстрее, будем брать. Лестрейд».

Мы почти сразу же нашли свободный экипаж и за считаные минуты оказались перед зданием компании «Гилдер и сыновья». Полиция уже прибыла, и, когда мы поднимались, два констебля выводили сломленную и подавленную миссис Гилдер на улицу. За ней шел Лестрейд. За спиной инспектора маячил Роббинс: заламывая руки, он через плечо что-то объяснял группе сотрудников, которые оставались в тени.

Увидев Холмса, миссис Гилдер встрепенулась и начала осыпать его такими ругательствами, которые вряд ли ожидаешь услышать из уст дамы, тем более ее статуса. Однако манеры женщины после первой нашей встречи кардинально изменились: она вела себя как базарная торговка и не переставала изрыгать проклятия, даже когда ее сажали в тюремную карету, чтобы перевезти в полицейский участок.

Лестрейд стоял за нашими спинами, пока мы наблюдали, как карета удаляется по Прайд-стрит.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, – произнес инспектор, – стрихнин оказался там, где вы и говорили. Должен признаться, что я действительно рискнул, мистер Холмс. Но, как говорится, все проверяется на практике. Мне пора, но жду вас сегодня в участке. – Он повернулся на каблуках и последовал обратно в офис Гилдеров.

– Очередной триумф инспектора Лестрейда, – пробормотал Холмс себе под нос.

– Полагаю, вы мне все объясните, – отозвался я.

– Разумеется, мой дорогой Уотсон, – ответил прославленный детектив. – Но давайте вернемся на Бейкер-стрит. Незачем обсуждать дела на улице, когда можно прекрасно поговорить перед камином.

Уже через несколько минут мы оказались в нашей уютной гостиной и устроились у огня, попивая кофе, который даже не успел остыть после завтрака. Холмс жестом попросил меня подойти к каминной полке.

– Могу я увидеть, что вы написали? – поинтересовался он.

Я встал и протянул ему конверт, не сумев скрыть улыбки. Холмс разорвал конверт и вытащил листок бумаги.

– «Миссис Гилдер», – прочел он. – Очень хорошо, Уотсон. Вы молодец. Скажите, как вы пришли к этому выводу?

– Да ничего сложного. Эту даму просто окружала смерть.

– Но то же самое можно сказать и о мистере Гилдере, – напомнил Холмс.

– Что правда, то правда, – кивнул я. – Вы об этом уже говорили. Однако я не видел здесь его личной выгоды. Он мог бы прикончить свою супругу, чтобы жениться на экономке, мисс Уикетт, но зачем убивать собственных детей? Я не видел повода и для отравления Челтнема или Эриксона, кто бы из них ни предполагался жертвой. Вообще-то поначалу я не находил причин и для миссис Гилдер убивать Челтнема или Эриксона, если только она не решила, что один из них обнаружил ее связь с предыдущими смертями. Кроме того, я подозревал, что в деле может быть замешан Роббинс или кто-то из сотрудников, с кем мы не встречались, но опять-таки не мог придумать, как и почему они это сделали. И хотя того же Роббинса, несомненно, волнует развитие компании, ему явно недостает амбиций, чтобы совершить убийство. В итоге мой окончательный выбор пал на миссис Гилдер. Определенно, она лицо заинтересованное. Ведь теперь она жена владельца компании. К тому же вы говорили мне, что яд – любимое оружие женщины.

– Зачастую это правда, Уотсон, хотя не всегда. Я тоже почти сразу заподозрил миссис Гилдер по тем же причинам, что и вы. Услышав печальную историю семьи, я понял, что она наиболее вероятный подозреваемый: именно она выиграла бы после смерти первой супруги Гилдера. Мисс Уикетт довольно быстро заняла место покойной и женила на себе вдовца. Гибель сыновей лишь упростила дело. Да и мистер Гилдер после смерти своих родных совсем сдал. Все это указывало на нее как на убийцу или как минимум основного подозреваемого, на которого стоит обратить особое внимание. Разумеется, смерти могли быть вызваны естественными причинами – проблемы с сердцем у женщины средних лет и пищевое отравление, от которого пострадал весь коллектив; сыновья же умерли лишь по случайности, поскольку отличались слабым здоровьем. А кончина Челтнема могла вообще не иметь никакого отношения к этим трагедиям: причиной убийства могли стать какие-то факты, связанные с его личной жизнью, а не с работой; его даже могли отравить по ошибке вместо Билли Эриксона.

После нашего возвращения на Бейкер-стрит сегодня утром я порылся в старых газетах на чердаке – хотел найти статьи о смертях в семье Гилдеров. Увы, никаких деталей, кроме того, что мы уже и так знали, выяснить не удалось. Остаток вечера я провел, строя разные теории и отвергая их. Раз за разом я создавал хитроумные цепочки, которые могли бы связать предыдущие смерти с убийством Челтнема, но постоянно отметал очередные версии, пока не появилась одна, которая показалась мне лучше других. Моя идея заключалась в том, что первую миссис Гилдер все-таки каким-то образом убила мисс Уикетт, которая жила с ней под одной крышей. Смерть от сердечного приступа вполне сгодилась бы, либо же кончину можно было спровоцировать иначе, но в любом случае полиция вряд ли стала бы расследовать этот инцидент, поскольку миссис Гилдер уже какое-то время болела.

Я не сомневался, что экономка положила глаз на своего хозяина. Помогла ли она его первой жене покинуть бренный мир или смерть оказалась случайностью, для моей версии не столь важно, поскольку я чувствовал, что последующую гибель двоих сыновей нужно изучать в свете убийства Челтнема. Как вы знаете, Уотсон, некоторые симптомы употребления стрихнина сходны с признаками пищевого отравления. Предположим, что экономке удалось испортить еду, которую она сама и привезла на собрание сотрудников, чтобы вызвать массовое отравление и скрыть свой изначальный замысел. Вы же понимаете, есть способ провернуть подобное, если человек, замысливший преступление, дьявольски умен.

Я кивнул:

– Она могла просто использовать какой-то несвежий ингредиент при приготовлении еды. Скорее всего, протухшую рыбу…

– Именно, – согласился Холмс. – Пищевое отравление вызвало бы серьезные симптомы. Без сомнения, злодейка выбрала блюдо, которое любили и сыновья. Возможно, она даже отравила еду, которую подавала им дома, чтобы еще сильнее подорвать их здоровье. Если положить яд в блюдо, предназначенное для общей трапезы на празднике в конторе, то пострадают все, кто его попробовал. И даже если кто-нибудь из работников вдруг умер бы, все последующие события лишь получили бы дальнейшее обоснование. Таким образом, все сотрудники отравились, скрыв в итоге зловещий план экономки. Юноши боролись с недугом, при этом они восстанавливали силы дома, а там их поджидала мисс Уикетт, которая, разумеется, заботливо поила их бульонами или чем-то еще для подкрепления сил, куда по мере необходимости добавляла яд, вызывая рецидивы и ослабляя организмы молодых людей. В конце концов ей удалось подсунуть им стрихнин, который, возможно, она дала и их матери несколько месяцев назад. Оба сына скончались, но возникли ли у кого-то подозрения? Уж точно не у древнего доктора Россмана, который не усомнился в том, что причиной стало пищевое отравление. Итак, молодые люди якобы просто стали трагическими жертвами той самой эпидемии, которая недавно охватила всю контору.

– А экономка смогла преспокойно женить на себе мистера Гилдера, – добавил я. – Но почему умер Челтнем? Или же яд предназначался Эриксону?

– Да, жертвой с самого начала был намечен Эриксон, – ответил Холмс. – Разумеется, Лестрейду придется подтвердить мою гипотезу, но я пришел к выводу, что миссис Гилдер решила, будто Эриксон ее заподозрил, и вознамерилась его убить. Она подсыпала Билли стрихнин в чашку, пока они с Челтнемом разгружали новую мебель. Все знали о размолвке этих двоих, так что в смерти коллеги должны были обвинить Челтнема. Одинаковые кружки каким-то образом перепутали, Челтнем выпил отравленный чай и в итоге умер.

Через пару часов к нам зашел Лестрейд в компании благодарного Билли Эриксона. Они уселись подле камина, и Лестрейд подтвердил основные детали версии Холмса:

– Когда преступница заговорила, мне показалось, будто она даже гордится собой. Она подтвердила, что давала первой жене убойные дозы отвара наперстянки, что нарушало сердечный ритм. В итоге бедная женщина слегла. Через пару недель экономка ускорила процесс, прижав подушку к лицу несчастной.

Разумеется, она закрутила роман с хозяином за несколько месяцев до этого, почти сразу как начала работать в их доме. После смерти жены Гилдер испытывал очень сильное чувство вины, которое мисс Уикетт умело использовала, манипулируя любовником. Нам она не переставала повторять, как легко его было одурачить. По ее заявлению, она сначала не собиралась убивать сыновей, планировала лишь выйти замуж за Гилдера, однако со временем поняла, что не хочет делить состояние. В прошлом она работала некоторое время медсестрой и знала кое-что о действии ядов. Она отравила еду во время празднования дня рождения, как мы и думали, мистер Холмс, – повернулся Лестрейд к моему другу, а тот лишь улыбнулся, услышав это «мы». – Короче, когда все узнали, что юноши тоже стали жертвами пищевого отравления, она добила обоих стрихнином.

Вскоре после этого интриганка вышла замуж за Гилдера и считала, что все прошло идеально, но потом наш друг Билли, – инспектор кивнул в сторону Эриксона, – устроился к ним на работу. Примерно неделю назад в разговоре он упомянул о своем визите в дом Гилдеров в прошлом году. Отравительница припомнила, что они действительно беседовали в районе прошлого Рождества, и забеспокоилась, что Эриксон на самом деле по-прежнему служит в полиции, а тут работает под прикрытием, исключительно чтобы собрать улики против нее. Она волновалась все сильнее, и в итоге у нее родился план: убить Билли, но так, чтобы подозрения пали на Челтнема. Хорошо, что мы ее поймали. Она пыталась разобраться в делах компании не из праздного интереса. Как только она научилась бы управлять предприятием самостоятельно, то избавилась бы и от мистера Гилдера. Когда мы доставили ее в участок, она не верила, что Эриксон вовсе не работает под прикрытием, и пыталась заставить своего адвоката выдвинуть версию, что ее вынудили убить Челтнема: якобы всему виной то давление, которое оказывал на нее своим присутствием Эриксон, и ее беспокойство по этому поводу. Адвокату едва удалось ее утихомирить. Не удивлюсь, если он попытается разжалобить судью ходатайством о признании миссис Гилдер невменяемой.

– Мне дали ее увидеть перед тем, как мы отправились к вам, – сказал Эриксон. – Сначала она сдерживалась и даже гордилась содеянным, но когда не смогла вынудить меня признаться, будто я все еще работаю в полиции, то пришла в такую дикую ярость, что ее даже пришлось удерживать силой.

– Все всплыло из-за ошибки, – заключил я. – Если бы после смерти сыновей Гилдера она не совершила новых убийств, то и остальные никто не стал бы расследовать.

– Именно, – кивнул Лестрейд. – Должен признаться, когда я передал запрос мистера Холмса на проведение эксгумации своему начальству, то всерьез опасался, что скоро придется искать себе новую работу, как когда-то Эриксону. К счастью, ко мне прислушались. Летальные дозы стрихнина обнаружились в останках обоих сыновей Гилдера. В теле первой жены, разумеется, нет ничего подозрительного, но после сегодняшнего признания это и не важно.

Чуть позже я расспросил Холмса поподробнее:

– Мне кажется, вы построили свою теорию в значительной степени на догадках.

Знаменитый детектив пару минут помолчал, а потом поднялся, выбил остатки табака о решетку и положил трубку на каминную полку.

– Вероятно, вы правы, Уотсон, – признался он. – Цепочка событий, которые стали основой моей гипотезы, не была подкреплена доказательствами. Однако все, что я могу утверждать, – сама цепочка держалась куда крепче, чем остальные мои версии, а этого, учитывая предыдущий опыт, мне показалось достаточно, чтобы предпринять дополнительные меры. Я решил, что нужно действовать смело, с уверенностью в собственной правоте, чтобы избежать ненужных шагов. Я осознавал, что если бы Лестрейд, организовав по моей просьбе эксгумацию трупов, в итоге не нашел бы следов отравления, мой авторитет серьезно пострадал бы. Однако игра стоила свеч. Я поставил все на кон и выиграл. Миссис Гилдер сделала то же самое и проиграла. В жизни нужно рисковать. На этом, Уотсон, позвольте пожелать вам доброй ночи.

Так закончилась эта история. Миссис Гилдер приговорили к смерти, но впоследствии смягчили наказание. Думаю, остаток дней она проведет в лечебнице для душевнобольных. Эриксону предложили должность в полиции, но он предпочел стать стажером в другой компании. Роббинс выкупил фирму Гилдера, оставив старое название из-за давней репутации. Однако вскоре компания развалилась, поскольку, несмотря на великолепные таланты строителя, Роббинс не смог как следует управлять конторой и в итоге свернул деятельность. Мистер Гилдер перебрался на север страны; больше я о нем не слышал.

И кстати, вскоре после описанных событий таверна «У Бо» в Ист-Энде сгорела дотла при загадочных обстоятельствах, и примерно в это же время несколько известных врачей, которые работали в лондонских клиниках, где проходили обучение студенты-медики, оставили практику; или вышли на пенсию, или, как это случилось с двумя видными хирургами, покончили с собой.

 

Тайны замка Сиссингхерст

– Как вы смотрите на то, чтобы провести день в графстве Кент, Уотсон? – спросил меня Холмс с улыбкой.

Я свернул газету и положил ее на колени:

– Без сомнения, вы намерены просто прогуляться по солнышку и полюбоваться цветочками.

– Вроде того, – ответил прославленный детектив.

– А что в телеграмме? – спросил я, глядя на бланк у него в руке. – Не из-за нее ли вы предложили мне отправиться в поездку?

– Возможно, Уотсон. Возможно.

Я посмотрел через плечо моего друга на теплый солнечный свет, который лился из окна над столиком, служившим Холмсу импровизированной лабораторией. Лучи падали под таким углом, что я не видел дома на той стороне улицы, однако мог представить себе яркие блики на кирпичах стен и на мостовой, чистой после вчерашнего дождя. Определенно, провести день за пределами Лондона было бы замечательно.

Я встал:

– Звучит неплохо. Когда мы едем?

Через сорок пять минут мы уже сидели в поезде, который двигался по южному Лондону в направлении Танбридж-Уэллса. Я нетерпеливо ерзал на сиденье: не терпелось вырваться из города и увидеть естественную и неиспорченную красоту английских деревенек и полей.

Весна 1888 года выдалась для меня сложной. В прошлом декабре я потерял мою дорогую жену Констанцию, которая умерла от внезапной болезни. Холмс тут же предложил мне вернуться в квартиру на Бейкер-стрит, и я без сожалений продал медицинскую практику в Кенсингтоне, которая и в лучшие времена не слишком-то меня интересовала. Участие в расследованиях помогло мне отвлечься от потери. Уже в этом году мы успели раскрыть тайну трагедии в Бирлстоуне, а также необычное дело о знатном холостяке. На прошлой неделе Холмс помог установить личность загадочного соседа мистера Гранта Монро. Стоит сказать, что в последнем случае знаменитый сыщик ожидал чего-то куда более мрачного, чем оказалось на самом деле.

Холмс прервал мои размышления.

