Барыга

— Понимаешь, это все лицо. Его выражение, лоб, глаза. Вот посмотри, — я облокотился на стойку и подался вперед, задев бокал, из которого полилось пиво, но я подхватил, не дал упасть. Не так уж я и пьян. – Так вот. Загляни в мои честные голубые глаза. Ты можешь допустить, что человек с такими глазами торгует наркотиками?

Бармен улыбнулся и повторил за мной:

— На-лы-ко-ти-ка-ми, – тяжеловато ему дается звук «р». Наверное, понаехал с кантонского юга Китая.

Я не знаю, понимал ли он, о чем я. С китайцами вообще сложно. Никогда не разберешь, когда они понимают, а когда только делают вид, что понимают. И тем более никогда не допрешь, когда они тебя не понимают, а когда только делают вид, что не понимают. Этот выглядел так, как должен выглядеть бармен в китайском баре посреди чайна-тауна Варшавы в благословенный наш год четыре тысячи семьсот сорок первый (год Свиньи). А выглядел он совершенно невозмутимо. Одет в джинсы Big Star и поло Le Coq, хотя тип его личности более соответствовал Zara China. Верхняя пуговица на поло застегнута. Кстати, уже это должно было меня насторожить. Берегитесь людей в поло, застегнутых на все пуговицы.

Пойти в бар и нахерачиться там пивом – совсем не то, что стоило бы сделать сразу после закупки примерно ста доз общей стоимостью до семи тысяч новых юаней. И тем более это не то, что стоило бы делать перед тем, как вскочить в обратный поезд, где через два часа – таможня, собаки, «собаки», сканеры и Госнаркоконтроль. Но у меня свои приемчики.

К тому же – традиция. Каждый раз после успешной закупки я иду вглубь чайна-тауна и выпиваю два победных кубка пива. Сейчас кубков оказалось, черт их дери, гораздо больше двух. Вот и растрынделся.

— Как тебя зовут? – в четвертый раз спросил я бармена.

— Иван. Ваня я, – он вежливо улыбался. – Они всегда говорят, что они Вани, когда видят перед собой русского.

— А как тебя зовут на самом деле?

Он что-то сказал, но я, как всегда, не смог даже повторить, не то что запомнить. Да и зачем мне знать его имя?

— Давай еще одно темное, – попросил я. Прошлый бокал кончился – я не успел заметить как. Нет, я же говорю, я не был пьян. Раньше после успешной закупки я шел к туркам и курил кальян с годным ганджубасом. Варшава стала значительно привлекательней после того, как в ней разрешили траву, а кебабы – запретили. Но кальяны, говорят, вредны для здоровья. Так и вошло в привычку отмечать пивасом.

Вы можете спросить у меня: пробовал ли я то, чем торгую? Нашли дурака! Да и Госнаркоконтроль сразу вычислит наркота.

— Вот, видишь, я тут пива насосался. Хороший физиогномист сразу по моему табло распознает пивного алкоголика. А там такие физиогномисты! — я с уважением покачал головой.

Китаец настолько потерял интерес к моим размышлениям, что повернулся к net-визору, по которому шло то ли какое-то ток-шоу, то ли прогноз погоды – в китайском вещании их всегда сложно отличить друг от друга. Я критически осмотрел себя в зеркале, размещавшемся за стойкой бара. Тип личности — Marks&Spencer с легким флером романтики Tommy Hilfiger. Стальные глаза. По-подростковому розовые щеки. То ли студент последних курсов, то ли молодой преподаватель. Может быть – начинающий пастор в храме Boss Hugo Boss. Может быть – продавец в бутике. Короче, ряд ассоциаций состоит исключительно из позитивных, привлекательных профессий, полезных для общества. Главное — не ухмыляться. Ухмылочка у меня, говорят, как у слишком умного человека. А это к голубым глазкам и розовым щечкам не идет.

— Вот что. С лица я похож на отличника! Я это знаю. Они это знают. На таможне они видят лицо порядочного, практически непьющего человека, который перебрал пива в вавской пивнухе – ну что ж, можно понять. В их мире так и делают. А кто на самом деле перед ними находится, останется между мной и тобой. Понимаешь, Ванюша, лицо – это мой основной жизненный актив! Потому как если что, на первом кордоне зажопят. А ты говоришь…

«Ванюша» продолжал меня игнорировать, и мне захотелось привлечь его внимание.

— За всю жизнь, Ваня! Ни разу не попался! А езжу раз в каждые три—четыре месяца последние пять лет. Ни разу! – тут я внезапно понял, что сейчас обоссусь. Черт возьми, пиво всегда сигнализирует, что пора идти в туалет только тогда, когда в туалет надо не идти, а бежать. И я побежал, оставив без присмотра – впервые за день! – рюкзак со ста дозами общей стоимостью до семи тысяч юаней.

«Я быстро», — сказал я сам себе, когда уже закрыл двери в уборную. – Да кому тут, в Варшаве, нужны сто доз? Они тут ничего не стоят. Ничего — это значит ну совсем ничего. Меньше 50 евро за все. А там, на родине, в Минске, в китайской России, я за них получу мелкой розницей – шесть, нет, не меньше семи тысяч юаней, притом что за один новый юань, как вы знаете, дают 1,36 евро. Поздравляю, братан, нехило поднялся!

Тут вы, конечно, спросите: где брал? И думаете, что я вам ничего не отвечу. Но я отвечу и подробно. Идите, покупайте! Пробуйте ввезти! В Бресте вас примут, продержат двадцать дней до суда в каталажке рядом с завшивленными западноевропейскими мигрантами, которые лезут на территорию Поднебесной в надежде заработать хоть тысячу евро на бульоны «галина бланка», чтоб не подохнуть от голода в старости. После этого суд или признает вас дилером, которым, как вы понимаете, являюсь я, или решит, что вы покупали для себя, и определит вам меру наказания от шести до десяти лет строгача. Поэтому записывайте, записывайте!

В Ваве выходите из подземелья вокзала, видите небоскреб Дворца культуры и науки, преобразованный в храм-бутик (я всегда покупаю что-то у северного выхода, в часовенке Hermes. Их последний ролик «Temptation is salvation» заставил меня рыдать: такие страсти, такое переживание отпущения всех грехов в конце! Вот она, святость как она есть! Эти люди действительно достойны тех денег, которые просят за приближение твоей скукоженной персоны к их иконам! Как вы понимаете, деньжат, чтобы спастись с помощью приобретения костюма Hermes, на несчастных минских наркотах я не заработал, поэтому покупаю всепрощение по мелочи: ручку, пуговицы, есть даже галстук, который, правда, не с чем пока надеть. Я верю, что это хорошо для кармы. А хорошо одетый человек и правда, как говорится в рекламе Reserved, обязательно попадет в рай. Шопинг-спасение – отличная религия, даром что в нашей Поднебесной не очень распространенная.

Но вы меня не слушаете.

Так вот, проходим через храмы, идем к ранчо McDonalds, где пасутся соевые быки и вас запугивает реклама «А как ты будешь выглядеть после смерти?», где в гробу лежит свеженький, как синтетический овощ, как вечная картошка фри, покойник. Отличная идея – привлекать потребителей, которых заботит только их внешний вид, идеей, что благодаря макдаковским консервантам их тела никогда не испортятся. Но и жутко, брр!

Где-то тут кончаются «хорошие районы» и начинается Турция. Жарят мясо, торгуют на развес джинсами Mavi, глотают огонь, впаривают сувениры из Парижа и Памуккале. «Скидка! Скидка!» — кричат вслед, обнажая банальную правду о том, что торгуют они не товаром, а дешевизной, возможностью за копейки купить то, что никому не нужно. У каждого свой мерчандайзинг. Говорят, тут живут не только турки и турчанки, но и марокканцы, эфиопы и пакистанцы. Но для меня существуют только русские и китайцы. Все остальные — на одно лицо. Тут этих лиц миллион. И весь миллион улыбается. Через полчаса – голова кругом. Одно слово – мультикультурализм. У нас – синология, у них – мультикультурализм.

Тут надо остановиться, потому что окончательно запутаетесь, примете ислам и не заметите, как уже будете торговать сувенирами из Памуккале. Спросите, как пройти к реке, и при этом постарайтесь ничего не покупать. И не дайте себя затянуть в «Дом знакомств»: секс будет самый обычный, с какой-нибудь замызганной француженкой, которая будет изо всех сил изображать экзотическую иранку или афганку.

Между турецкими кварталами и рекой найдете большой красный иероглиф «народ», которым открывается вход в желтое гетто. Варшавский чайна-таун выглядит так же, как и минский: так, будто азиатский рынок пустил корни и превратился в деревню. Отличие лишь в том, что в Ваве «чайник» плоский, одноуровневый.

Я не могу дать рекомендаций по покупке стаффа у какого-то конкретного китайца. Во-первых, вы все равно его не найдете, потому что ориентироваться тут невозможно, даже имея точные GPS-координаты. Во-вторых, стафф везде одинаковый. Как и цены на него.

Сначала у вас попросят один евро за сверток. Вы должны скорчить недовольную физиономию и пойти к выходу. Тогда вам предложат по 75 центов за одну дозу. Кстати, 75 центов за одну дозу в Варшаве – хорошая цена. Но послушайте меня: тут нужно резко обернуться и сказать: беру 100 за 50 евро. А перед этим самого себя убедить в том, что это адекватная цена. И что если по этой цене не продадут, отсюда нужно уйти. Только тогда сработает. Иначе придется брать все же за 75. Или уходить. Что тоже вариант. Потому что вы же знаете, что 100 за 50 – это для меня. Для моего лица отличника и моих честных голубых глаз. Хотите узнать, какая цена соответствует вам – попробуйте этот трюк в десяти китайских лавочках. В одиннадцатой вы поймете, какая цена – ваша.

В этот раз, кстати, обошлось без обычного цирка, не пришлось торговаться и сбивать цену вполовину. Что тоже должно было меня насторожить. Я нашел стандартный китайский стафф-трейд: в лавках, где продают то, на чем я специализируюсь, обычно вдобавок торгуют еще календариками, книжечками с предсказаниями судьбы, бумажными роботами, древними радиоприемниками, с помощью которых, если долго искать волну, можно услышать голос предков, которые скажут тебе, чем нужно торговать, чтобы быстро стать миллионером; ковриками для медитаций, кимоно с драконами, трубками для опиума, цитатами из Мао и Лао-цзы, чудодейственными портретами каких-то стариков – нужно быть китайцем, чтобы просечь, что это за старики и в чем их чудодейственная сила. В стекле витрин, если у лавочки в принципе есть стекло и витрина, выложены сухие травы, корни женьшеня, пучки фазан-травы, почерневшие ящерицы. Я, кстати, так и узнаю свое место — по этим ящерицам и травам.

Тут на входе стояла «лотерея удачи» — барабан, кинув в который монету в 2 евро, можно получить бумагу с надписью «beter livin», «beter hels», которые якобы сами по себе гарантируют «лучшую жизнь» или магическое «улучшение здоровья». Ага, ищите дурака! Я и так не жалуюсь ни на жизнь, ни на здоровье. А если бы и жаловался – не в китайской же лотерее искать искупление. Конечно, в высокодуховном храме-бутике Hermes, если вы меня понимаете.

Старый торговец сидел за прилавком и практиковался в написании иероглифов. Черная тушь, маленький кусочек серо-желтой акварельной бумаги размером с детскую ладонь. Накорябал иероглиф, а бумажку — сразу в мусор, берет новую.

В помещении царила такая тишина, которая может царить только в маленькой китайской лавочке, где торгуют такой дребеденью, что торговля не имеет никакого коммерческого смысла. Около старика стояли настоящие механические часы – они тикали, как в рекламе Breitling. Верите ли: механические часы в наш просвещенный 4741 год?

Я поздоровался и спросил, есть ли у его чернил крыша. Но он мой юмор не заценил и продолжал молча возить кисточкой по листочку. Тогда я спросил: стафф есть? Он поднял голову и сказал на хорошем польском:

— Знаешь, почему я практикуюсь в написании иероглифов на маленькой бумажке?

Я лукаво улыбнулся и ответил:

— Конечно, знаю, дедуля! Потому что бумага стоит дорого, а переводишь ты ее ох как неэкономно. Ты бы хоть с другой стороны рисовал! А то что это получается? Один иероглиф на листок – и в мусор!