– Работа – лучшее лекарство, мой друг, – мягко сказал он.

Я поднял голову и понимающе улыбнулся. Задумавшись, я теребил безымянный палец, на котором раньше носил обручальное кольцо, и не нужно обладать потрясающими дедуктивными способностями Холмса, чтобы понять, о чем я думаю. Этой весной мои мысли часто занимала покойная жена.

– Итак, – оглядываясь, произнес я, как только за окном начали мелькать сельские пейзажи, – куда именно мы едем в графстве Кент?

– В Сиссингхерст. Знакомо это название?

– Боюсь, ни разу не слышал.

– Это небольшая деревенька к югу от Мейдстоуна и к востоку от Танбридж-Уэллса. Не думаю, что в самом поселении есть хоть что-то примечательное, однако мы едем в тамошний замок, который, насколько я понимаю, является архитектурной доминантой ландшафта. Несколько дней назад я получил письмо от владельца замка и окружающих угодий, мистера Стэнли Корнуоллиса. На всякий случай я изучил здешние места – вдруг это окажется полезным для решения проблемы мистера Корнуоллиса.

Поезд набирал скорость и мчался на юго-восток. Солнце уже было почти в зените, а значит, время двигалось к полудню. Все вокруг казалось свежим и зеленым. Последние несколько дней стояла теплая погода, и при этом шел дождь, а потому все расцвело пышным цветом. Вдалеке тянулись равнины, я видел клубы тумана – остаточная влажность испарялась под действием солнца.

– И что же мистеру Корнуоллису потребовалось от Шерлока Холмса? – спросил я.

– Ему досаждает охотник за сокровищами.

Я наклонил голову и усмехнулся:

– Сокровища? В Кенте? Я еще понимаю, где-нибудь вдоль побережья, где веками курсировали контрабандисты и время от времени тонули корабли. Но в сердце страны? Вряд ли.

– Вы слишком узко понимаете слово «сокровища», Уотсон, – возразил Холмс. – Я всего пару месяцев назад рассказывал вам о Реджинальде Месгрейве в Херлстоне: тогда в ходе расследования я обнаружил утраченную корону, которая принадлежала монаршему роду, а потом попала к предку Месгрейва.

Я кивнул. Странную историю о ритуале, который веками повторяли члены семейства Месгрейвов, Холмс среди прочих поведал мне в прошлом январе. Раньше знаменитый детектив был очень скрытным, но в последнее время часто стал рассказывать о прошлых делах, чтобы отвлечь меня от мыслей о тяжелой утрате.

– Насколько я помню, корону Карла спрятали в Херлстоне во время правления Кромвеля. Корнуоллис подозревает, что нечто подобное случилось и в Сиссингхерсте?

– Нет, напротив, он совершенно уверен, что в доме ничего не спрятано. Замок, по-видимому, имеет некоторое отношение к событиям смутного периода времен перехода власти от Марии Шотландской к Елизавете. В той местности эта история всем известна, но раньше не было и намека на сокровища. Однако несколько недель назад в Сиссингхерст приехал американец и заявил, что нужно обыскать здания и прилегающие территории, чтобы найти нечто ценное. Пока хозяин не пускает непрошеного гостя в замок – видимо, просто не хочет, чтобы его тревожили. Однако, несмотря на изначальный скепсис, мистер Корнуоллис заинтересовался, есть ли доля истины в притязаниях американца, – продолжил Холмс. – В первом письме Корнуоллис обрисовал ситуацию и спросил, не заинтересован ли я в проведении изысканий, чтобы решить, может ли здесь быть хоть толика правды. Я ответил, что занят небольшим расследованием в Лондоне, но не особо интересным, так что вряд ли оно отнимет у меня много сил. На этой неделе я пару часов потратил на работу в читальном зале Британского музея, где проводил куда больше времени в начале карьеры, когда дни тянулись долго, а клиенты обращались редко. Хотя нашлись данные об исторической значимости сельскохозяйственных угодий, принадлежащих мистеру Корнуоллису, я не обнаружил доказательств того, что в Сиссингхерсте может быть спрятано какое-то сокровище. Я собирался изложить результаты своих изысканий владельцу замка, и тут утром принесли телеграмму. Похоже, случилось нечто такое, что требует нашего присутствия. Как вы видите, послание весьма туманное, – добавил Холмс, выуживая из кармана жилета сложенный листок.

Я развернул его и прочел: «Приезжайте немедленно. Ситуация стала невыносимой. Сообщите о времени приезда телеграммой. Корнуоллис». Я протянул телеграмму другу:

– Действительно, весьма туманно. Это может быть что угодно – от неприятной встречи с этим американцем до убийства.

– Надеюсь, все-таки не убийство, – улыбнулся сыщик. – Иначе Корнуоллис выбрал бы более категоричную формулировку, чем просто «невыносимая ситуация».

– Можете сказать о нем что-нибудь по его первому письму? – спросил я.

– Ничего существенного. Лет двадцать пять, состоятельный, образованный. Нервный, иногда легкомысленный. Возможно, страдает от астмы – определенно есть какие-то проблемы с дыханием. Много путешествовал по континенту.

– И все это вы поняли по его почерку, выбору слов, фразам и написанию цифр на континентальный манер?

– Разумеется.

– А дыхательные проблемы?

– Все письмо пропахло камфорой, особенно клей, которым запечатан конверт.

Я кивнул. Каждую из этих особенностей Холмс, читая письмо, видел сразу же так явственно, как если бы молодой человек стоял прямо перед ним. Я знал прославленного гения дедукции уже семь лет и потому не удивился, столько информации он выудил из таких мелочей. Нет, я не принимал его талант как должное и не преуменьшал его, просто больше уже не испытывал изумления.

Какое-то время мы ехали молча, иногда по настроению перекидываясь парой фраз. Это был один из тех редких случаев, когда Холмс не зарылся в кипе газет, которые приобрел на вокзале перед отправлением. Постепенно пейзаж за окном становился все более равнинным; вокруг простирались огромные поля. Мы проезжали мимо солодосушилен, причудливых конусообразных зданий, обычных для Кента. Они всегда странным образом напоминали мне Нидерланды: ни дать ни взять мельницы, только без колеса. Я заметил, что и Холмс смотрит на них.

– Да, мы словно в другой стране, – сказал он, и я кивнул в знак согласия.

Когда мы добрались до Танбридж-Уэллса, то прождали еще около получаса в ожидании местного поезда, который отправлялся в Сиссингхерст. Я съел сэндвич на вокзале, а Холмс отказался перекусывать, вместо этого сверив расписание по «Брэдшоу».

Местный состав прибыл вовремя, и мы сели в купе. Сочетание теплой погоды и легкой тряски в вагоне навевало сон, так что я немного вздремнул, но уже к следующей станции проснулся. На поезде мы добрались до маленькой деревушки, название которой я за давностью лет забыл. Холмс заранее выслал телеграмму, предупредив о нашем приезде, однако вскоре стало ясно, что Корнуоллис не отправил за нами свой транспорт, так что пришлось нанять экипаж, который доставил нас прямиком до Сиссингхерста. Вез нас грузный парень, цветом лица, сложением и темпераментом весьма похожий на лошадь, тянувшую экипаж. Несколько миль мы проехали под приятным солнечным светом в молчании. В какой-то момент Холмс спросил кучера, может ли тот что-нибудь рассказать о поместье.

– А нечего особо рассказывать-то, – пробубнил парень. – Деревня да поля. Хозяйство хорошее. Ну, еще есть старый дом. Ему уже лет сто, и он почти весь рассыпался. Иногда его называют замком – может, из-за башни, – но по мне так это просто старая развалюха.

– Что-нибудь интересное там происходило? – спросил Холмс. Я понимал, что он намеренно избегает употреблять слово «сокровища».

– Вроде нет. Разве что там жил Кровавый Бейкер.

Детектив взглянул на меня:

– Если перед фамилией человека стоит слово «Кровавый», то это уже интересно, да, Уотсон? Можете рассказать об этом человеке поподробнее? – снова обратился он к кучеру.

– А я толком ничего и не знаю, – ответил парень, натягивая поводья. Лошадь и не подумала идти быстрее. – Вроде он был католиком и приспешником королевы Марии во времена ее правления. Он владел Сиссингхерстом и считал своей обязанностью превратить в ад жизнь всех протестантов, поселившихся в округе. Это то, что я знаю точно, но еще много всякого болтают – я про Кровавого Бейкера слышу постоянно, всю свою жизнь.

Кучер погрузился в молчание, лишь время от времени цокая языком на лошадь, которая хоть и поводила ухом, но более никак не реагировала. Через несколько миль мы перебрались через небольшой холм, и наш возница указал хлыстом на здание вдалеке:

– Это и есть Сиссингхерст.

На той стороне ухоженных полей мы увидели помещичий дом и руины более старой постройки. Пока мы ехали к ним, работники фермы отрывались от своих занятий, чтобы поглазеть на нас. Вскоре экипаж, изрядно попетляв через поля и луга, добрался до дома, рядом с которым нас ждал молодой человек лет двадцати пяти.

– Мистер Холмс? – спросил он, подходя к нам, когда мы выбрались из экипажа. – Я Стэнли Корнуоллис. Благодарю за то, что приехали. Простите, что не отправил за вами повозку на вокзал. Меня несколько взбудоражили сегодняшние события.

– Ничего страшного, мистер Корнуоллис, – сказал Холмс, а потом представил меня: – Я привез с собой доктора Джона Уотсона, он также расследует преступления и часто помогает мне.

Я пожал руку Корнуоллису, чувствуя прилив гордости после замечания моего товарища. Мы с молодым человеком промычали друг другу какие-то приветствия, и Холмс спросил:

– О каких именно событиях вы говорите?

– Пройдемте, господа. – Корнуоллис повернулся и пошел вдоль стены дома, а затем спросил через плечо: – Доктор Уотсон в курсе, почему я изначально вам написал?

– Отчасти, – ответил Холмс. – Однако я еще не открыл ему всего, что мне удалось выяснить в ходе изысканий.

– Я тоже пока что не получал от вас отчет, мистер Холмс, – заметил Корнуоллис. – Вы нашли хоть какие-то намеки на то, какие сокровища могут быть спрятаны в Сиссингхерсте?

– Ни единой, – признался знаменитый детектив. – Место может похвастаться долгой историей, но здесь нет ничего примечательного – ничего такого, что выделяло бы это место среди бесчисленных деревенек Британии.

– Тогда почему этот безумный американец творит такое? – Корнуоллис завел нас за угол дома, после чего остановился и показал на площадку, которая тянулась от дома к террасе из широких плит.

Многие плиты в разных местах, причем без очевидной системы, были выворочены из земли. Некоторые косо засунули обратно, а другие просто оставили валяться перевернутыми на соседних камнях. Тыльная сторона перевернутых плит, вся в грязи, впервые с дня строительства террасы увидела солнечный свет.

На некоторых участках, где под плитой обнаруживался пласт земли, кто-то с помощью кирки или лопаты раскопал почву, оставив небольшие ямы около полуметра в ширину и глубину. Из одной такой ямы ближе к краю террасы торчали останки тонкого деревца; свежий срез ствола при дневном освещении казался белым, словно кость. Пока я рассматривал картину разрушений, на обрубок приземлилась птичка, но почти тут же улетела, поскольку хилое деревце прогнулось под ее весом, а потом еще какое-то время покачивалось, уже после того, как птичка перебралась на соседнее.

Мы с Холмсом подошли поближе. Терраса, наверное, когда-то была красивой, но сейчас здесь царила разруха. Когда первый шок от лицезрения столь явного вандализма прошел, я начал подмечать и другие детали. В стороне, там, где к камням примыкала лужайка, громоздилась целая коллекция безукоризненной садовой мебели. Мебель расставили как попало – видимо, просто перенесли с террасы, перед тем как совершить это варварство.

Я обратил внимание на куски извести вокруг перевернутых плит. В некоторых случаях остатки скрепляющего раствора торчали вдоль неровных краев камней, а там, где плиты по каким-то причинам остались нетронутыми, полоски извести виднелись в стыках между ними – поразительно чистые, без намека на траву или мох.

Несмотря на картину, от которой неприятно веяло разгромом, я видел, что на губах Холмса играет легкая улыбка.

– Это вы имели в виду, мистер Корнуоллис, когда упомянули в телеграмме, что ситуация стала невыносимой? – уточнил сыщик.

– Разумеется, именно это, – ответил Корнуоллис довольно резким тоном. – Вот эту самую ситуацию! И американца! Это невыносимо! Я хочу, чтобы вы собрали доказательства, которые помогли бы остановить варварство. Я его засужу, сэр! Клянусь! Я отправил вам телеграмму сразу после того, как увидел разоренную террасу, а потом послал и за представителями закона.

Холмс поинтересовался:

– А с чего вы взяли, что это дело рук американца? Вы поймали его с поличным?

– Нет, мы обнаружили плиты только утром, когда вышли на улицу. Он сотворил свое черное дело ночью. И я уверен, что это он: несколько недель он уговаривал меня позволить раскопать территорию из-за своей бредовой идеи с сокровищем. Когда я ответил категорическим отказом, он, очевидно, вернулся под покровом ночи и устроил тут…

– Вы сказали, что вызвали полицию? – перебил я.

– Вообще-то я не стал сразу же извещать власти. – Корнуоллис вдруг почему-то смутился, а потом продолжил довольно робко: – Первой моей мыслью было послать за вами, мистер Холмс. Я отправил одного из работников в деревню написать вам телеграмму. Он дождался вашего ответа и вернулся, и только через несколько часов я понял, что не отдал распоряжение заодно пригласить сюда и представителей закона. Когда я исправил оплошность и послал человека, он приехал назад и сообщил, что здешний констебль уже занят каким-то другим происшествием, а до нас доберется по мере возможности. Я жду его с минуты на минуту.

– Пожалуй, нам стоит пройти внутрь, – предложил Холмс. – А в ожидании полиции вы расскажете нам про американца, мы обсудим историю поместья и возможность сокрытия в нем каких-либо сокровищ.

Мы вошли в дом. Оказалось, что это надежное и удобное здание, построенное лет тридцать или сорок назад. Внутри оказалось куда прохладнее, чем снаружи, и меня внезапно пробрала дрожь, пока хозяин вел нас по коридорам до помещения, очевидно служившего ему кабинетом. Это была уютная комната с низким потолком; вдоль стен стояли книжные полки, а на свободных участках висели картины. Несколько затемненных окон в дальнем конце комнаты выходили на лужайку. В центре кабинета красовался массивный письменный стол, заваленный бухгалтерскими книгами. У окна приютился небольшой диванчик, а перед столом обнаружились два стула. Корнуоллис пригласил нас присесть, а сам вышел в коридор и распорядился подать чай, после чего вернулся и расположился за столом.

Когда мы устроились, Корнуоллис прочел целую лекцию об истории замка.

– Скорее всего, поселение на этом месте существует с двенадцатого века, – сообщил он. – Первое упоминание о Сиссингхерсте содержится в местной хартии, где упоминается некто Стефан Саксингхерстский. Однако не сохранилось дат, когда здесь появились первые постройки, когда их переделывали и так далее. Разумеется, за долгие века к оригинальным зданиям добавляли различные флигели, которые постепенно тоже приходили в упадок. В какой-то момент возвели и башню, которую вы видели на подъезде к поместью. Во времена правления Елизаветы башня была центральной частью огромного дома, который тянулся в обе стороны, однако за замком никто толком не ухаживал. Примерно в тысяча восьмисотом году, хотя здание еще было в приличном состоянии, снесли все сооружения, кроме башни, и отстроили вокруг нее новый дом.