А он рассмеялся и нарисовал «лаовай». Протянул мне и объяснил:

— Если у тебя маленький листок, рисовать значительно сложнее. Потому что кисточка ограничена краями, рука не успевает развить скорость и силу. В рисовании иероглифов главное – скорость штриха. Именно она обеспечивает динамику и упругость.

Я хмыкнул, как механизатор в районном художественном музее, которому рассказывают о том, почему Джоконде на репродукциях нельзя пририсовывать усы.

Старик на мой скрытый сарказм не обратил внимания.

— Наша жизнь – именно такая попытка втиснуть красоту в рамки маленького клочка бумаги, – он поднял голову. – Мне уже 80.

Мне показалось, что последнее предложение никак не следовало из предыдущего.

— Каллиграф – всегда воин, – продолжил он. А воин видит, кто перед ним: крестьянин или великий мастер клинка, поскольку только такое понимание позволит воину остаться в живых, когда он встретит серьезного соперника, – он внимательно осмотрел меня. – Но я не каллиграф и не воин. Я просто торговец, который истратил лучшие годы своей жизни на торговлю хламом в далекой стране среди невежественных варваров, которые не отличат терракотовый чайник от глиняного. Сейчас листок, на котором я рисовал собственную жизнь, почти заполнен, а желание оставить после себя красоту не иссякло.

Я немного подустал его слушать и все пытался понять, на какое время рассчитана эта его «лекция». Старые китайцы как сядут тебе на уши, так могут болтать часами. А у меня поезд. А перед ним надо успеть хлебнуть пива.

Он встал, подошел к большому деревянному шкафу, покрытому черным лаком, и потянул к себе один из ящиков. Там – на всю длину – были выложены сокровища, на которые в Минске можно было бы купить половину города. Стафф был не скручен, бумажки разных размеров, большая часть записок выведена с помощью кисти чернилами, не исключаю, что тем самым стариком.

Получается, он сам и производил. Обычно же дилеры торгуют тем, что сделано на специальных фабриках, где сотни китайцев в антисанитарных условиях… — ну, вы социальную рекламу Госнаркоконтроля по net-визору видели, продолжение знаете. Буковки были ровными и разборчивыми (потому что иногда ни слова не разберешь, клиенты жалуются). А тут строчки, как под линейку. Я прочел несколько слов и быстро отвел взгляд.

Говорю же, не употребляю. Мне нельзя.

— Ну тогда давай так, – его руки теребили бумажки, ощупывали их, проводили пальцами по строкам, – выбирай себе товар, цену называй сам.

Он подумал несколько минут и добавил:

— Удивительная у вас страна, что вот это считается наркотиком.

— Страна удивительная не «у вас», а у нас, дед! – подхватил я. – Потому что мы в одной стране живем.

Я быстро, не опуская взгляда на бумажки, стараясь случайно не вчитаться в текст, чтобы не торкнуло, отсчитал сто доз, сложил в стопочку и поднес старику. Он было начал их скручивать в стандартные комочки, которые проще передавать клиенту из ладони в ладонь во время пушинга, но мне в голову пришла неожиданная идея. Я решил испытать судьбу и еще раз увериться на границе в своих сверхспособностях. Или, может, я просто не мог ждать, пока он свернет каждую из них. Потому что все это время пришлось бы слушать его нотации. Про страну и иероглифы. Я слушать люблю, но предпочитаю ток-шоу по net-визору. А здесь и сейчас я мудрость не заказывал.

— Не надо упаковывать, – сказал я ему, – так повезу. Меня никогда не проверяют.

Он посмотрел на меня удивленно. Может, за всю жизнь такого чудака и не видел. Я же быстро сложил стафф вдвое и вот такой адской стопочкой засунул в рюкзак – вид получился чудесный – как с моста в Вислу: наркотики заняли почти все место внутри. Тут не надо было искать. Надо было только расстегнуть. Девяносто процентов пассажиров слышат на границе просьбу раскрыть чемоданы. И откуда, ну скажи, откуда у меня была уверенность, что я вхожу в те 10 процентов, к которым не пристанут китайские таможенники?

— Вот тебе 50 евро, дед, – гордо сказал я и протянул ему радужную купюру.

Мне кажется, что про меня как человека многое говорит тот факт, что, услышав предложение назвать цену самому, я дал торговцу именно честную цену. Кстати, мне приятно так думать – что это многое обо мне может сказать. Говорю же: на лице у меня — выражение отличника. Обижать стариков, которые производят один из самых сильных в мире наркотиков, значит портить это лицо отпечатком жажды денег. Вы говорите, что странно такое слышать от пушера и контрабандиста? Ну, у каждого свои недостатки. Когда почувствую, как на совести проступает пятно, сделаю покупку-пожертвование в часовне Hermes.

И вот что я думаю сейчас, анализируя, как все странно закрутилось. Не этот ли старик меня сдал? Случайно ли я оказался в этом баре, где насосался пива, как вампир крови. Не лучше ли было молчать про свои сверхспособности? И не случилось бы этой истории!

Или, может, наоборот, стоило? Как он говорил? Маленький листок, руке сложно набрать скорость и силу, чтобы изобразить упругую красоту? Ну, подождите. Скоро и упругости, и красоты станет ох как много, аж горлом пойдет.

Пока же я, ну, не так уж я и пьян (и хотел бы это подчеркнуть), немного шатаясь, но все-таки самостоятельно держась на ногах, возвращался из уборной. И бармен в поло Le Coq, застегнутом на все пуговички, смотрел то же ток-шоу или прогноз погоды, стены тошнотворно качались, на стойке стоял недопитый бокал с «Лехом», а на полу лежал рюкзак с сокровищами. Я расплатился за пиво, попробовал объяснить бармену, что в нашем российском Китае над теми, кто носит Le Coq насмехаются, потому что «кок» — это же петух, а петух – это…, но тут я потерял мысль, еще раз расплатился за пиво (бармен не был против, если бы я заплатил и все три раза), закинул на спину рюкзак, удивился тому, что он, оказывается, довольно тяжел, и весь мой вес-ти-булярный аппарат раскачался, собака, и наклонившись немного, чтобы не кувыркнуться назад, я сделал шаг и с первого раза попал в двери.