– Проводя свои изыскания, – вступил Холмс, – я встречал слово «замок» в отношении Сиссингхерста, однако, кажется, башня – единственный крупный и неизменный объект в составе этого комплекса. Впрочем, даже в прошлые века поместье вряд ли заслуживало столь громкой характеристики.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс, – подтвердил Корнуоллис. – Вообще-то в шестидесятых годах восемнадцатого века все эти строения использовались для содержания французских моряков, захваченных в плен во время Семилетней войны. Тогда-то впервые Сиссингхерст и стали именовать замком. В итоге это обозначение прижилось среди местных, пусть даже от «замка» осталась лишь скромная башня. Когда здесь располагалась тюрьма, дом сильно пострадал. В итоге после войны владелец не смог рассчитаться с долгами по закладной, и дом купил мой дальний предок Эдвард Манн. С тех пор он принадлежит нашей семье.

Я поерзал на стуле:

– А были ли какие-то намеки на то, что здесь может быть скрыто что-то ценное?

– Нет, доктор Уотсон, – покачал головой молодой человек. – Эта собственность у нас уже несколько поколений, но подобная идея никогда не звучала. Сиссингхерст – лишь одна из ферм, которой владеет моя семья, без сомнения лучшая и самая важная, но не более. Моя двоюродная бабушка Джулия, леди Холмсдейл, унаследовала поместье в тысяча восемьсот пятьдесят третьем, тогда-то и начали возводить дом, в котором мы сейчас находимся, а через пару лет закончили строительство. Пять лет назад, в восемьдесят третьем, она умерла, будучи бездетной, и оставила мне поместье в наследство. Мы жили тут тихо-мирно, пока не стали происходить все эти глупости.

– Есть ли свидетельства того, что дом могла посещать особа королевских кровей? – спросил я. – Или, возможно, кто-то из ваших родных путешествовал за границу, откуда мог бы привезти сокровища?

– По слухам, в самом начале четырнадцатого века здесь останавливался Эдуард Первый Длинноногий, но даже если и так, он не стал бы прятать тут сокровища. Разумеется, был еще сэр Джон Бейкер, владевший домом в начале шестнадцатого века, которому Генрих Восьмой оставил в завещании двести фунтов, хотя Бейкер прославился приверженностью к католической вере.

– Ах, да. Сэр Джон Бейкер. Как я понимаю, это и есть Кровавый Бейкер. Он – центральная фигура теорий вашего американца о сокровищах. Что можете рассказать о нем?

Я взглянул на своего друга, сообразив, что вообще-то он уже кое-что знал о Бейкере до того, как кучер упомянул его имя по пути в Сиссингхерст. Так типично для Холмса – он ничем не выдал, что уже в курсе, кто такой Бейкер, а иначе возница не стал бы так охотно делиться своими познаниями.

– Вот сэр Джон, – сказал Корнуоллис, указав на потускневший портрет, висевший на стене кабинета напротив окна.

Мы с Холмсом поднялись, чтобы подойти и разглядеть получше. На полотне был изображен мужчина лет сорока пяти, темноволосый и бородатый, с ничего не выражающим лицом. Он был одет в темный камзол с высоким воротником, а на голове красовалась модная в те времена среди мужчин круглая шляпа. Художник нарисовал его на темном фоне, не попытавшись украсить картину пейзажем или другими деталями. Но в целом мужчина на портрете не казался грозным и уж тем более с виду не заслуживал прозвища Кровавый. В то же время нельзя сказать, чтобы от полотна веяло и весельем. Маленькая латунная табличка в нижней части рамы гласила: «Сэр Джон Бейкер (1488–1558)».

– Долгожитель для тех времен, – заметил Холмс, возвращаясь на место. – Насколько я понимаю, его карьера развивалась весьма успешно.

– О, да. Он был ярым католиком, сохранился даже дом для священника, который он построил неподалеку. Яркий контраст с остальными районами, где католикам пришлось скрывать свою веру, чтобы не стать объектом гонений со стороны Генриха. Во многих поместьях того времени хозяева вынуждены были организовать тайники, где прятали католических священников, которые посещали их дома для совершения различных религиозных ритуалов.

Я и раньше знал о наличии тайников, о которых рассказывал Корнуоллис. Нам с Холмсом несколько раз доводилось натыкаться на подобные забытые убежища: порой они использовались современными обитателями в преступных целях.

– У сэра Джона сложились отличные отношения с королем Генрихом Восьмым, – продолжал Корнуоллис, – несмотря на всю нелюбовь монарха к католикам. На самом деле в те времена, когда Генрих активно отнимал земли, церкви и монастыри у католиков и перераспределял их среди своих друзей и приближенных, он щедро одарил сэра Джона Бейкера, которому в итоге досталось довольно много поместий и земельных наделов в разных уголках Кента. Как я уже говорил, когда Генрих умер, он оставил в завещании сэру Джону двести фунтов. На смену Генриху пришла католичка Мария королева Шотландская, и сэр Джон добился еще большего успеха, став ее агентом и активно выискивая местных протестантов и расправляясь с ними. Потомки местного рода Уэллеров часто рассказывают одну историю. Якобы сэр Джон, представляя интересы правительства Марии, преследовал их предка Александра Уэллера за его веру. В итоге тому пришлось бежать в соседний город и искать защиты у влиятельного друга. Находясь там, Уэллер узнал, что Мария умерла, а трон заняла ее сестра-протестантка Елизавета. Смерть Марии означала и конец власти католиков в стране. Уэллер вернулся домой. Вскоре сэр Джон узнал о возвращении своего недруга и собрался расквитаться с ним, однако еще прежде, чем он успел что-то сделать, ему тоже стало известно о кончине королевы Марии, и он понял, что теперь ему самому несдобровать. Во многом из-за того случая, который передается из уст в уста поколениями рода Уэллеров, сэра Джона и прозвали Кровавым Бейкром.

– Простите, но ведь в истории нет ничего кровавого, – возразил я. – Существуют ли доказательства, что Бейкер проявлял чрезмерную жестокость по отношению к местным протестантам?

– Никаких, доктор, – ответил Корнуоллис. – Да, он их допрашивал, зачастую у них отнимали собственность, но я так и не услышал ничего такого, что могло бы стать основанием для подобного прозвища. Видимо, семья Уэллеров затаила обиду на Бейкера и решила очернить его память, поскольку потомки Александра Уэллера считали, что у них поводов для недовольства побольше, чем у остальных.

– Насколько я понял из вашего первого письма, – сказал Холмс, – таково предположение американского охотника за сокровищами… простите, запамятовал, как его зовут?

– Берк. Фило Берк, – с готовностью ответил Корнуоллис.

– Необычное имя, да, Уотсон? Так вот, этот господин Берк, как я понимаю, считает, что в те смутные времена сэр Джон конфисковал у семейства Уэллеров нечто ценное и спрятал его в своем поместье в Сиссингхерсте. Из-за всей этой неразберихи со смертью королевы и возвращением Уэллера предмет так и не отдали хозяевам. Вскоре сэр Джон умер и унес секрет в могилу.

– Да, таково мнение Берка. Однако для подобных фальсификаций нет основания. Уэллеры много лет твердили о злодеяниях сэра Джона в отношении их предка, в итоге детали возвращения Александра Уэллера во многом известны именно благодаря их семейной легенде. Однако даже они не упоминали никаких утерянных сокровищ и не включали кражу в список прочих поводов для недовольства, когда жаловались властям на сэра Джона.

– Да, есть и еще более серьезная причина усомниться в притязаниях Берка, – сказал Холмс. – В ходе моих изысканий в Лондоне я выяснил, что сэр Джон не жил в этой местности в момент смерти королевы Марии: в то время он обитал в Лондоне и был на пороге смерти. Он просто не мог находиться в Сиссингхерсте и грозить расправой Александру Уэллеру со смертного одра. Так что вся история о том, будто планы сэра Джона расстроила смерть королевы, фальшивка.

Корнуоллис задумался, а потом произнес:

– Это интересно, мистер Холмс. Выбивает почву из-под историй Уэллеров, да? Да и доводы Берка становятся в таком случае безосновательными. Я думаю, это несложно доказать.

– Разумеется, – кивнул мой друг. – Документы легко отыскать в Британском музее. Я расширил область поисков в попытке найти хоть какие-то ниточки, которые могут связывать Сиссингхерст с сокровищами, но, как вы уже поняли, ничего не обнаружил. В этом уголке графства Кент добрую часть прошлого тысячелетия царили мир и спокойствия. Даже трения между католиками и протестантами никогда не становились поводом для серьезного кровопролития.

– Не могли бы вы представить доказательства Берку? – с надеждой спросил Корнуоллис и, когда Холмс кивнул, воскликнул: – Превосходно!

В этот момент мы услышали, как к дому подъехал экипаж.

Молодой человек встал:

– Должно быть, констебль. Расскажете ему то же, что и мне?

– Непременно, – пообещал Холмс по дороге из кабинета к входным дверям.

Корнуоллис повел нас наружу, но вдруг резко остановился на пороге. Я увидел, что перед домом притормозил экипаж, в котором сидели сразу несколько человек, а за ним усталые лошади затащили во двор еще две повозки, тоже полные.

Из первого экипажа выпрыгнул коренастый мужчина. Пружинисто приземлившись на дорожку, он тут же направился к нам. На нем был скромный коричневый костюм, явно сшитый в Америке. Его попутчики тоже поднялись с мест и аккуратно спустились вниз. Казалось, все они курят сигары, сигареты или трубки, так что экипаж окутало облако табачного дыма. Корнуоллис сделал шаг навстречу коренастому человеку и воскликнул:

– Берк, что все это значит? Я же говорил, что вам запрещено вторгаться в мои владения!

Американец многозначительно оглянулся через плечо на своих помощников, столпившихся вокруг экипажа. Тем временем две другие повозки, полные курящих парней в помятых костюмах, тоже остановились. Их пассажиры присоединились к группе, и все они молча уставились на нас. Некоторые вытащили из карманов маленькие блокноты и начали что-то строчить.

– Доброе утро, мистер Корнуоллис, – сказал Берк, подойдя к нам вплотную. – Я понимаю, что раньше у нас были разногласия, но мы не можем допустить, чтобы какие-то мелкие ссоры помешали совершить открытие века. Только подумайте, сэр, когда выплывет вся правда, в ваш маленький замок рекой потекут посетители из Европы и Америки!

– Убирайтесь! – завопил Корнуоллис. – Немедленно! Вскоре здесь будет представитель закона, и вас арестуют! Неужели вы думаете, что можно безнаказанно разорять мою собственность, нарушая все мыслимые права? Вас арестуют, я потребую возбудить иск, чтобы вы возместили убытки, а еще добьюсь, чтобы вас депортировали! Или упекли за решетку!

Берк пропустил пламенную речь Корнуоллиса мимо ушей и перевел взгляд на нас с Холмсом:

– Не думаю, что имел честь встречаться с вами, джентльмены. Меня зовут Фило Берк, уроженец Кливленда, штат Огайо. – Он усмехнулся: – Уверен, мистер Корнуоллис обо мне рассказывал.

– Еще как рассказывал, – проворчал Корнуоллис. – Они здесь именно из-за вас и разобьют в пух и прах вашу теорию. Позвольте вам представить…

– Да-да, – поспешно перебил его Холмс, – мы проводили кое-какие изыскания для мистера Корнуоллиса в Лондоне. – Сыщик протянул Берку руку, которую тот пожал. Я сделал то же самое, а мой друг меж тем продолжил: – Мистер Корнуоллис прав. Нет никаких исторических свидетельств, указывающих, что здесь могло быть скрыто нечто ценное. В частности, ваше заявление, будто сэр Джон Бейкер изъял некий ценный артефакт у семейства Уэллеров, безосновательно, поскольку я выяснил, что сэр Джон умирал в Лондоне в тот момент, когда якобы имело место противостояние с Александром Уэллером в Сиссингхерсте.

Пока мы беседовали, группа людей, толпившихся у первого экипажа, чуть рассредоточилась. Теперь они сделали несколько шагов вперед и внимательно слушали, переводя взгляд с Берка на Холмса и обратно и периодически что-то записывая. Присмотревшись, я понял, что это репортеры, которые приехали в Сиссингхерст, попавшись на удочку громких заявлений Берка, и жаждали историй о потерянных богатствах и семейных распрях.

– Разумеется, так говорится в официальных бумагах, – парировал Берк. – Если существовал заговор с целью скрыть тот факт, что в поместье Бейкера спрятано нечто ценное, то ему пришлось тщательно заметать следы. – Он повернулся к репортерам: – Господа, я просматривал те же документы, что и этот джентльмен, и могу заявить, что это не просто сообщение о смерти Бейкера. На самом деле, – он понизил голос, – я даже смог найти в бумагах зашифрованное послание, из-за чего и предпринял поиски под каменными плитами террасы за домом.

– Да вы ее разрушили! – закричал Корнуоллис. – Террасе всего тридцать лет, ее построили одновременно с этим домом. Во времена сэра Джона никакой террасы просто не существовало!

Берк выпрямился:

– Мистер Корнуоллис, я не знаю, что и думать. Либо вы не осведомлены об исторической ценности, которая здесь спрятана, либо же сами являетесь участником заговора с цель утаить правду. Я не стану раскрывать, как именно я нашел доказательства существования клада, но я точно знаю, что он зарыт под террасой. В свое время он будет обнаружен. Однако я скажу, что правда должна стать достоянием общественности, и вы этому помешать не сможете. Я привез с собой этих замечательных репортеров, – он повел рукой вправо и влево, – чтобы убедиться, что сегодня все узнают правду. Секрет хранили слишком долго! – заключил он, потрясая кулаком в воздухе в театральной манере. – Пойдемте, господа! Что бы то ни было, но оно пролежало в земле три сотни лет. Пора извлечь клад на свет божий!

Несколько репортеров достали из экипажей длинные ломы. Корнуоллис побежал в дом, крича, что велит слугам привести работников с полей, чтобы противостоять непрошеным гостям. Мы с Холмсом переглянулись. На губах гения дедукции играла легкая улыбка.

– Вы еще не раскаялись в своем решении провести день в графстве Кент, Уотсон?

– Отнюдь, – ответил я. – Если, конечно, нас не убьют в перестрелке.

К этому моменту три кучера уже спрыгнули на землю и с любопытством последовали за Берком и толпой журналистов в обход дома к террасе. Мы с Холмсом тоже пошли за ними.

– Я полагаю, вы не хотите, чтобы Берк знал, что вы частный детектив, – сказал я, намекая на то, что Холмс перебил Корнуоллиса, когда тот представлял нас.

– Именно. Может, он обо мне слышал, а может, и нет, но в любом случае я хочу пока понаблюдать, к чему он ведет свою игру, а наилучший способ – дать ему в нее сыграть. Терраса уже испорчена. Еще немного разрушений картину не изменит. Посмотрим, что же мистер Берк запланировал.

Мы обогнули дальний угол дома. Большинство репортеров топтались по периметру террасы, а некоторые работали ломами, переворачивая те каменные плиты, которые остались нетронутыми после вчерашней ночи. Мы с Холмсом стояли рядом с молчаливыми кучерами, пока Корнуоллис метался вокруг, грозя участникам процесса судами и обещая разобраться с ними, как только прибудет подмога.