Вышел прочь, в октябрьскую, прозрачную, кристальную Варшаву. В город, где много неба и немного облаков, где у мостов – широкие плечи, а в зданиях отражается больше солнца, чем есть на небе. Где столько простора, что сердцу становится тесно, а ногам хочется идти во все стороны одновременно; и особенно пронзительное наслаждение приносит мысль, что твой рюкзак до отказа забит листочками с качественной, отборной, более сильной, чем ЛСД, мовой.

Джанки [2]

Как я впервые бабахнулся мовой? Конечно, помню. Первый поцелуй не помню, а вот ту ночь помню хорошо. Это – как первый секс, первая драка, первый прочитанный диалог Платона.

Только стоп, стоп, стоп! Давайте сразу договоримся, mes amis: никакого презрения. И никакой жалости. Мне не нужно ваше сопливое сострадание. Я – не наркоман. Почему? Мова не вызывает привыкания. Медицинский факт. Поговорите с любым врачом вне стен его удобного кабинетика, где каждое его слово записывается Меднадзором, он вам все по-дружески растолкует. Мова воздействует напрямую на психику, минуя тело, поэтому любая интоксикация исключена в принципе. Нет интоксикации – нет абстиненции, как говорил мой друг-джанки с дипломом медицинского училища, пока его не взяли за жопу. А раз нет абстиненции, я никакой не торч. Dixi et animam meam levavi! Или даже et animam meam salvavi.

Я в любой момент могу бросить. В моей жизни было несколько недель, когда я постоянно не употреблял. И не тянуло. Единственная причина, по которой я снова вернулся к мове, – то, что жизнь без нее – тягомотина. Посмотрите вокруг. Если вас все удовлетворяет, выучите три языка, прочитайте учебник философии и снова оглянитесь вокруг. Рано или поздно вы окажетесь там же, где и я, I swear!

Кроме моментов, когда я под воздействием, я полностью адекватен. То, что я с большой периодичности употребляю, не сказалось негативно на моих интеллектуальных способностях. Даже, я бы сказал, улучшило их. Т.н. мова-психоз — выдумка Госнаркоконтроля, продвигаемая для того, чтобы вы торчали на тех драгах, которые продает государство: бухле, каннабисе и медицинских опиатах.

Так вот. Тот вечер. Нет, ну как? Конечно, я слышал про мову до этого. В том смысле, что «никогда не пробуй, потому что сразу заболеешь СПИДом и одновременно станешь пидорасом». Но поскольку мозг есть, тянуло. Как у Марка Твена мальчишек тянуло трубку покурить. Потому что это признак взрослой искушенности. В молодости нам всем хочется быть искушенными, а когда приходит зрелость и мы и впрямь искушаемся, тянет к невинности, которая свойственна лишь молодости.

Моя история похожа на большинство таких историй. Ночной клуб. Громкая музыка. И — девушка.

Тогда популярным местом был CocoInn на Комсомольской. Район – тот еще, самая граница с чайна-тауном, буквально квартал вперед – и начинается муравейник минского Шанхая, куда, как я считал тогда, белому человеку после шести вечера заходить небезопасно, потому что пустят на чоумень. А тут – последний бастион буржуазного декаданса: живой старосветский джаз, можно увидеть человека с гитарой и настоящим саксофоном. Интерьер – черное с золотом, хрусталь, огни, официанты топлес в венецианских масках, на входе – обязательное секьюрити в строгом «бандитском» костюме с головой белого кролика – такой привет из мира древних ЛСД-приходов, когда Евразия перед тем, как закинуться психоделиками, еще читала Льюиса Кэрролла (эти времена давно прошли, кто такой Кэрролл никто из чандалов уже не помнит, а белые кролики в нашей деревне в тренде, но что они значат – хер кто объяснит). На стенах – плохая копия Обри Бердслея, бар-стенд стилизован под art nouveau – короче, безвкусица и агрогламур с претензией. В Токио такие клубы были 30 лет тому, в Пекине – 20, до Новосибирска и Срединного Китая добрались лет 10 назад, а теперь по инерции докатились до окраин империи – до нас, до Москвы, до болотного Питера, где, как говорят, никто по-китайски без ошибок не разговаривает.

Я приперся в тот клубешник в случайной компании, которая, кажется, собралась только потому, что вчетвером такси ночью брать дешевле: через полчаса все, выпив по коктейлю, разошлись по разным углам, а еще через час людей стало столько, что свободных углов не осталось, всех прижало друг к другу, танцевали в тесноте, плечо к плечу. Играл Майкл Джексон finalized by FJ Lee – седая старина, наложенная на китайский data-психоз. И вот тут мне становится тяжело описывать, потому что магию, как вы знаете, сложно преобразовывать в слова.

Короче, представьте: темнота, сполохи стробоскопов и digital fires, музыка, которая проникает под кожу. Как раз то самое время суток, когда ничего не нужно, чтобы быть здесь и сейчас, кайф как он есть, наполненность и осмысленность бытия. Просветление. Где-то между полночью и двумя часами утра всегда есть такой краткий миг, когда появляется ощущение, что все вокруг – братья и сестры, что ты – не одинокая, отринутая всей Вселенной монада (как оно и есть на самом деле), но очень нужное кому-то живое существо.

И вот в момент этого сенсуального затмения рядом нарисовалась такая прыткая сучечка: длинные ноги, чувственные губы, короткая стрижка, взвинченный блеск глаз. Брюнетка. И – о боже – как она двигалась! Я внезапно почувствовал, будто мы с ней знаем друг друга миллион лет так глубоко, как не способны знать друг друга такие несовершенные создания, как люди, век которых скоротечен, словно жизнь мотылька. Вот теперь мне подумалось: нам было бы достаточно короткого разговора, чтобы иллюзия развеялась. Разговора хотя бы про Бердслея. Или про токийские клубы, в которых дуреха, конечно же, бывала. Но разговора с помощью слов не произошло. Мы говорили телами, взглядами, ритмами. А потом она взяла меня за руку, наклонилась и похотливо выдохнула (причем — на мове!): «Хадзем». Это само по себе интересно, согласитесь. С вами такое бывало? С вами хотя бы однажды кто-то начинал говорить на мове?