Берк между тем читал лекцию репортерам, которые старательно конспектировали.

– Как вы видели, – вещал американец, – я не смог вчера ночью закончить поиски, поскольку вынужден был ретироваться, когда мне показалось, что сейчас меня застанут за этим занятием. Разумеется, я компенсирую мистеру Корнуоллису стоимость ремонта террасы, – добавил он, с жалостью глядя на рычащего от ярости хозяина поместья. – Однако мне кажется, после того как найдется клад, он будет настолько благодарен, что поймет необходимость моих действий и откажется от компенсации.

Репортеры увлеченно записывали. Один поднял голову:

– А в чем ваш интерес, мистер Берк? Ведь если клад и найдут, вам он не достанется.

– Разумеется, нет, – кивнул Берк. – Я лишь хочу прогресса исторической науки. Мне страшно даже подумать, джентльмены, сколько всяческих артефактов спрятано на просторах вашей замечательной страны. Каждая находка помогла бы пониманию истории. Возможно, то, что мы обнаружим здесь, даже поможет нам переписать некоторые факты.

– А как вы обо всем этом узнали, ну, из Огайо? – спросил еще один репортер.

– Я натолкнулся на старые документы, в которых содержалась ссылка на другие бумаги, – туманно ответил Берк. – В итоге я потянул за ниточку, используя те знания, которые приобрел за многие годы обучения, и обнаружил неопровержимое доказательство существования сиссингхерстского сокровища.

Его перебил один репортер, который перевернул очередную каменную плиту:

– Ой, что это?!

Холмс сделал шаг вперед.

– Думаю, сейчас мистер Берк изобразит изрядное удивление, – шепнул он мне.

Я оторвал взгляд от репортера, который уставился в яму под поднятой плитой, и посмотрел на лицо Холмса. Оно ничего не выражало, но в глазах плясали веселые чертенята.

Подойдя поближе, мы заглянули в дыру. Она была около тридцати сантиметров в глубину, метр с небольшим в длину и где-то полметра в ширину – чуть меньше, чем периметр самой плиты. По краям проступал красноватый глинозем, а дно покрывал рыхлый темный грунт. Однако мое внимание сразу приковал отнюдь не состав почвы.

В яме на боку, с прижатыми к грудной клетке коленями, лежал скелет. Белые кости сияли на солнце, создавая яркий контраст с окружающей буроватой землей. Человек – вернее, то, что от него осталось, – покоился на левом боку, а в правой руке сжимал какое-то ожерелье из потускневших металлических дисков, соединенных цепочкой. На правой части черепа, видимой нам, зияла огромная дыра, очевидно след от сильного резкого удара.

Все, включая Корнуоллиса, замолкли. Внимательно посмотрев на останки, Холмс перевел взгляд на Берка.

Тот принял театральную позу и произнес:

– Что ж, такого я не ожидал! А вы, мистер Корнуоллис? Может быть, вы знали, что мы тут найдем?

Корнуоллис продолжал с потрясенным видом смотреть в дыру, а потом пришел в себя и выдавил:

– Нет. Разумеется, нет.

– А вы что ожидали найти, мистер Берк? – поинтересовался Холмс.

– Ну, честно говоря, сэр, я даже не знаю. Какой-то клад, может быть сундук с драгоценностями, но уж точно не труп.

– Труп? – раздался голос за нашими спинами. – Что еще за труп?

Я обернулся и увидел, что к нам подходит констебль вместе с работниками с фермы, каждый из которых грозно сжимал что-то из сельхозорудий. Констебль протолкнулся через толпу репортеров и заглянул в дыру. Помолчав немного, он сделал шаг назад и посмотрел на мистера Корнуоллиса:

– При каких обстоятельствах найдены останки?

Корнуоллис рассказал, как утром обнаружил разрушенную террасу, а потом прибыл Берк в сопровождении репортеров, которые продолжили то, что американец начал прошлой ночью. Берк стоял чуть поодаль, с интересом поглядывая на репортеров, которые с бешеной скоростью строчили в своих блокнотиках.

– У вас есть идеи, кто это может быть? – спросил констебль, махнув рукой в сторону скелета.

– Ни малейшего представления, – ответил Корнуоллис. – Террасе всего около тридцати лет. Ничто не указывало на то, что здесь спрятан клад, несмотря на заверения мистер Берка. Вот он, – Корнуоллис указал на Холмса, – вам расскажет. Он все подробно изучил.

Констебль сделал несколько шагов в нашем направлении.

– Как вас зовут, сэр? – спросил он, причем на его лице мелькнула тень узнавания.

Холмс мотнул головой:

– Можно переговорить с вами с глазу на глаз?

– Конечно, – ответил страж закона.

Они отошли шагов на десять и о чем-то несколько минут говорили, понизив голос, а потом вернулись к нам.

– Так, господа, – обратился констебль к репортерам, – мне нужны ваши имена и названия газет, где вы работаете. А потом попрошу очистить территорию. Возвращайтесь в деревню, но не покидайте ее без моего разрешения.

Он подошел к одному из журналистов, попросил лист бумаги и переписал всех поименно. Несмотря на протесты, он заставил всю толпу, включая кучеров и работников с фермы, покинуть место преступления. Работников распустил по домам, а репортеров отправили обратно в деревню.

Пока констебль разбирался с зеваками, Корнуоллис и Берк стояли молча по разные стороны от импровизированной могилы, глядя на дно ямы. Корнуоллис весь напрягся, дыхание его стало прерывистым, что напомнило мне о предположении Холмса касательно наличия у молодого человека проблем с легкими. Я не сводил с него глаз на тот случай, если у несчастного случится приступ астмы. Тем временем Берк казался расслабленным: он стоял, скрестив руки, а на лице застыло довольное выражение, будто он просто наслаждается солнечным теплом. Мы с Холмсом тоже хранили молчание, стоя с другой стороны могилы.

Вернулся полицейский.

– Я констебль Вагнер, – запоздало представился он. – Мистер Корнуоллис, я собираюсь оставить улики под вашу ответственность до моего возвращения. Нужно переговорить с начальством. А вы, мистер Берк, поедете в деревню вместе со мной.

Берк, казалось, вдруг разозлился:

– Нельзя же просто уйти и оставить находку без охраны! Ведь мы не знаем, как туда попали останки, а его семья, – он ткнул в Корнуоллиса, – может быть к этому причастна! Когда вы вернетесь, то сокровища может не быть! Или костей!

– Сэр, – объяснил Вагнер Берку, не обращая внимания на негодующего Корнуоллиса, – множество людей видели и скелет, и ожерелье. Большинство свидетелей – репортеры, которых вы же и привели. Слишком много народу наблюдало это, так что спрятать особо ничего не удастся, а я уверен, что мистер Корнуоллис и пробовать не станет. Вряд ли за время моего отсутствия что-нибудь произойдет, и я доверяю этим господам приглядеть за находкой до моего приезда.

Пообещав Корнуоллису скоро вернуться, Вагнер кивнул в сторону дома, и они с Берком ушли, причем американец не переставал громко сетовать на бездействие констебля.

После их ухода Корнуоллис в отчаянии посмотрел на нас:

– Мистер Холмс, что все это значит? Неужели Кровавый Бейкер не такой уж невинный, как показали ваши изыскания?

Прославленный сыщик пропустил его вопрос мимо ушей:

– Думаю, вам стоит пойти в дом и отдохнуть, мистер Корнуоллис. Мы с доктором Уотсоном присмотрим за останками до возвращения констебля Вагнера.

– Да, конечно. Благодарю вас, мистер Холмс.

Молодой человек повернулся и побрел прочь, а когда он удалился на значительное расстояние и уже не мог слышать нас, Холмс, указав на скелет, поинтересовался:

– Ну, что думаете об этом, Уотсон?

Я присел на корточки подле ямы и уже через пару минут вынес вердикт:

– Никакого убийства здесь не случилось. Я угадал?

Холмс кивнул:

– Уверен, вы заметили, что кости слишком чистые и белые. Что еще более важно, они раньше были скреплены проволокой. О чем это говорит?

– О том, что этот бедняга до недавнего времени был обитателем какого-то учебного класса, возможно при госпитале. Тело препарировали в анатомичке, а скелет собирались использовать как учебное пособие. Судя по отличному состоянию, он умер не так давно и определенно пролежал в этой яме не слишком долго.

– Именно, – подтвердил Холмс. – Не более двенадцати часов, я бы сказал. Кости очень чистые, нет признаков изменения цвета из-за взаимодействия с почвой или грунтовыми водами. Кроме того, края ямы слишком вертикальные, стенки нигде не осыпались. Кости лишь слегка присыпали грунтом с целью создать иллюзию, будто останки были захоронены.

– Но зачем помещать скелет здесь? Думаю, это дело рук Берка.

– Разумеется. Очевидно, вчера он пришел сюда, закопал несчастного под плитой, достаточно большой, чтобы скрыть скелет, а затем поставил камень на место, зато потревожив несколько соседних. Затем, чему мы стали свидетелями некоторое время назад, он явился сюда и сказал, что вчера его прерывали и он не успел закончить поиски под всеми плитами. Он позволил другим совершить находку, добившись задуманного эффекта – шокировать присутствующих.

– Но он ведь понимал, что даже при беглом осмотре все догадаются, что скелет свежий?

– Кто знает. Возможно, он настолько низкого мнения о нашей полиции, что решил, будто на состояние скелета не обратят внимание. Или же, что более вероятно, ему все равно. Он умышленно сделал так, чтобы здесь присутствовали репортеры, и, казалось, был очень доволен, что они записывают все, что видят и слышат. Может быть, ему важно лишь первое впечатление, а потому он не утруждал себя созданием иллюзии, что останки пролежали здесь долго.

– Когда вы говорили об удивлении Берка, вы точно знали, что мы сейчас обнаружим?

– Не совсем. Когда Берк заявился с репортерами, чтобы продолжить тот акт вандализма, который начал прошлой ночью, я уже понимал, что он наверняка спрятал здесь нечто такое, что, по его замыслу, должно быть найдено в присутствии свидетелей. Однако я не знал, что именно мы увидим. Кроме того, я уже во время первого осмотра заметил, что плиту, под которой в итоге нашелся скелет, сдвигали до этого, но не додумался заглянуть туда пораньше, чтобы проверить, не спрятано ли там что-нибудь, вернув потом плиту на место. Я просто решил, что во время ночных экзерсисов этот камень перевернулся, в итоге снова заняв свое место, но не догадался, что на самом деле его аккуратно водрузили в прежнюю лунку, чтобы спрятать под ним кое-что секретное.

– А как насчет сокровища? Ожерелья? – спросил я, снова присаживаясь у ямы, чтобы рассмотреть получше ее содержимое. – А дыра в черепе?

– Для пущего эффекта, – отмахнулся Холмс. – Ожерелье собрано из металлических пластин, которые расплющили, чтобы состарить их, а потом нанизали на цепочку. Вы можете заметить, что звенья цепочки блестящие и выглядят как новенькие. Без сомнения, анализ покажет, что эти металлические штуковины изготовлены из современных сплавов, вовсе не трехсотлетней давности. Дыру в черепе, без сомнения, проделал сам Берк, чтобы создать впечатление, будто несчастного убили. Если вы присмотритесь, то увидите, что края отверстия чистые и белые, даже чище, чем поверхность черепа, что указывает на недавнее происхождение этой якобы раны.

– То есть все это, – я поднялся, и колени хрустнули, – задумано, чтобы зачем-то произвести впечатление на репортеров, которых Берк притащил с собой?

– Именно. Хотя я пока и не совсем понимаю его мотивы. Думаю, нам стоит дать мистеру Берку еще немного порезвиться, чтобы забросить крючок, на который он попадется.

– А констебль? Вы ему это рассказали?

– Да. Оказывается, он знал обо мне и собирался открыть мою личность, когда я его остановил. Я быстро изложил факты про возраст и происхождение скелета и свои мысли по поводу вероятных действий мистера Берка. Вагнер сразу же понял, о чем я, и согласился позволить нашему американскому другу и дальше разыгрывать этот маленький спектакль, чтобы мы могли предъявить ему обвинение посерьезнее, чем вандализм в отношении чужой террасы. Если привлечь его к ответственности сейчас, – пояснил сыщик, – то Берк просто заявит, что это шутка, отделается небольшим штрафом и испарится. У нас даже не будет причин предать случившееся огласке.

Через час или около того вернулся констебль Вагнер в сопровождении местного доктора и нескольких рабочих. Врач подтвердил, что скелет всего лишь медицинский экспонат, а никакая не жертва убийства. Рабочие перенесли останки в гроб, который привезли с собой, и погрузили на телегу. Они с доктором ждали в сторонке, пока мы с Холмсом совещались с констеблем.

– Я взял с них обещание держать все в секрете, – сказал Вагнер. – За Берком присматривает один из моих людей в местной гостинице. Американец устроил прием для репортеров, выдвигает одну за другой дикие теории. К тому моменту, как я уехал, он договорился до того, что Кровавый Бейкер похитил половину местных жителей во времена королевы Марии и удерживал их, пока семьи не отдадут ему драгоценности. Он даже сказал, что мистер Корнуоллис вскоре выставит поместье на продажу из-за ужасной репутации, которую приобрело это место. В ход пошли и туманные намеки, будто здесь полно призраков. А репортеры кушали за милую душу. Они уже помчались на телеграф, передают сенсационные истории в свои газеты.

Холмс подумал немного.

– Прошу прощения, но придется позволить Берку разыгрывать этот фарс, пока мы не поймем его настоящие мотивы. Правда, это причинит определенные неудобства мистеру Корнуоллису. Однако, как я уже говорил Уотсону, лучше арестовать Берка за что-то посерьезнее простого вандализма.

– Может быть, привлечь Берка за нарушение общественного порядка? – предложил Вагнер. – По его вине деревня кишит репортерами. Они определенно нарушают спокойствие. Именно из-за этих молодчиков я так долго сюда ехал: двое из них, не успев приехать, устроили драку и разбили витрину в магазине. Пришлось задержаться, чтобы принять заявления, пообщаться с рассерженным владельцем лавки, и только потом уже отправляться к вам. Приезжаю и вижу толпу злющих работников с вилами и косами, которые маршируют по полям к дому. Знал бы я тогда, во что ввязываюсь!

Мы все рассмеялись, а потом Холмс спросил:

– Как думаете, сможете отправить для меня парочку телеграмм, не привлекая внимания репортеров?

Вагнер усмехнулся:

– Еще бы. На телеграфе работает мой зять.

Холмс написал несколько посланий и передал констеблю:

– Очень срочно. Чем дольше идут телеграммы, тем больше неприятных минут придется пережить бедному мистеру Корнуоллису.

– Конечно же, сэр. Я сообщу, если что-то узнаю. Вы планируете остановиться в поместье?

– Думаю, да. Лучше бы мне не давать мистеру Берку возможности узнать, кто я. Я и так беспокоюсь, как бы кто-то из лондонских репортеров не узнал меня и не передал ему эту информацию.

– Я не слышал пока ничего подобного, – сказал Вагнер, – да и мистер Берк определенно выглядит уверенно, словно все идет по его плану. В любом случае вам, наверное, стоит остаться здесь, поскольку гостиница забита репортерами. Я их отпустил, сказал, что желающие могут вернуться в Лондон, но они отказались. Жаждут сенсации, полагаю.