Сказала и потянула за руку в уборную. Я тогда думал, что меня ожидает обыденный cold sex – это было бы понятно, прилично и даже респектабельно. В уборную была очередь, мы танцевали какое-то время прямо в очереди – это была обычная пьяная очередь в ночном клубе, где половина людей настолько обдолбана веществами, что в тот момент, когда подходит черед заходить в кабинку, они забывают, зачем стояли.

Так вот, мы танцевали, у меня встал, и я думал только о том, в какой позе ее возьму. Потом мы втиснулись в кабинку – тут все было обставлено с той провинциальной роскошью, которую так любят наши мелкие торговцы, мнящие себя финансовой элитой Поднебесной: огромная раковина размерами почти с ванну, серебряный столик для раскатки кокаиновых дорожек, а унитаза, кстати, не было вообще, по крайней мере, в этой комнате. А были ли там еще помещения, я так и не узнал: владельцы заведения отлично понимали, что в клубный туалет современные люди ходят наваляться и совокупиться, а если кому приспичит, он может выйти из клуба и поссать на улице, как настоящий сельский мачо.

Я начал расстегивать джинсы, но она остановила меня быстрым мягким движением пресыщенной хищницы, обвила меня ногами и достала из лифчика листочек – он был сложен a-la envelope, сверточек размером с ноготь. Посмотрела мне в глаза и спросила шепотом, в самое ухо:

— Полетишь со мной в рай?

Мне стало страшно, потому что я никогда этого не пробовал, а она каким-то образом ощутила это – может быть, возникла все же между нами некая эмоциональная связь… Я бы так сказал: если между незнакомыми людьми в принципе может быть эмоциональная связь, она между нами была. Она, эта безымянная девушка, открыла мне двери в тот мир, который я до сих пор не покинул (потому что мне тут хорошо). Так вот, она почувствовала, что я – novice, и снова спросила, с какой-то непонятной мне нежностью:

— Ты что, в первый раз?

Я молча кивнул.

Она засмеялась: — Говорят, это к большой удаче, – пропела она, глядя мне в глаза. – Мова это любит – когда ты кого-то вдолбаешь в первый раз. Но тебе она может не вставить. В первый раз многим не вставляет.

Почему она рисковала, разделив со мной дозу? Я не знаю этого до сих пор. Говорят, когда ширяешься вдвоем, эффект значительно сильнее. Но я этого точно подтвердить не могу – никогда не пробовал ни до, ни после этого. Потому что слишком опасно. Я мог легко накатать на нее бумагу в Госнаркоконтроль за «содействие первому употреблению наркотиков», получить за это свои четыре тысячи новых юаней. Но она мне доверилась – так, как никогда и никому не доверялся я с тех пор. Что я там говорил про эмоциональную связь?

Так вот, она быстро раскатала листок на ладони, там – мелкий текст, над ним нужно было склониться, соприкоснувшись головами, и это было приятно. Текст был написан от руки печатными буквами разных размеров, с перебивками вроде тех, которые мы видим в спам-контрольках на почтовых сервисах: теперь я уже знаю, что это делается, чтобы обмануть карманные сканеры, а тогда не знал и удивился. Текст был рифмованным. И прекрасным. Я прочитал первый раз и не понял треть лексики, начал читать второй раз, и тут меня накрыло приходом. Как это часто бывает при употреблении мовы, он остался в голове навсегда, помирать буду – не забуду.

Похоже, этот был фрагмент из немецкого femen-романтизма конца XIX века, переведенный на наркотический лингвистический код: об этом свидетельствует упоминание коня, какого-то «плуга» (возможно, архаическая модель немецкого автомобиля, потому что тут поясняется, что его нужно именно «вести»), меча – любимого атрибута поздних романтиков. Вот что мы с ней прочитали. Подготовьтесь, потому что торкнет.

Калі цябе, мілы, Краіна пакліча за родны змагацца парог, то суму ня будзе ў мяне на абліччы, ні страху ня будзе ў грудзёх. Дзявочае сэрца ў хвіліне так важнай ніколі тады ня здрыгне, а буду ня менш за цябе я адважнай, каб сілы дадаці табе. Бо сэрца дзяўчыны пад кужалем тонкім, як і сэрца найлепшых сыноў, гарыць то-ж каханьнем для роднай старонкі і спадчыны нашых дзядоў. Ты пойдзеш у бой, а я плуг пакірую, каня накармлю, напаю, – і так абаронім, засеем, збудуем Беларусь дарагую сваю.
Бо гэтак, як стрэльбы і кулі як звонкай, як сіняе сталі мяча, заўсёды патрэба для нашай старонкі адважных хлапцоў і дзяўчат [6] .

Ее забрало быстрей, буквально через секунду тело как-то механически выгнулось, и она хрипло засмеялась. Я все попробовал вчитаться в непонятные слова вроде «спадчына», когда услышал, что стук моего сердца становится громче, быстрее, заглушает клубную музыку и превращается в стук копыт коня, который несется через поле. И, перед тем, как окончательно отключиться, я успел увидеть, как сверкнула синим электронным пламенем лента с текстом – она была из самоликвидирующейся бумаги: сверкнула и пропала, оставив в воздухе голубую молекулярную взвесь, а меня уже тащило – реальность затемнилась быстрым калейдоскопом из бытовых сцен с какой-то другой планеты. Вот я стою около какой-то вросшей в землю постройки, сложенной из стволов деревьев, из настоящих бревен, в ней даже есть окна, рамы выкрашены в синий цвет. Я понимаю, что в этом склепе кто-то живет, потом я понимаю, что живу там я, потом понимаю, что живу я там — oh shit! – счастливо. Потом вижу, как под огромным дубом нам с черноволосой девушкой, лицо которой мне кажется знакомым, связывают руки белыми лентами, слышу хоровой напев на каком-то непонятном мне language, потом снова несколько быстрых сполохов из реальности, которой никогда не существовало и существовать не могло. Вот я набиваю на дубовый столб какие-то жерди и знаю откуда-то, что это называется плот, вот я тащусь за конем по полю, держа в руках что-то очень тяжелое, и слышно только мое сбившееся дыхание, вот – какой-то аборигенский праздник, все скачут через огонь, и снова эта черноволосая девушка, с которой я кружусь, взявшись за руки, и внезапно понимаю, что музыка, которая звучит – какое-то пиликанье на примитивном струнном инструменте – прекрасна, и под нее так хорошо танцевать в росистой траве под звездным небом, и тут – кто-то уже сжимает мое плечо, хлопает по щеке: приход и правда был кратким и не очень глубоким.