– Да, – кивнул Холмс. – Как я и сказал, ситуация складывается не слишком удачно для мистера Корнуоллиса, но, пожалуй, мы сможем извлечь из нее нечто позитивное.

Мы вошли в дом, и экономка сообщила, что мистер Корнуоллис прилег. Она тихонько добавила, что иногда у него на фоне волнений начинаются приступы удушья. Я сообщил, что я врач, и предложил осмотреть мистера Корнуоллиса, но женщина заверила, что в этом нет необходимости, поскольку отдых всегда был для него лучшим лекарством.

Она предложила нам отобедать, и мы с готовностью согласились. Тогда экономка отвела нас в столовую, где нам подали большую порцию свежих овощей и копченый окорок. Даже Холмс, который не может похвастаться хорошим аппетитом, умудрился съесть довольно много. Затем мы прошли в кабинет Корнуоллиса, где мой друг закурил трубку, и мы стали ждать новостей от констебля Вагнера.

Чуть позже к нам присоединился Корнуоллис, заметно посвежевший. Холмс объяснил ему, что произошло, включая тайну скелета и явные махинации американца. Корнуоллис недоумевал, какие у Берка на то причины, но согласился подождать, пока мы всё выясним. Он предложил нам провести экскурсию по территории поместья, но Холмс отказался, предпочитая дожидаться ответа на свои телеграммы. Я же с удовольствием принял предложение Корнуоллиса, и он показал мне окрестности. Он явно гордился своим поместьем, и я понял, почему Сиссингхерст считается лучшим из владений, принадлежащих его семье.

Осмотрев руины старого здания, мы поднялись на башню, откуда открывался вид на типичный для графства Кент пейзаж. Корнуоллис объяснил, что башню несколько раз перестраивали. Он надеялся, что в один прекрасный день старое здание будет полностью восстановлено. Потом мы заглянули в дом священника по соседству, который сохранился в поразительно хорошем состоянии, учитывая, что ему было несколько сотен лет.

Вечером ответа на телеграммы Холмса так и не поступило, да и констебль Вагнер не вернулся с новостями. Великий детектив явно терял терпение и даже был почти груб, принимая предложение Корнуоллиса переночевать в Сиссингхерсте. Я пожелал Холмсу спокойной ночи и закрыл дверь в его спальню, но знал, что он не уснет, а всю ночь будет курить трубку и строить различные гипотезы касательно мотивов Берка.

На следующее утро я встал рано, но Холмс поднялся еще раньше. Я видел из окна, как он меряет шагами террасу. Мы встретились с Корнуоллисом на верхней площадке лестницы и вместе вышли на улицу, где поприветствовали знаменитого сыщика. Тот в ответ сообщил, что от констебля Вагнера по-прежнему нет известий. Я заметил, что мой друг раздражен.

– Этот парень показался мне умным, Уотсон, – посетовал Холмс. – Не понимаю, почему мы до сих пор ничего не узнали.

– Вероятно, ему нечего пока что нам сказать, – предположил я. – Или если же стая репортеров все еще в городе и у него есть и другие дела.

– Возможно, возможно.

В этот момент Корнуоллис, который бродил по террасе, подошел и спросил, можно ли начать ремонт. Холмс ответил, что не видит причин этого не делать. Корнуоллис сказал, что поговорит с управляющим, а потом сразу же присоединится к нам за завтраком.

Когда наконец все собрались в столовой, мы с Корнуоллисом наслаждались деревенской трапезой, а Холмс обошелся кофе, нетерпеливо поглядывая в окно. Я уже почти доел, когда услышал, как к дому подъехал экипаж. Детектив тут же вскочил и пулей вылетел из комнаты; мы с Корнуоллисом переглянулись и неспешно последовали за ним.

Когда мы вышли, Холмс уже в нетерпении подпрыгивал около экипажа, из которого выбирался констебль Вагнер. Не говоря ни слова, он протянул Холмсу пачку телеграмм, а другой рукой передал Корнуоллису кипу газет.

– Боюсь, сэр, новость напечатали во всех газетах, – вздохнул он.

Корнуоллис отдал мне половину газет, а потом стал просматривать свою часть. Через мгновение он прислонился к экипажу, со стоном схватившись за голову.

– Сокровища! – воскликнул он. – Все газеты напечатали, что поместье якобы битком набито зарытыми кладами. Да нас наводнят толпы зевак!

Газеты, которые достались мне, лишь подтвердили его слова. Каждая статья, которую я бегло просматривал, рассказывала о кладах и кровавых убийствах, и красноречия репортеров вполне хватило бы, чтобы разжечь буйные фантазии любого юнца. В одной из газет автор даже намекал, что существуют затерянные входы в огромный лабиринт под поместьем, буквально набитый золотом и драгоценными камнями. Другой репортер говорил о башне, в которой тоже по проекту предусматривались тайные ходы и ловушки для неосмотрительных посетителей. Несколько газет утверждали, что нынешний владелец, мистер Стэнли Корнуоллис, намерен продать поместье и уехать из страны, поскольку под «старыми каменными плитами обнаружена жертва злокозненного убийства»: он якобы не может оставаться в Англии из-за стыда за своих предков. Одна газета даже заявляла, что Корнуоллис знал об останках, как и о других несчастных, которые зарыты на территории замка, а теперь собирается бежать от властей, пока его не упекли за решетку и не начали задавать вопросы.

– Мистер Берк пустил слушок, что сегодня в одиннадцать часов преподнесет общественности еще один сюрприз, – добавил Вагнер. – Мистер Корнуоллис, репортеры скоро нагрянут. По-видимому, к ним присоединится половина местных жителей. Мы с моими ребятами будем здесь, но, боюсь, наших сил недостаточно, чтобы остановить их. Если хотите, мы арестуем как можно больше смутьянов, но я ничего не могу сделать, пока они действительно не посягнут на вашу собственность.

– Разумеется, благодарю вас, – сказал Корнуоллис.

– Но вы можете арестовать Берка. – Холмс помахал телеграммой.

– Да, сэр. В любой момент, как вы скажете. Я и сам готов, просто хотел сначала переговорить с вами.

– Отлично! – воскликнул Холмс, а потом обратился ко мне: – Уотсон, вы прихватили с собой свой экземпляр справочника «Брэдшоу»? Можно мне взглянуть?

Я быстро сбегал в свою комнату, после чего Холмс отдал мне телеграммы, а я ему – справочник с расписаниями поездов. Детектив быстро нашел время, когда местный поезд отправляется со станции к Лондону:

– Одиннадцать ноль-ноль. Забавное совпадение, вам не кажется? Точно в то время, когда все соберутся возле усадьбы.

Я поднял голову:

– Возможно, тогда нам стоит быть на вокзале.

Холмс кивнул. Корнуоллис спросил довольно резко:

– Что?! Вас не будет здесь в одиннадцать, когда американец вернется с репортерами?

– Полагаю, репортеры прибудут без мистера Берка, – усмехнулся Холмс. – И поскольку в его отсутствие ничего интересного не предвидится, то им вскоре наскучит, и они уедут. А мистер Берк в этот самый момент будет пытаться сбежать из города на первом же утреннем поезде.

– Почему? – Корнуоллис явно был сбит с толку.

– Я все еще не совсем понимаю, зачем мистеру Берку весь этот спектакль, – признался Холмс, – хотя определенные моменты прояснились. Вчера я отправил телеграммы нескольким американским знакомым, в том числе офицеру полиции из Кливленда, штат Огайо. Он мне рассказал о нашем мистере Фило Берке кое-что действительно интересное.

Я посмотрел на текст телеграммы. Мошенник, втирающийся в доверие к честным гражданам; вор, фальсификатор, убийца – все эти слова описывали Берка, которого разыскивали в Америке. Холмс уловил мой взгляд:

– Довольно беспечно с его стороны назвать настоящее имя и место рождения, не правда ли?

Вагнер перебил моего друга и рассказал Корнуоллису о сути некоторых обвинений против Берка:

– Как только американцы выяснили, где он, то направили телеграмму мне и мистеру Холмсу с просьбой задержать его, пока они не пошлют за ним своего человека. Их сотрудник прибудет где-то через неделю. – Вагнер обратился к Холмсу: – Как только я получил эту информацию, то отправил своих людей в соседние деревни, чтобы привлечь дополнительных констеблей. Простите, что не смог выбраться раньше, мистер Холмс. Разумеется, Берк все еще под наблюдением, но пока с ним никаких проблем. Он все еще сидит в гостиной и кормит репортеров баснями.

– Однако, – возразил Холмс, – когда придет время ехать сюда, он отправит журналистов под каким-нибудь предлогом вперед, а сам потихоньку сбежит на станцию и уедет в Лондон.

– Я так и думал, – кивнул полицейский. – Разумеется, его перехватят.

Мы с Холмсом оставили Корнуоллиса в нервозном состоянии: он намеревался встретить репортеров во всеоружии, сказав, что попытается подготовить какое-то заявление для прессы, чтобы свести на нет ущерб, причиненный россказнями Берка. Вагнер обещал Корнуоллису, что, как только мы установим слежку за американцем, он отправит обратно кого-нибудь из констеблей, чтобы тот охранял Корнуоллиса от назойливых писак.

В деревне мы постарались не попасться на глаза ни Берку, ни журналистам и, заняв позицию возле маленького вокзала, принялись ждать.

В начале одиннадцатого толпа репортеров вывалила на улицу из местной гостиницы и двинулась в сторону нескольких экипажей. Берк, который вышел вместе со всеми, задержался, помахал всем ручкой и крикнул, что будет через пару минут. Как только журналисты уехали, американец снова нырнул в здание гостиницы и почти сразу же появился вновь, но уже с чемоданом в руке.

Мы незаметно проводили его до станции, где он купил билет и уселся на скамейку ждать поезда. Когда мы возникли в поле его зрения, он вскочил с места, но бежать было некуда. Пока мы шли в его направлении, появились Вагнер и другие констебли, окружив Берка со всех сторон. Тот посмотрел на них, а потом с улыбкой обратился к нам:

– Какая-то проблема, господа?

– Да вроде не должно быть, – ответил Вагнер. – Мистер Фило Берк, Кливленд, Огайо. Вы арестованы.

В глазах американца блеснуло бешенство. Он взвесил, можно ли резко вырваться и убежать, однако его уже скрутили два дюжих офицера, и он расслабился. Глядя на Холмса, Берк спросил:

– Кто вы такой? Вы из Скотленд-Ярда?

– Я Шерлок Холмс.

Глаза Берка расширились; он покачал головой:

– Я о вас слышал. Если честно, один парень, с которым я тут познакомился, предупреждал меня, чтобы я с вами не связывался. Но я решил, что так далеко от столицы я в безопасности. – Он снова покачал головой: – Вы с самого начала догадались, да?

Его отвели в маленький полицейский участок. Мы с Вагнером отправились следом, причем Холмс нес чемодан Берка. В участке американца усадили на деревянный стол, а сыщик открыл чемодан. Там лежала небольшая стопка чистого белья, однако больший интерес для нас представляла спрятанная под ней пачка тех же газет, которые мы с Корнуоллисом просматривали в Сиссингхерсте. Часто газеты были в нескольких экземплярах. Очевидно, как Холмс справедливо утверждал, что Берк хотел, чтобы пресса как можно шире осветила обнаружение скелета.

– Но зачем, Холмс? – спросил я. – Зачем проделывать все это?

Великий сыщик, просматривавший документы, написанные от руки, которые нашлись на дне чемодана, ответил:

– А вот зачем. – Он протянул мне бумаги – единственное, что, собственно, представляло интерес в чемодане злоумышленника.

Я увидел множество цифр и описаний, причем речь шла о грядущей продаже замка Сиссингхерст и всех прилегающих угодий.

Многие абзацы повторялись с небольшими вариациями. Очевидно, перед нами был черновик какого-то делового предложения. Некоторые варианты были перечеркнуты, словно бы автор пробовал разные способы, пока не подберет тот, что его устроит.

Холмс постучал пальцем по газетам:

– Я не совсем уверен, но мне кажется, я понял, в чем состоял план Берка. Схема вполне подходит под его характеристики как мошенника и фальсификатора. Поправьте меня, если я ошибусь, мистер Берк. – Американец смотрел на детектива невыразительным взглядом. – Итак, Берк порылся в документах и нашел подходящее местечко в Сиссингхерсте. Здание, конечно, старое, но ни о каких зарытых сокровищах речи не шло. Однако историю о кладе вполне можно выдумать и предать огласке, чтобы она послужила целям Берка. Кроме того, Сиссингхерст безусловно ассоциируется с Кровавым Бейкром, очень интересной фигурой. Остановив свой выбор на здешнем замке, Берк явился в Кент и начал досаждать мистеру Корнуоллису. Он планировал нагнетать шумиху в течение нескольких недель, после чего разыграть спектакль с репортерами, скелетом и разрушенной террасой. – Он обратился к Берку: – Думаю, когда вы только приехали, то еще сами толком не знали, где именно устроите свое шоу, но уверен, что скелет вы привезли с собой. Вы его купили или просто украли из медицинского колледжа или госпиталя?

Берк не ответил. Он просто поднял брови, словно показывая, что Холмс может продолжать.

– Цель состояла в том, – пояснил мой друг, – чтобы сфабриковать историю, которая всколыхнет фантазию репортеров. Причем историю как можно более загадочную и волнующую: здесь тебе и клад, и внезапное обнаружение покойника, намеки на живущих в замке призраков и заговор. Разумеется, ему нужно было, чтобы в как можно большем количестве разных газет появилось множество версий. При этом история вовсе не обязательно должна была выдержать проверку на прочность. Берк планировал в скором времени уехать, и ему было плевать на то, что быстро откроется подлинное происхождение скелета и дешевой безделушки. Пока газеты пестрят историями о сокровищах и возможной продаже поместья, он мог и дальше воплощать в жизнь свой план.

Он намеревался уехать утренним поездом в Лондон, переждать там пару дней и посмотреть, не появились ли еще полезные статьи, которые добавят красок к сфабрикованным им легендам о сокровищах замка Сиссингхерст. Он скупил столько экземпляров сегодняшних газет, сколько мог увезти, и собирался вернуться в Америку. Там он напечатал бы кучу брошюр, фальшивых актов и других документов, якобы подтверждающих, что он агент по продаже поместья Сиссингхерст. Потенциальным клиентам Берк рассказывал бы, что англичане не спешат покупать замок из-за боязни призраков. Показывая настоящие английские газеты, которые подтверждали бы факт и причины продажи поместья, он снова и снова продавал бы Сиссингхерст доверчивым американским инвесторам, причем каждый из них считал бы, что получает в ходе сделки поместье не просто с замком, но еще и с кучей кладов на территории и с интереснейшими историями про привидений. Разумеется, после каждой такой сделки Берк просто перебирался бы в другой город. Не сомневаюсь, после возвращения в Америку он планировал представляться различными именами, чтобы все забыли о Фило Берке, вот почему без опаски назвал здесь свою настоящую фамилию. Правильно, мистер Берк?

Американец улыбнулся:

– Рассказываете тут вы, мистер Холмс. Я лишь слушаю. Пока что вы можете предъявить мне только обвинение в вандализме, да и то еще придется доказать, что именно я разрушил террасу Корнуоллиса. Что с того, что я решил покинуть город? А газеты я, возможно, купил просто потому, что история показалась мне интересной. – Он встал. – Пока, джентльмены, вы не сможете придумать чего-нибудь получше, я откланяюсь.

– Вряд ли, – ухмыльнулся Холмс, а Вагнер силой усадил Берка обратно на стул. – Вы были излишне беспечны и сказали мне, что вы из Кливленда, штат Огайо. Я отправил телеграмму в местную полицию. У вас очень интересная биография. Оказалось, что вы напали на одного из уважаемых жителей города, что и вынудило вас сбежать в прошлом году из Штатов, где происшествие до сих пор широко обсуждается. Тот человек впоследствии умер. Полиция Кливленда была счастлива узнать, что вы здесь, и они прямо сейчас отправляют за вами своего человека.

Берк резко дернулся и попытался прорваться к выходу. Но Вагнер с нашей помощью и при поддержке одного из констеблей смог-таки протащить мошенника по небольшому коридору и затолкать в камеру. Идя обратно, мы слышали, как он сыплет проклятьями и бьется о решетку.

Позднее, когда мы ехали в поезде в Лондон, Холмс откинулся на сиденье и сказал:

– Интересное дело, Уотсон.

– Да. Только жаль мистера Корнуоллиса. Боюсь, его будут беспокоить еще долгие годы.

Днем мы добрались до Сиссингхерста уже после ухода журналистов. Корнуоллис уныло выслушал наш рассказ о замыслах Берка и его последующей поимке. Казалось, его куда больше занимают последствия деяний Берка, чем неминуемое наказание обманщика.

– Боюсь, еще много лет сюда будут приезжать охотники за сокровищами, перекапывать все вокруг, а потом еще и подавать на меня в суд, если в процессе своих изысканий они упадут и что-нибудь себе повредят, – вздохнул молодой человек, когда мы закончили свой доклад.

– А может, и нет, – сказал я. – Вы смогли представить журналистам некоторые факты, а констебль Вагнер расскажет остальную часть сюжета, когда репортеры вернутся в деревню, чтобы успеть на поезд до Лондона. Думаю, что вскоре историю замнут.

Так и оказалось. Газеты сразу же напечатали опровержение, а потом еще более пространные статьи о сомнительной жизни и карьере мистера Фило Берка. Читающая публика весной и осенью с большим интересом следила за процессом над Берком в Огайо, за которым последовала смертная казнь.

Впоследствии мистер Корнуоллис вполне успешно управлял поместьем. Мы с Холмсом побывали там через несколько лет в ходе другого расследования. Корнуоллис был уже старше и степеннее, но я так и не смог забыть юного взволнованного астматика, которого так расстроило происшествие с террасой.

Днем поезд приехал в Лондон. Когда наш двухколесный экипаж отъехал от вокзала в направлении Бейкер-стрит, Холмс спросил:

– Хотите вечером сходить на концерт? Будут исполнять немецкую музыку, она мне особенно нравится.

– С радостью, – сказал я.

– Отлично, – улыбнулся Холмс. – Тогда у меня есть время рассказать вам об одном расследовании, которое я проводил вскоре после того, как начал свою работу частным детективом в Лондоне. События разворачивались в местечке, очень похожем на Сиссингхерст, в центральном Норфолке. Однако, в отличие от замка Кровавого Бейкера, в том поместье нашлось-таки одно сокровище, которое, если вы не слишком заняты, мы сможем увидеть завтра в Британском музее. Конечно, если вам интересно.

 

Дело о самой непривлекательной женщине

– Такое впечатление, что мы поменялись ролями, друг мой, – заметил Шерлок Холмс со своего места во время завтрака.

Я продолжал смотреть в окно на оживающую всего этажом ниже Бейкер-стрит.

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался я, глядя налево, в сторону парка.

Мне было слышно, как Холмс отодвинул тарелку. Даже не глядя на него, я понял, что он, скорее всего, отставил завтрак, ничего толком не съев.

– Помню, мы только познакомились… – начал Холмс слегка неразборчиво, поскольку в зубах у него была зажата трубка; я слышал, как он чиркнул спичкой, пытаясь зажечь ее. Потом мой друг вынул трубку и повторил: – Так вот, мы только-только познакомились, и как-то раз вы заметили, что я частенько с нетерпением жду новых клиентов, которые отвлекут меня от рутины.

– Ну, так было не только в начале нашего знакомства, – улыбнулся я, отворачиваясь от окна, – а на протяжении многих лет. На самом деле, кажется, лишь после возвращения в Лондон в девяносто четвертом вы научились наслаждаться редкими моментами спокойствия. Тем более таких моментов было не так чтобы много.

Холмс кивнул; дым из трубки клубился вокруг его улыбающегося лица.

– Мы постоянно что-то расследовали, да? Тихое утро такая редкость. Вот я и говорю, что мы поменялись ролями.

– И в чем же это выражается? – спросил я, пододвигая стул к огню. Миссис Хадсон разожгла камин перед самым завтраком, и только теперь тепло начало распространяться по комнате.

– Судите сами: я сижу и наслаждаюсь редким моментом бездействия, – объяснил Холмс. – Будь я моложе, такое утро посеяло бы в моей душе определенную тревогу. Вы же, однако, проявляете ярко выраженные признаки нетерпения и неудовольствия.

– Вы сделали такой вывод, разумеется, по моей манере смотреть из окна? – спросил я.

Холмс поднялся:

– Как вы знаете, мои выводы основываются на многочисленных деталях. Но в данном случае я уверен, что вы, Уотсон, торчите у окна в надежде увидеть, как возле наших дверей появится взволнованный клиент.

Я слишком давно знал великого сыщика, чтобы удивиться подобному заявлению, поэтому лишь улыбнулся и кивнул в знак его правоты. Я действительно надеялся, что кто-нибудь обратится к нам со своей проблемой.

– Значит, так и есть: мы поменялись ролями, – произнес я. – Вы научились расслабляться, а меня вдохновляют только новые расследования.

Холмс ничего не ответил. Он взял газету и устроился в кресле у камина напротив меня. За его спиной всходило солнце, которое освещало стол с реактивами. Я собирался было отвести взгляд, но тут увидел, что мой друг хмурится.

– Читаете военные сводки?

– Что? – Холмс рассеянно поднял голову, а потом снова вернулся к чтению. Он продолжал хмуриться, а я вспомнил прочитанные ранее статьи и в итоге погрузился в мрачные мысли.

Стоял ноябрь 1899 года, чуть больше месяца назад началась Англо-бурская война, и новости из Африки приходили неутешительные. Буры внезапно оказались сильнее, чем изначально думали британцы. С тех пор, как меня ранили в Афганистане, прошло почти двадцать лет, но я все еще помнил свои ощущения, когда нас, казалось бы превосходящую силу, наголову разбили 27 июля 1880 года в битве при Майванде.

Через пару мгновений я вздохнул и поднялся с места. Холмс повернул голову.

– Вы куда-то собираетесь? – спросил он.

Я понял, что у меня нет четкого плана.

– Пойду прогуляться. Погода хоть и холодная, но день слишком красивый, чтобы все утро торчать дома, съежившись у огня.

– Какая незадача, – протянул Холмс, доставая из кармана халата какое-то письмо. – Если вы сейчас уйдете, то разминетесь с мистером Джонсоном, который предположительно зайдет… – мой друг взглянул на настенные часы, – …через двенадцать минут.

Я уставился на Холмса, и он еле заметно улыбнулся, а глаза его весело заблестели. Я фыркнул:

– Ага, ролями поменялись! Неудивительно, что вы так спокойны! – Я направился обратно к своему креслу. – Когда вы получили письмо?

– Вчера с вечерней почтой, – ответил Холмс. – Да, оно оказалось кстати, а не то я бы тоже сидел как на иголках, совсем как вы сегодня утром. Бездействие действительно очень нервирует, Уотсон. – Великий детектив рассмеялся, и я присоединился к нему.

– В чем заключается проблема мистера Джонсона? – спросил я, когда Холмс бросил газету за кресло.

– Он не сказал, просто попросил о встрече. Однако, как вы видите, – заметил Холмс, передавая мне записку, – ему около тридцати пяти, женат, имеет одного ребенка. Образованный и бережливый человек свободной профессии; считает, что его семье может грозить опасность из-за какой-то проблемы, которая его беспокоит.

Холмс отлично знал, что я не вижу всех этих фактов, вычисленных им по одному только письму, но мы были слишком давно знакомы, чтобы расспрашивать, на основании чего мой друг сделал подобные выводы. Я понимал, что, когда мы встретимся с мистером Джонсоном и выслушаем его историю, догадки Холмса подтвердятся.

Исходя из стиля письма, я сделал лишь один вывод – об образованности мистера Джонсона. Кроме того, я убедился, что он действительно бережливый человек. Бумага была хорошего качества, но пожелтела от времени, а это означало, что ее долго хранили, пока не нашли ей применения. Я изучал письмо на предмет других зацепок, когда услышал, как миссис Хадсон поднимается по лестнице в сопровождении посетителя.

Дверь отворилась, в комнату вошла наша милейшая экономка, а за ней – мужчина с короткой бородкой, лет тридцати пяти, как и предсказывал Холмс. На нем был темный костюм, а на лице красовались очки в металлической оправе. Я мельком взглянул на его элегантный, но не слишком дорогой наряд и отметил наличие обручального кольца. Что касается остальных заявлений Холмса, то пока что подтвердить их не представлялось возможным.

– Мистер Холмс? – Посетитель безошибочно направился к моему другу, протягивая руку: – Я Аллен Джонсон. Рад встрече. – Они с детективом пожали друг другу руки, а потом гость обратился ко мне: – И доктор Уотсон! Счастлив и с вами познакомиться.

Холмс жестом пригласил Джонсона занять плетеное кресло между нами прямо перед камином. Джонсон сел на краешек и ссутулился, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Обычно Холмс усаживает клиентов в это кресло, кроме тех случаев, когда они по каким-то причинам недееспособны. Знаменитый сыщик выяснил, что так он может изучать лица наших гостей, сам оставаясь в тени, поскольку свет идет из окна за его спиной. Время от времени посетители расстраивают его планы, как, например, та дама из Маргейта, которая раскусила замысел Холмса и не стала садиться в предложенное кресло. Хотя поначалу эта деталь показалась моему другу важной, по дальнейшим действиям посетительницы он понял, что она всего лишь забыла припудрить нос, и снял с нее всякие подозрения.

– Чем я могу вам помочь, мистер Джонсон? – спросил Холмс. – Ваша записка хоть и содержала в себе определенную информацию, но не раскрывала деталей.

Джонсон поерзал в кресле и принялся машинально теребить бородку, затем спохватился, пристроил руку на подлокотник и заговорил:

– Мистер Холмс, мне кажется, я столкнулся с тем, что заставляет меня опасаться за безопасность моей семьи.

– Вашей семьи? – переспросил мой друг.

– Да, жены и сына, – ответил Джонсон.

Холмс взглянул на меня. Я знал, что и остальная история Джонсона подтвердит логические умозаключения сыщика. Холмс отложил потухшую трубку на столик около своего кресла, прикрыл глаза и сцепил пальцы. Казалось, Джонсона это не удивило. Мой друг кивком попросил нашего гостя продолжить рассказ.

– Последние несколько месяцев я прохожу стажировку в крупной инженерной компании здесь, в Лондоне, – сообщил тот. – Я понимаю, что уже староват для подмастерья, но несколько лет назад мне поневоле пришлось выбрать новое поприще, когда упразднили мою должность в правительстве ее величества. После этого я несколько лет служил у «Ллойда», но работа меня не устроила. После долгих размышлений я решил, что хочу стать инженером, но для начала нужно было найти того, кто согласится взять меня в ученики.

В «Ллойде» знали о том, что работа мне не нравится и в итоге я их покину. Постепенно мне начали урезать должностные обязанности: я уверен, руководству попросту не хотелось тратить время на взращивание и обучение сотрудника, который все равно собрался увольняться. В итоге оставшиеся обязанности и вовсе меня разочаровали. Когда я убедился, что вскоре меня освободят и от них, я решил, что уйду по собственной воле, пока я еще на хорошем счету.

Я не был уверен, что в ближайшее время смогу начать учиться на инженера, но при этом мне по-прежнему нужно было обеспечивать жену и сына. Чтобы свести концы с концами, я устроился работать секретарем в курьерскую службу. Мой опыт и образование в компании сочли большим плюсом, так что вскоре я стал важным звеном всего процесса.

Компания располагалась неподалеку от Сити, а владела ею миссис Трапп, высокая строгая дама, которая не скрывала, что гордится и собой, и своим делом. Как я понимаю, компанию основал ее муж, который почти сразу же умер. Миссис Трапп столкнулась с неожиданными долгами и потерей дохода, так что у нее не оставалось иного выхода, кроме как продолжить дело мужа, и в результате она необычайно преуспела.

К моему приходу около года назад предприятие работало почти пятнадцать лет. Миссис Трапп усердно трудилась все это время, и компания приобрела превосходную репутацию. По крайней мере, до недавней поры. Когда я приступил к своим обязанностям, существовала лишь одна подобная организация, которая могла бы составить конкуренцию детищу миссис Трапп.

Как я уже упомянул, дела шли хорошо, что обеспечивало неплохой доход миссис Трапп и ее дочери Джейн, которая начала работать в компании чуть позже меня. На самом деле курьерская служба приносила столько денег, что миссис Трапп частенько стала путешествовать, оставляя контору на попечении дочери. Однако сама Джейн обычно перекладывала всю рутину на меня. Сначала миссис Трапп исследовала различные уголки Англии, но вскоре подобные поездки приелись, и она начала пересекать Ла-Манш и посещать Францию и соседние с ней страны. Вот здесь-то и начинаются настоящие проблемы.

Я не хочу, чтобы у вас возникло впечатление, что у миссис Трапп развился нездоровый интерес к азартным играм, хотя она и делала иногда ставки за карточным столом. Думаю, она путешествовала, как говорится, чтобы мир посмотреть и себя показать. Она наслаждалась ощущением финансового благополучия, которое испытывала во время таких поездок. Я также не хотел бы, чтобы вам показалось, будто курьерская служба – нечто вроде золотых приисков. Отнюдь. Но эта полезная для многих услуга обеспечивала достойный заработок миссис Трапп и ее дочери.

Около полугода назад миссис Трапп вернулась из одной из своих поездок, на сей раз из Монако, как я полагаю. Она казалась чуть более мрачной, чем обычно, но я списал это на не слишком удачное путешествие. Вскоре миссис Трапп объявила, что наняла нового сотрудника. Я сомневался, что нам нужны дополнительные работники, но в компанию всегда с охотой принимали людей, обладавших должными навыками и ответственным отношением к труду: в нашем деле наблюдается постоянная текучка кадров, так что подготовить нового сотрудника никогда не повредит.

Я был в высшей степени изумлен, когда через пару дней мне представили новичка. Я ожидал, что мы взяли молодого человека на должность курьера, но оказалось, что новый работник – это женщина примерно моих лет, может быть немного старше. Мистер Холмс, доктор Уотсон, я всегда стараюсь вести себя, как подобает джентльмену, и не люблю плохо говорить о дамах, но вы должны понять мой шок, когда я обнаружил, что в компанию пришла работать особа, скажем так, невысоких моральных качеств.

Ее звали просто Марго. Не сочтите за резкость, но это было приземистое, похожее на жабу существо со спутанными черными волосами и заметными усиками над верхней губой. Она выглядела и вела себя, как те цыганки в авантюрных рассказах, которые мне доводилось читать. Одевалась она в бесформенный балахон и говорила с акцентом, принадлежность которого я даже затрудняюсь определить.