Передо мной стояли два вызывающе одетых китайских юноши, один из них протягивал мне купюру в пять юаней.

— Мы васапоризоварись туаретома, – объяснил один из них, и я понял, что они «васапоризовались» (не хочется даже думать, каким образом они им “пользовались”), непосредственно пока я стоял тут, в отключке.

— Вазамите прату, — он продолжал совать мне деньги.

Ну конечно: они зашли в кабинку, увидели какого-то чудака, который с полностью отсутствующим видом стоит в углу, решили, что я – то ли охранник, то ли клинер, короче, тот, кому нужно платить, чтобы воспользоваться WC, сделали свое темное дело и вот сейчас как законопослушные буржуа протягивали деньги. Я быстро нашелся:

— Для китайцев бесплатно, — и тут только заметил, что брюки на мне расстегнуты, рубашка выправлена, а ремень вовсе исчез.

Что касается черноволосой девушки, моей проводницы в мир мовы, то ее нигде не обнаружилось. Более того: я ее больше никогда не встречал. Она исчезла, оставив мне в качестве прощального подарка легкую форму gonorrhoea, вы уж простите мне мой греческий. Эту болезнь я вылечил антибиотиками за три дня. Чего нельзя сказать о хандре, которая вынуждает меня искать отсутствующий смысл жизни в кайфе.

Барыга

Мне нравится, как выглядит Великая Китайская стена со стороны Тересполя: серый бетонный монолит до самого неба, как будто вздыбилась сама земля. Днем она похожа на вал гидроэлектростанции, который перекрывает бескрайний водоем, — может быть, какое-то море. Ночью она подсвечена через каждые пятьдесят метров и больше напоминает стандартное двадцатиполосное шоссе, которое вдруг поднялось и стало на ребро.

Говорят, что когда-то стена пролегала по центру Берлина, но это очевидная глупость: где Китай, и где Берлин! Кто его знает, я не очень интересуюсь историей, но слышал, что примерно тогда же Европу захватило татарское иго. Может быть, они и построили стену, чтобы покой Поднебесной не нарушали западные варвары.

Больше всего меня впечатляет ощущение разлома реальностей. По эту, польскую, сторону – нищая мультикультурная Европа, по ту сторону – сытый, благополучный, моноэтнический Китай. Тут, по большому счету, можно все. Там, по большому счету, почти ничего нельзя. Но мне все равно больше нравится там – среди сухих лугов, промерзшей земли, статуй Мао и людей в форме. Может быть, потому, что я там родился?

Польские пограничники никогда не шмонают. Им в принципе, кажется, все пофиг. Особенно когда выезжаешь из Европы. Ну что из нее можно вывезти ценного?

Поезд, как всегда, остановился у самого подножия стены, на последних метрах европейской земли. Я вышел подышать, после пива сильно колбасило. Голова была тяжелой, как будто в нее накидали битого стекла из-под пивных бутылок. Тут уже было морозно: октябрь как-никак. Я быстро натянул свитер и обернул шею шарфом.

— Шито тут стаишь? Шито не знаишь, шито нильзя тут стоять? – обратился ко мне пограничник-таможенник в форме, с арафаткой на шее. Турок? Египтянин? Европеец! – Нильзя выходить из поизда во время досомотыра. Вот ошитырафую сычас!

— Салям алейкум! – ответил я ему с широкой улыбкой. Фиг ты оштрафуешь человека, который с тобой здоровается: это харам.

— Алейкум асалям, – хмуро откликнулся он и сделал жест рукой: мол, иди давай, не зли Аллаха.

Я пошел за ним в вагон, где он быстро стукнул мне штамп «Тересполь». Весь досмотр на польской стороне длился не больше 15 минут: наверное, пограничники спешили на ночной намаз Ишу. Поезд вздохнул, раскатисто лязгнул железом и тронулся прямо в стену, быстро набирая скорость. Человеку, который никогда не пересекал границу в Тересполе, могло бы показаться, что сейчас локомотив врубится в бетон. Но когда до мрачного железобетонного монолита оставалось несколько метров, заметен стал узенький тоннель, в который мы нырнули и помчались внутри самой стены, под полукруглыми сводами, подсвеченными унылыми желтыми фонарями. По сторонам поезда побежала колючая проволока с объявлениями по-русски и по-китайски. Здравствуй, Родина!

Глубоко в стене (какая же она толстая!) поезд завизжал тормозами и начал сбавлять скорость. Черт его знает, почему они всегда летят на такой скорости – может, для того, чтобы какой-нибудь нелегальный мигрант из какой-нибудь нищей Швейцарии или Франции не пробился на территорию нашей родины, соскочив с поезда. Тогда получится, что народ понапрасну тратил свои силы, строя эту стену.

И тут мне в голову пришла мысль. В принципе, китайцы – люди не злобливые и подляну кидать не будут, если у них нет в этом личной заинтересованности. Но зачем я пел соловьем, что меня никогда не поймают? Зачем изображал гусара его величества императора Цинь Шихуанди? В том смысле, что любой из моих случайных собеседников – а сколько же их было? Два? Кому еще я плел про мою неуловимость? Водителю такси? Или ему – нет? Так вот, любой может позвонить по номеру телефона доверия и рассказать про лаовая, который щемится в Поднебесную со ста дозами: это, наверное, месячная норма отлова наркотрафикеров на переходе у Тересполя. Кажется, за такой звонок предусмотрено вознаграждение. Или нет? Если вознаграждение есть – мне хана, потому что китайцы выгоды не упустят.

Нет, ну понятно — перебрал с пивом, которое очень хорошо развязывает язык. Но тут не шуточки. Сто доз! Никакой суд не поверит, что это для личного употребления. Быстро пробежал проводник, роздал всем красные бумажки, где на шести языках сухо сообщалось:

«Союзное государство Китая и России предупреждает о смертной казни за ввоз и хранение объектов, предусмотренных ст. 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель».