Холмс открыл глаза и поерзал на стуле:

– Имя Марго пишется на французский манер, не так ли?

Джонсон удивился, а потом подтвердил, что это так. Сыщик вновь закрыл глаза и жестом велел гостю продолжать повествование.

– Я удивился еще сильнее, – поведал дальше Джонсон, – когда мне сообщили, что эта самая Марго будет работать в конторе и специально для нее миссис Трапп создала управленческую должность. Однако я решил, что это не мое дело: миссис Трапп вольна поступать так, как захочет. Ее дочь Джейн, похоже, была сбита с толку не меньше моего, но тоже поначалу не стала возражать.

Через месяц после прибытия Марго заявила, что наняла полдюжины новых курьеров. Это были невоспитанные парни, мало чем отличавшиеся от карманников и воров, которых можно встретить рядом с доками. Я пожаловался миссис Трапп, сказав, что тот объем работы, который мы выполняем, не требует приема новых сотрудников, особенно подобного сорта. Я сообщил начальнице, что приспешники Марго запугивают наших старых посыльных и некоторые из них уже грозятся уйти. Миссис Трапп стояла на своем, заявив, что новые сотрудники могут остаться, а Марго сама найдет, чем их занять.

Джейн тоже беспокоило появление Марго и ее влияние. В конторе быстро нарастало напряжение, и в итоге Джейн решила, что нужно обсудить с матушкой сложившуюся ситуацию. Отлично помню тот день, когда девушка собралась с духом, вошла в кабинет матери и высказала все, что думает. Я продолжал работать за столом, размышляя, хватит ли влияния Джейн, чтобы выдворить Марго.

В течение почти двух часов из кабинета миссис Трапп доносились лишь обрывки разговоров, а потом дверь распахнулась, и оттуда вышла бледная Джейн. Она отводила глаза и за следующие несколько дней и словом не обмолвилась о разговоре с матерью. Я счел, что не вправе расспрашивать, что меж ними произошло, а Марго тем временем продолжала работать, причем Джейн более на нее не жаловалась.

Следующие пару недель ситуация становилась все более и более невыносимой. Марго устраивала стычки со старыми посыльными, а одному пареньку даже отвесила пощечину. Если я пытался вмешаться, интриганка прикрывалась именем миссис Трапп и напоминала о своих полномочиях, вынуждая меня отступать. По мере ухудшения ситуации наши курьеры начали уходить один за другим, а на их место являлись молодчики из команды Марго.

Как-то раз около двух месяцев назад Марго подошла к моему столу и во всеуслышание обвинила меня в подделке документов. Упрек был неожиданным и, разумеется, беспочвенным. Я огляделся и понял, что контора полна новых сотрудников Марго. А никого из старых коллег, кто знал мою репутацию и мог заступиться за меня, попросту не осталось. Когда я поднялся с места, чтобы ответить на это голословное заявление, Марго грубо толкнула меня обратно в кресло. Я никогда не бил женщин, по крайней мере до того момента. Однако теперь на меня обрушились все напряжение и невзгоды прошедших недель, и я думаю, даже Марго поняла, что зашла слишком далеко. Впрочем, я не ударил ее, а лишь повернулся и пошел в кабинет миссис Трапп. Не постучав, я распахнул дверь и увидел удивленное лицо начальницы, сидевшей за столом, и Джейн, стоявшей подле матери.

Я объяснил, что произошло, ожидая, что случившееся послужит наконец поводом для увольнения Марго. Но результат меня ошарашил: Джейн лишь погрустнела, а миссис Трапп сказала: «Мистер Джонсон, очевидно, вы с Марго не сможете сработаться. Вы прекрасный сотрудник, но она более ценна для компании. Выбирая между вами, я вынуждена предпочесть Марго. Пожалуйста, соберите вещи и уходите».

Я испытал настоящее потрясение, но быстро пришел к выводу, что миссис Трапп и Марго друг друга стоят. Собирая свои пожитки, я краем глаза заметил, что моя обидчица стоит у дальней стены со злорадным выражением лица. А потом я ушел не оглядываясь.

Разумеется, мистер Холмс, я считал, что с этой историей покончено. Я все еще ждал, когда же решится вопрос с моим обучением, а пока что мне нужны были деньги. На следующий день я явился в контору к мистеру Эпплману, конкуренту миссис Трапп. Он рад был использовать мой опыт, и я тут же приступил к своим обязанностям и даже получил небольшую прибавку по сравнению с жалованьем у миссис Трапп. Это была такая же курьерская служба, только управляли ею лучше и эффективнее. Я с радостью думал, что мой опыт общения с Марго остался в прошлом. Увы, дальнейшие события показали, что это не так.

Несколько недель я работал на мистера Эпплмана, время от времени предлагая внести некоторые изменения в привычный уклад работы его компании на основании опыта, приобретенного у миссис Трапп. Мистер Эпплман всегда с признательностью принимал мои предложения, жизнь шла своим чередом, пока как-то вечером моя супруга не упомянула о странном событии, произошедшем в тот день. Она сказала, что, когда они с сыном вернулись с прогулки, около нашего дома кто-то околачивался. Хотя моя жена никогда не встречалась с Марго, я в свое время живописал ей нашу новую сотрудницу, и теперь она не сомневалась, что это была Марго собственной персоной. По-видимому, злодейка просто наблюдала за моими женой и сыном, пока те не зашли внутрь. Жена проследила за ней через окно: женщина какое-то время торчала у дома, заглядывая в окна, а потом наконец скрылась в темноте.

Я пришел в ярость оттого, что Марго осмелилась явиться к моему дому, но также был озадачен. Мы с ней не пересекались с того самого дня, как я покинул контору миссис Трапп, и, несмотря на явную взаимную антипатию, наши раздоры остались в прошлом. Ей удалось изгнать меня из компании миссис Трапп, и я более не мог никак влиять на деятельность их курьерской службы.

Все выходные я ломал голову, стоит ли мне поговорить с миссис Трапп о визите Марго, но все-таки решил этого не делать. Я не горел желанием вновь общаться с бывшей начальницей или ее дочерью.

Однако через пару дней жена сообщила, что по дороге из парка их с сыном преследовала та же дама. По описанию я снова безошибочно понял, что это Марго, хотя понятия не имел, зачем ей понадобилось пугать членов моей семьи. В этот раз она не стала провожать их до дома, а свернула на боковую улочку в паре кварталов от него. И снова я испытывал ярость и замешательство, не понимая, что же мне делать. Наконец я отправил записку в контору миссис Трапп, объяснил ситуацию и попросил о встрече. Но ответа не последовало, как и на все дальнейшие мои записки.

В течение следующей недели жена говорила, что ее снова несколько раз преследовали, но никогда не провожали до самого дома. Я даже как-то раз прогулял работу и втайне следил за женой и сыном на расстоянии в надежде застать Марго, но она в тот день не появилась. Возможно, она заметила меня и скрылась. Я не знаю.

Решив разобраться в ситуации, я вновь отпросился на полдня из конторы мистера Эпплмана, чем вызвал его растущее неудовольствие. Затем я отправился к зданию, где располагалась контора миссис Трапп, и ждал снаружи, пока не заметил одного из наших посыльных, юного Джимми, который раньше работал на меня. Я отозвал его в сторонку и спросил, на месте ли миссис Трапп или Джейн. Джимми ответил: «Нет! Миссис Трапп и Джейн не было уже несколько недель. Только та женщина». В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что из старых курьеров остался лишь он один, а всех остальных наших работяг вытеснили подручные Марго. Джимми искал новое место работы, но не мог себе позволить все бросить, пока не найдет аналогичную должность. Я рассказал ему о конторе мистера Эпплмана и предложил зайти на следующее утро, поинтересоваться на предмет работы.

Джимми с радостью унесся прочь. Я раздумывал, стоит ли мне подняться в контору и выяснить отношения с Марго раз и навсегда. Однако я решил, что это неверный ход. Мне там делать нечего, а неприкрытая ложь этой женщины однажды уже стоила мне работы. Я понимал, что теперь она даже может привлечь меня к ответственности по суду.

Холмс пошевелился:

– Вы совершенно верно поступили, что не стали подниматься, мистер Джонсон. Боюсь, там творится какая-то чертовщина. Что же случилось дальше?

– Пока ничего. Марго продолжала преследовать мою супругу и сына, но не представляла очевидной угрозы. Через месяц после моего визита в контору миссис Трапп мне предложили место стажера, которого я так долго ждал, а потому я покинул мистера Эпплмана, получив его благословение.

– Что же в итоге привело вас к нам? – спросил Холмс.

– Два дня назад я вернулся домой и услышал о последней выходке Марго. В этот раз она стояла на улице неподалеку от школы, где учится мой сын, как раз в то время, когда жена отправилась его встретить после занятий. Злодейка словно бы хотела показать, что знает о моей семье все и может найти нас в любой момент, когда ей заблагорассудится. Дома, в школе, в парке – где угодно. Не стану скрывать, мистер Холмс, что ситуация вызывает у меня сильнейшее беспокойство. Пока Марго ничего не сделала, она просто маячила на горизонте рядом с моей женой, словно бы сообщая, что наши с ней дела еще не окончены. Теперь, получив новую должность, я просто не в состоянии оставаться дома и обеспечивать защиту своей семьи, а жена и ребенок не могут вечно прятаться внутри.

В тот вечер, после последнего визита Марго, я обсудил сложившуюся ситуацию с женой. Это она предложила обратиться к вам. Моя супруга – младшая дочь Льюистона из Шотландии; в свое время вы помогли ему в расследовании дела о зловещем поставщике гравия.

– Да, кажется, я припоминаю детали того случая. – Холмс заметил, что я поднял брови, и пояснил: – Это одно из расследований, которое я вел в восьмидесятых, Уотсон. Вы тогда женились и осели в Паддингтоне, как я полагаю. – Затем Холмс вновь обратился к Джонсону: – Итак, ваша жена посоветовала вам обратиться ко мне.

– Именно, мистер Холмс. Ваше имя в семействе моей супруги до сих пор произносят с большим почтением.

Знаменитый сыщик отмахнулся и принялся расспрашивать дальше:

– В тот день, когда вы навестили контору миссис Трапп, дела там все еще шли успешно? Как вам показалось?

– Да, похоже на то. Повторюсь, я не поднимался, однако снаружи ничто не указывало на наличие каких бы то ни было проблем.

– Кстати, – поинтересовался детектив, – Джимми пришел к мистеру Эпплману просить о трудоустройстве, как вы предложили? Получили ли вы от него дальнейшую информацию о происходящем в конторе миссис Трапп?

– Занятно, что вы упомянули об этом, мистер Холмс, – ответил Джонсон. – Парень не явился на следующий день, как я ему велел. После той встречи на улице мы более с ним не общались.

– Что-нибудь еще необычное происходило в тот период, как появилась Марго?

Джонсон задумался на несколько минут, а потом сказал:

– Не знаю, связаны ли эти вещи, но за несколько дней до появления Марго, вскоре после возвращения миссис Трапп из очередной поездки, моя начальница, видимо, пыталась продать свое дело конкуренту, мистеру Эпплману. Рядовые сотрудники не в курсе, но Джейн упомянула сей факт в приватной беседе. Мистер Эпплман время от времени появлялся у нас в конторе, поскольку, несмотря на конкуренцию, они с миссис Трапп никогда не испытывали друг к другу неприязни. Я сообщил об одном таком визите Джейн, а та рассказала, что матушка предлагала Эпплману купить нашу контору. Однако в итоге ничего не вышло. Я думаю, он решил отказаться от этой идеи.

– А миссис Трапп после появления Марго ездила снова путешествовать и заодно играть в казино?

– Нет, насколько я помню, больше никаких поездок не было. Правда, я не знаю, что происходило после моего увольнения.

– А вы помните, какое конкретно казино она посещала во время последней поездки?

– Нет, но она точно была в Монте-Карло, если вам это как-то поможет, – ответил Джонсон.

Великий детектив хмыкнул, а потом замолчал на какое-то время, после чего резко встал с кресла.

– Думаю, у меня сложилась четкая картина случившегося, мистер Джонсон, – заявил он.

Посетитель выглядел ошарашенным и тоже вскочил с места. Холмс продолжил:

– Новости для вас должны появиться сегодня вечером или завтра утром.

– Это… чудесно, мистер Холмс! А моя семья? Вы уверены, что сможете положить конец этому преследованию?

– Лишь один элемент вашего дела представляет загадку, – ответил детектив. – Остальное – вполне избитая ситуация. Когда все выяснится, визиты этой Марго к вашим близким прекратятся.

– Мистер Холмс, все, что говорили о вас, сущая правда! – воскликнул Джонсон. – Я понимаю, что мой случай для вас мелочь, вряд ли заслуживающая внимания, но в моем мире эта проблема выросла уже до гигантских размеров. Я не знаю, что и делать. И тут я слышу, что вам уже все понятно… должен признаться, я восхищен.

Холмс двинулся к двери и протянул руку в указующем жесте, чтобы направить к выходу и мистера Джонсона. На пороге наш гость замер, обернулся и окинул взглядом гостиную.

– Честно говоря, джентльмены, – признался он, – я всегда мечтал побывать в этой комнате. Именно так я все себе и представлял. Должен сказать, что я страстный почитатель ваших рассказов о приключениях мистера Холмса, доктор Уотсон. – Я улыбнулся и кивнул в знак благодарности. – И меня крайне обескуражило известие о вашей «смерти», мистер Холмс. Признаюсь, в тот момент я усомнился… – Наш гость замялся, а потом продолжил: – Существуете ли вы в реальности, мистер Холмс.

Мой друг фыркнул и снова двинулся к выходу. Джонсон поспешил за ним.

– Разумеется, потом жена рассказала мне, как вы помогли ее семье, – продолжил он. – И я понял, что вы действительно живой человек и прекрасный детектив. Однако в тот момент, когда рассказы доктора Уотсона увидели свет, я не до конца был уверен, что именно они собой представляют: воспоминания о настоящих расследованиях или же просто… приключенческие произведения.

Холмс, открывая дверь, ответил:

– Повествования старины Уотсона обычно перенимают некоторые черты романтической прозы, вместо того чтобы представить читателю факты в четкой научной манере. Эту жалобу я и раньше озвучивал моему доброму другу. Неудивительно, что даже непосредственные участники событий кажутся выдуманными. Однако уверяю вас, что и я, и Уотсон совершенно реальные личности, и вскоре у нас будут для вас новости. Хорошего дня, сэр.

Когда детектив закрыл дверь за Джонсоном, я заметил:

– Ваши замечания касательно моих робких попыток сделать ваши таланты достоянием истории с годами стали чуть менее… резкими, Холмс. Словно бы теперь вы повторяете возражения и комментарии скорее по привычке, а не потому, что серьезно убеждены в недостатках моих очерков.

Холмс улыбнулся и пошел в сторону двери, ведущей в спальню:

– Возможно. Должен признаться, для меня стало полной неожиданностью, когда я по возвращении в Лондон обнаружил, насколько прочно в мое отсутствие имя Шерлок Холмс вошло в обиход. Хотя я все еще расстраиваюсь, встречая людей, которые на полном серьезе продолжают считать, что я лишь персонаж рассказов из журнала «Стрэнд».

Я покачал головой, а Холмс тем временем вошел в спальню и продолжил оттуда:

– Разумеется, я вряд ли могу винить вас в подобной славе. Вы считали, что я умер; кроме того, теперь я знаю, что мой брат, какими бы странными мотивами он ни руководствовался, упорно поддерживал веру в то, что я вымышленный литературный герой. Возможно, он полагал, что моя работа на Министерство иностранных дел на Дальнем Востоке будет эффективнее, если все будут считать меня лишь выдумкой. В любом случае мне повезло, что люди все-таки помнят мои собственные заслуги, а не только подвиги вашего героя, доктор Уотсон.

Холмс замолчал, и я слышал, как он гремит ящиками, открывая и закрывая их. Я полагал, что на самом-то деле он ценит мои сочинения куда больше, чем когда-либо признается вслух. Хотя Холмс и запретил дальнейшие публикаций, я все так же подробно записывал детали расследований и свято верил, что в один прекрасный день прославленный детектив смилостивится и позволит представить рассказы на суд читателей.

Холмс рылся в ящиках еще пару минут, а потом вернулся в гостиную в облачении рабочего из низшего сословия. Превращение было настолько всеобъемлющим, что, не привыкни я давным-давно ко всем этим переодеваниям, которые так любил Холмс, я был бы готов поклясться, что из дверей спальни показался совершенно незнакомый мне человек. Еще какое-то время мой друг составлял текст телеграммы, которую отправил с мальчиком-посыльным, а потом обратился ко мне:

– Как я уже сказал мистеру Джонсону, я имею четкое представление о том, что происходит в конторе миссис Трапп. Темные делишки, Уотсон. Речь не просто о том, что женщина сомнительной репутации докучает жене и сыну мистера Джонсона. Однако, чтобы раскрыть дело, мне нужно ответить на несколько вопросов. Я вернусь через пару часов, а вы пока что поищите в моих записях, нет ли каких-то упоминаний о персонаже по имени Марго. Сомневаюсь, но все же проверьте. И если вы не заняты вечером, то, может быть, захотите составить мне компанию в короткой прогулке?

– С удовольствием, – кивнул я. – Я пройдусь, как изначально и планировал, а потом весь день буду дома.

– Отлично.

Холмс подошел к столу, положил вареное яйцо, оставшееся после его завтрака, между двумя кусками хлеба, откусил большой кусок, а остаток сэндвича прихватил с собой, махнув рукой на прощанье.

Слева от камина я взял альбом для газетных вырезок с большой буквой «М». Он был потолще остальных томов; как-то раз Холмс похвастался, что у него блестящая коллекция преступников на букву «М». Я вернулся к столу, отодвинул тарелку и аккуратно открыл талмуд. Он был весьма громоздким – целая кипа переплетенных страниц с многочисленными заметками и газетными вырезками, отделенными друг от друга чистыми листами. Роясь в записях, я просмотрел данные на трех братьев Мориарти и полковника Морана – их истории все еще не были окончены. Кроме того, мне попались на глаза несколько Мэтью, а еще Митчел по прозвищу Таксидермист и его отвратительная коллекция.

Марго упоминалась лишь одной строчкой: «Самая непривлекательная женщина».

Не слишком информативно, подумал я, улыбнувшись лаконичному стилю Холмса, после чего сунул альбом обратно на полку, надел пальто и отправился прогуляться под неласковым ноябрьским солнышком. Небо было ясным, а сильный ветер уносил прочь все приметы того, что сейчас вокруг меня топились миллионы каминов. Я знал, что в ноябре Лондон часто окутывает зловещий туман, который вкупе с дымом, изрыгаемым гигантским мегаполисом, образует удушающее покрывало, опасное для тех несчастных, кого мучают проблемы дыхания. Я же сделал глубокий вдох, решив не закуривать трубку, и пошел по улице, радуясь прекрасному дню.

Около полудня я возвратился на Бейкер-стрит, где в ожидании Холмса почитал и съел превосходный ланч, приготовленный миссис Хадсон. Когда наконец мой друг пришел, уже часа в четыре, его наряд простого работяги уже исчез. Вместо этого прославленный детектив был одет в костюм, правда не тот, в котором я видел его утром.

С порога, не снимая плаща, Холмс заявил:

– Если вы готовы, то можем сегодня же покончить с этим делом.

Я надел теплое пальто, поскольку к вечеру стало заметно холоднее. Сгущались сумерки, воздух на улице показался мне свежим, но не промозглым. Когда мы с Холмсом устроились в двухколесном экипаже, мой друг называл извозчику адрес дома где-то в Сити.

– Мы едем в контору миссис Трапп, надо полагать? – уточнил я.

– Да, – ответил Холмс. – В Лондонскую курьерскую службу. Я даже некогда пару раз прибегал к их помощи, хотя в будущем стоит более внимательно относиться к тому, чьими услугами я пользуюсь.

Казалось, дорожное движение было спокойнее обычного. Холмс, видимо, тоже отметил это, поскольку сказал:

– Полагаю, пока мы едем, у меня есть время обрисовать вам вкратце мои сегодняшние занятия. Покинув Бейкер-стрит утром, я отправился в Сити. Найдя там контору миссис Трапп, я начал опрашивать сотрудников соседних организаций, притворившись, что ищу работу курьера, чтобы заранее что-нибудь разузнать. Мой опыт показывает, что люди, дай им шанс, с удовольствием отвлекутся от плотного рабочего графика, чтобы посплетничать о соседях, даже если сначала не жаждали общаться. Те, кого я опросил, с радостью делились слухами, и картинка вырисовывалась зловещая. Якобы много лет миссис Трапп успешно руководила курьерской службой и была достойным членом местного сообщества – довольно узкого круга тех, кто ведет дела на данной территории. Однако в последнее время она наняла кучу каких-то оборванцев, отчего ее превосходная репутация серьезно пошатнулась. Разумеется, Уотсон, вы думаете, что эта информация мало чем отличается от рассказа мистера Джонсона. Однако, хоть у меня и нет причин не доверять ему, я полагал, что не повредит проверить его историю. С той же целью я отправил утром и телеграмму. Среди прочих указаний я попросил своего брата Майкрофта отправить краткий рассказ о государственной службе мистера Джонсона на адрес одной из моих явочных квартир в Лондоне.

Я знал о наличии таких «укрытий», где Холмс держит одежду и все, что ему может потребоваться для маскировки. Иногда ему приходилось «залечь на дно» и скрываться в подобных местах, выбрав выжидательную тактику, пока за ним охотился какой-нибудь преступник. Мне были известны как минимум четыре секретных убежища по обеим сторонам Темзы, но скорее всего их было куда больше.

По словам Холмса, Майкрофт сообщил ему, что Джонсон и правда работал на правительство несколько лет, причем в некоем тайном подразделении: проверял информацию о прошлом других сотрудников правительства на ключевых постах, вроде тех, с которыми мы познакомились, когда пропали чертежи секретной субмарины из здания Арсенала в Вулвиче. Однако благодаря некоему члену парламента, жаждавшему урезать расходы на содержание аппарата и в итоге направившему свои усилия не в то русло, отдел служебных расследований был упразднен, а его сотрудники, включая Джонсона, освобождены от своих обязанностей. Вины Джонсона в увольнении не было, и Майкрофт подчеркнул, что у него отличный послужной список.

– Когда все сказанное Джонсоном подтвердилось, – продолжал рассказывать Холмс, – я поднялся в саму контору. Хорошо, что я был в чужом обличье, поскольку раньше мне приходилось пару раз сталкиваться с Марго – слава богу, лишь мимоходом – и я бы не хотел, чтобы она меня узнала, пока капкан не захлопнется.

– Мне кажется, – заметил я, – что вы тотчас вспомнили Марго, стоило Джонсону упомянуть ее.

Холмс кивнул:

– Наши пути пересекались раньше, но эта пташка никогда не попадала в мои сети. Есть про нее что-нибудь в моих записях?

– Ничего существенного, – покачал головой я. – Лишь короткое замечание: «самая непривлекательная женщина».

Мой друг улыбнулся:

– Возможно, вы поймете, о чем речь, когда увидите ее.

Свет газового фонаря, мимо которого мы проезжали, подчеркнул блеск глаз Холмса. Уверен, Марго ждал весьма неприятный вечер.

– Когда я вошел в помещение курьерской службы, – поведал сыщик, – то увидел несколько парней, как я понял, новых посыльных, которые сидели, разбившись на небольшие группы, курили и разговаривали. Занавески были опущены, так что в комнате царил полумрак. В воздухе висел густой дым от их дешевых сигар. Стоило мне войти, как все замолчали, хотя время от времени раздавалось какое-то шуршание, словно бы комната полна крыс и их хвосты волочатся, задевая старые газеты.

«Миссис Трапп на месте?» – спросил я. Один из парней гоготнул, а другой ответил: «Ее нет, но здесь ее компаньон». Я переспросил: «Компаньон? Могу я с ним побеседовать?» – «Вообще-то не с ним, а с ней». Услышав эту реплику, некоторые парни заржали, хотя и не все. В этот самый момент дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и вошла Марго собственной персоной, визгливо поинтересовавшись, что происходит. Голос у нее такой скрипучий, будто она повредила связки. К тому же у дамочки оказался забавный акцент, какой, насколько мне известно, можно услышать в маленьких портовых городках во Франции. Да и сама она – существо порядком странное, Уотсон, источающее злобу, словно бешеная собака, бросающаяся на всех без разбору. В прошлом Марго, очевидно, служила эффективным инструментом для своих хозяев, но она слишком глупа, чтобы хоть чем-то нормально управлять самой.

Я объяснил, что ищу работу и слышал о замечательной компании миссис Трапп. В комнате снова раздался смех. Марго довольно грубо ответила, что в новых сотрудниках они не нуждаются. Я не отставал: «Вы уверены? Я уже работал на аналогичной позиции раньше, у меня отличные рекомендации…» На это Марго рявкнула: «Избавьтесь от него», резко повернулась и проследовала в кабинет, громко хлопнув за собой дверью. Толпа молодчиков окружила меня, и кольцо начало сжиматься. «Погодите», – взмолился я, но они продолжали напирать. Я решил, что больше тут разузнать ничего не удастся, и благоразумно удалился. Спускаясь по лестнице, я все еще слышал за спиной их гогот…

Меня передернуло, когда я представил, в каком опасном положении оказался мой друг.

– После того, как я покинул контору миссис Трапп, – продолжил Холмс, – я отправился в свою тайную квартиру неподалеку от Сити, чтобы переодеться и прочесть сведения касательно Джонсона, которые мне передал Майкрофт. Затем я отправился в службу посыльных мистера Эпплмана. Сам мистер Эпплман оказался весьма шумным мужчиной примерно шестидесяти пяти лет от роду. Вероятно, в юности он был капитаном на флоте, а потом вышел в отставку с намерением открыть собственное дело и в итоге, по одному ему известным причинам, решил, что его призвание – курьерская служба. Довольно резкий поворот в карьере: с палубы перейти за офисный стол, но вроде как у него все получилось. Он странный парень, Уотсон, но довольно приятный. В нем есть что-то от жителя Средиземноморья, несмотря на старую добрую британскую фамилию Эпплман. Он носит забавный костюм с кучей кармашков, где лежат всяческие канцелярские приспособления; редкие черные волосы расчесаны так, чтобы прикрывать лысину, но пара прядей постоянно выбивается и свисает на очки.

Далее Холмс пересказал свою беседу с Эпплманом. Тот заявил, что они с миссис Трапп организовали курьерские службы примерно в одно и то же время. Все эти годы они помогали друг другу, если у кого-то возникали трудности. Например, пару лет назад из-за пожара в соседнем здании пострадала и контора миссис Трапп. Тогда Эпплман разрешил ей использовать его помещения, пока все не нормализуется. Он подтвердил сказанное Джонсоном: да, он действительно подумывал купить предприятие миссис Трапп. Как-то раз, прошлой весной или осенью, она подошла к мистеру Эпплману с предложением немедленно выкупить ее компанию, чем удивила его до глубины души. Миссис Трапп объяснила, что ей срочно нужна большая сумма денег, причем в кратчайшие сроки, а ссуду взять она не может. Эпплман возразил, что она заломила слишком высокую цену, однако, тем не менее, в течение некоторого времени серьезно размышлял над предложением, поскольку они с миссис Трапп дружили много лет.

Эпплман объяснил Холмсу, что в приобретении курьерской службы есть своя специфика.

– Это не то же самое, что купить, скажем, завод со станками, зданиями и тому подобным, – сказал он. – В данном случае я фактически выкупаю лишь клиентскую базу миссис Трапп. Мне не нужны ее сотрудники и мебель, если только я не решу использовать ее контору как свой филиал, что маловероятно. В основном я плачу только за доступ к клиентской базе, которую она годами собирала. Если ее клиентам не понравлюсь я сам или мои услуги, то они просто уйдут, и я потеряю все те деньги, которые заплатил. Разумеется, я изучил ее отчетность, – добавил Эпплман. – Такое впечатление, что в последнее время из бизнеса вывели большие суммы денег. Думаю, таким образом миссис Трапп оплачивала свои поездки. Затем у нас состоялся разговор о том, чтобы миссис Трапп осталась в качестве управляющей, если бы я сохранил ее контору как филиал, но она запросила очень высокое жалованье. Это не обсуждалось, но подозреваю, что она захотела бы трудоустроить и дочь. В конце концов я вынужден был ей отказать. Видимо, и правильно, поскольку до меня доходили слухи, что ее контора с тех пор покатилась по наклонной. В последнее время ко мне перешли многие ее клиенты, за которых мне пришлось бы в противном случае заплатить. Не знаю, начался ли упадок уже после того нашего разговора, или же она предвидела подобное развитие событий, а потому попыталась продать контору.

В заключение Эпплман попросил Холмса дать ему знать, если миссис Трапп потребуется какая-либо помощь. Когда мой друг уже собирался уходить, Эпплман задержал его со словами:

– Возможно, мистер Холмс, вам захочется увидеть будущее.

Разумеется, великий сыщик решил, что вполне может потратить еще пару минут на нечто столь интригующее. Эпплман проводил его в соседнюю комнату, где на длинном столе стояло несколько телефонных аппаратов, и с гордостью объяснил, что это служба доставки телефонных сообщений. Должно быть, мой друг выглядел несколько озадаченным, поскольку Эпплман объяснил:

– Когда все будет подключено, я посажу сюда сотрудников, которые будут отвечать на звонки и принимать сообщения. Мы будем сдавать клиентам в аренду наши телефонные номера. – Он подошел к столу и продолжил: – Скажем, кто-то начал свое дело, но пока не может себе позволить большой офис или сотрудников, однако хочет казаться успешным. Он может арендовать один из здешних телефонов и указать его в рекламе или в каталоге как свой собственный. Если ему кто-то позвонит, мой сотрудник ответит так, словно бы звонок поступил в офис нашего клиента. Мои люди примут сообщение, а потом передадут по назначению. У звонившего возникнет впечатление, что у моего клиента есть штат сотрудников и собственный телефон, а сам он достаточно успешен, чтобы не сидеть лично у аппарата в ожидании звонка.

Видимо, Эпплману показалось, что на детектива все это не произвело должного впечатления, поэтому он развил тему:

– Скажем, этот молодой человек инженер или доктор. Инженеру нужно посещать рабочий участок, а доктору – обходить пациентов, но в то же время им нужно находиться в приемной в ожидании новых заказчиков или пациентов. Наш молодой человек не может себе позволить нанять кого-то, кто торчал бы у телефона вместо него, поэтому платит гораздо меньшую сумму, чтоб