У меня «объектами, предусмотренными статьей 264» забит весь рюкзак. Ну хорошо, говорят, в последнее время трафикеров и дилеров не расстреливают. Но в самом лучшем случае – 10 лет тюрьмы. Блин, чем я думал? Почему не позволил старику их хотя бы упаковать? Зачем этот героизм? Кому я что хотел доказать? Тому старику? Так он про мою смерть даже не узнает!

По полу застучали кованые ботинки пограничников. Как всегда, их набежало не меньше двух взводов: сразу видно, что тут серьезные люди, не то что в Европе.

Сейчас запищат сканеры. Обычно когда пищит сканер, трясут всех, кроме меня. Потому что у меня голубые глаза и тип личности — Marks&Spenser с легким флером Hilfiger. Потому что у меня лицо отличника. Но сейчас мое лицо отличника перекошено страхом, а по лбу ползет струйка холодного пота. Кстати, почему сканеры не пищат, почему? А, понятно почему, они распознают, когда написано печатными буквами, даже когда они – разных размеров, а старик рисовал кистью, это может меня уберечь.

Двери купе с лязгом открылись – офицер, типаж Absolut Vodka, быстро осмотрел публику – двух вьетнамцев, одного подозрительного немца и потного меня.

— Ты и ты – из поезда с сумками на досмотр, – тыкнул он пальцами в немца и в меня, и небо упало мне на плечи.

Сейчас – все. Сейчас – уже не пронесет. Офицер-контролер заглянет в мой рюкзак, вытянет правой рукой китайский кольт, а левой нажмет на кнопку рации и сообщит: «Внимание! Дилер!». После этого завизжит сирена, всех в вагоне положат лицом в землю и будут шмонать, распарывать швы на одежде, разбивать пуговицы, чтобы удостовериться, что я не успел никому ничего передать. Это я уже видел. Как и обреченное выражение лица человека, которого задерживали. После этого – отстойник таможенного пункта, неделю-две в СИЗО до суда, после – приговор и тюрьма. Или что-то значительно худшее.

Так, стоп. Есть еще один вариант. Взятка. Я закинул рюкзак на спину, достал из кармана и пересчитал: пятьсот евро, тысяча юаней. Кажется, премия таможеннику за отлов буйного дилера – раз в пять выше. Мне – хана. На ватных ногах я выпрыгнул из вагона. Тут стояла большая очередь. Включился дополнительный свет – прожекторами прямо в лицо, чтобы было видно каждое движение. Рядом с каждым вагоном стоял стол, за ним – офицер-контролер, который ведет досмотр. Из репродукторов зазвучало объявление на всех официальных языках Поднебесной. Интонация дикторши была траурной и торжественной, как на похоронах.

— Уважаемые пассажиры! Пограничный комитет и Госнаркоконтроль Северо-Западных территорий приветствуют вас в союзном государстве России и Китая. Просим вас выстроиться в шеренгу и подходить к офицеру-контролеру по одному. Будьте бдительны, сохраняйте порядок и тишину.

Что же это такое? Что же это? – думал я. Сколько лет возил, ни разу не то что не словили – не заподозрили даже! Другие барыги чего только не выдумывали! И суппозитории со стаффом в задний проход запихивали. И глотали капсулы со свертками. И вшивали в одежду. И вот все равно: одного за одним нашли, отследили, закрыли, все сидят. Потому что как ты ни выкручивайся, все равно у тебя будет выражение лица контрабандиста.

Очередь двигалась быстро: рядом с досматривающим лежал сканер, но он, кажется, более внимательно всматривался в глаза пассажиров, чем в их багаж. Внезапно передо мной втиснулся тот подозрительный вихлявый немец. Спешил куда-то мужик, не иначе. Тип личности — Doppel Hertz, твидовый пиджак в клеточку, вельветовые брюки. Говорю же – немец. Вот он уже около досмотрщика. Тот попросил:

— Откройте сумку.

Немец, конечно, ни бум-бум. Стоит, немного испуганно улыбается. Сумку (Picard из красной кожи) держит в руке. А ее, между прочим, на стол нужно поставить. Офицер-контролер повторяет:

— Мужчина, расстегните сумку!

Ноль реакции! Контролер понимает, что перед ним – обычный безголовый западный турист, пытается объяснить, но поскольку языкам их не учат (что это за офицер, который иностранные языки знает?), видит только один способ объяснить: повторять громче и медленней:

— СУМ-КУ! ОТ-КРОЙ-ТЕ!

Немец, наверное, окончательно запутался, он поворачивается ко мне за помощью. Наверное, со стороны выглядит так, как будто мы знакомы. И даже работаем вместе. Я пробую вспомнить что-то на иностранном языке, и в голову приходят слова из школьного английского:

— Опэн! Опэн давай! – тут контролер пронзает меня быстрым взглядом. Кажется, он за долю секунды успевает меня оценить, по-своему понять и увидеть.

— А! Опэн май бэг? – удивляется немец. Это же так сложно догадаться, что на пункте досмотра сумок его просят показать сумку. – Данке! – говорит он мне.

— Ауф фидерзейн! — отвечаю я ему единственным немецким словом, которое помню. Кажется, оно означает «не за что».

Бюргерчик быстро бежит к поезду, а я делаю шаг в сторону офицера и даже не успеваю испугаться того, что вот он, тот самый момент. Как-то отвлекся я из-за этого немца от того, что сейчас меня вязать будут. И вот тут, за секунду до ареста, ощущаю абсолютный покой – как будто кино смотрю. Меня нет. Я зритель. А офицер мне бормочет:

— Давай, давай, проходи, парень, к своей немчуре! Нашел же работу — немцу переводить.

И машет рукой – давай, иди отсюда! Я открываю рот, чтобы сказать, что меня направили на индивидуальный досмотр, и даже успеваю что-то промычать, как он:

— Не задерживай! У меня вообще-то очередь! Вали давай!

И я – прохожу, сначала неуверенно, а потом – быстро, понимая, что вот оно – чудо. Снова пронесло!

Я вернулся в вагон, упал на обшарпанный дерматин сидения, щелкнул тумблером лампы и улыбнулся, глядя перед собой. Когда-нибудь меня возьмут. Но не сегодня. И уже это – повод для короткого мгновения счастья. Губы снова расплылись в спонтанной улыбке. Немец, который наблюдал за мной со своего места, наверное, подумал, что я улыбаюсь тому, что мне было приятно ему помочь. Дурак! Кажется, тот тип счастья, который я ощущал сейчас, совершенно незнаком представителям его цивилизации. Они не могли бы жить с осознанием того, что завтра тебя возьмут. А если не завтра – то послезавтра. А мы с этим живем. Все мы. И при этом мы счастливы. Счастливы на одно мгновение, потому что через минуту счастье утонет на дне мрачных мыслей или неоправдавшихся надежд. Но в этом и есть чудо счастья, что оно всегда – на секунду. Моргнул – и его нет. А поэтому надо не моргать как можно дольше.

Джанки

Как вы уже догадались, я интеллектуал.

Во-первых, в отличие от большинства моих современников-хомячков, которые ничем кроме шоу «Веселые коты» или «Полный Писец» с Сергеем Писецким в сетевизоре не озабочены, я много где учился. И почти все, где учился, закончил, if you know what I mean. Имею научную степень по гуманитарным наукам, полученную в престижном университете Среднего Китая.

Во-вторых, я не питаю иллюзий по поводу той жопы, в которой живу.

В-третьих, я постоянно занят интеллектуальной деятельностью. Это значит – временно безработный. Быдло ходит на работу с девяти до пяти, я много учился для того, чтобы быть хозяином самому себе. Я иду в офис, ослепляю там всех:

— манерами;

— дипломами;

— владением языками.

Делаю рывок, за несколько месяцев зарабатываю себе на пропитание на ближайшие года два и ложусь на дно заниматься интеллектуальной деятельностью. Когда деньги на еду (и наркоту) кончаются, снова иду в офис. Pour fair confession, последним местом моей работы была раздача листовок косметического молочка для ног после бритья L'Etoile перед входом в гипермаркет «Евразия» — но это исключительно потому, что я не хотел обременять себя долгосрочными полугодовыми контрактами с каким-нибудь офисом. Я стоял, жарило солнце, ко мне цеплялись прохожие, которым казалось смешным, что такой зрелый мужчина занимается работой для студентов, а я думал: «Диоген бы мной гордился!»

К сожалению, у меня быстро кончился запал философичности: листовки отправились в мусорный бак, а я — домой, а окончательного расчета от этих баранов получить так и не удалось. Но это не так важно: мой золотой запас без проблем обеспечит автономное существование державы моего духа на протяжении еще нескольких лет даже в условиях отрицательного сальдо внешнеторгового баланса. Идея с косметическим молочком с самого начала была утопической: невозможно стебаться над быдлом и обслуживать его одновременно. Ну, или, скажем так: не с моими нервами.

Ну да, нервами. Потому что перед тем, как буклеты отправились в мусорный бак, а я – домой, мне пришлось дать в ухо одному особенно доставучему подростку. Он что-то сказал, что – не помню, а может, и помню, но не хочу пересказывать глупости. Они же думают, что когда человек в фирменной одежде L'Etoile, то его как бы нет, он раб корпорации. И над ним можно издеваться столько, сколько их гангстерской душе угодно.

А я как-то сразу ввалил ему в голову, особенно не разбирая, куда бью. Удар сбил его с ног, брызнула кровища, я как ее увидел – как-то очумел немного. Уселся на него сверху и начал со всей силы пробивать ему грудину: су-ка, по-шу-ти тут еще на-до мной! Прибежала охрана, милиция, меня задержали, в наручники, в участок. Там – вытряхнули все из моих карманов, и как же было хорошо, что с собой – ни сверточка, ни листочка. А вот если бы они домой с обыском нагрянули – вот была бы им радость! На тот момент там была просто наркоманская Royal Treasury!

Короче, суд решил, что подросток меня спровоцировал, учел отсутствие у меня судимостей и – о чудо! – решил обойтись без обычной в таких случаях психоневрологической экспертизы на предмет употребления объектов, предусмотренных статьей 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель. Так меня закрыли на 15 суток административки, и я изрядно истосковался по мове, пока спал на деревянном настиле рядом с бомжами.

Ну вот, сейчас история моих взаимоотношений с работодателями выглядит более полной. И опять же, не надо меня жалеть, жалейте себя! Понимаете, есть люди, каждая идея которых может быть понята сразу на нескольких уровнях. Вот вам подсказочка. Внимание! Интертекст!

«Еще в юности узнав, что Мигель де Сервантес, который так прославил Испанию своим бессмертным «Дон Кихотом», умер в бедности, а Христофор Колумб, который открыл Новый Свет, умер не только в бедности, но и в тюрьме, — я настойчиво порекомендовал сам себе заблаговременно позаботиться о двух вещах: первое – постараться как можно раньше отсидеть в тюрьме. Это было исполнено своевременно. Второе: найти способ без особых проблем добывать деньги. Это тоже было исполнено. Самый простой способ избежать компромиссов из-за золота – это располагать им. Когда у тебя есть деньги, любая «служба» теряет всякий смысл. Герой нигде не служит! Он полная противоположность слуге! Как заметил каталонский философ Пухольс: «Величайшая мечта человека в социальном плане есть священная свобода жить, не имея необходимости работать».

Это – из «Тайной жизни Сальвадора Дали, написанной им самим». Вспоминайте эту цитату, когда вам будет хотеться меня пожалеть. Пускай она будет той пирсовой интепретантой, которая поможет вам меня понять.

Барыга

По стекляшке «Минска-Центрального» гуляли сквозняки и летали толстые голуби. Родина встретила меня мутным призраком башен «ворот города», которые через вокзальное стекло выглядели так, будто я смотрел на них изнутри немытого граненого стакана. Это древний вокзал, который уже начал растрескиваться и крошиться, был построен еще до Великого Объединения. Он напоминает не то хрустальную вазу, не то пивной бокал, где по ошибке завелись и живут люди.

На выходе из поезда мальчик-попрошайка за один юань вручил мне предсказание судьбы – я развернул бумажку быстрее, чем понял, что в китайские предрассудки я не верю – мне больше нравится просвещенная европейская шопинг-духовность. На бумажке было написано по-русски, но заметно, что китайцем: «Ожидайте неожиданностей». Ну, с ума сойти просто! Как можно ожидать неожиданностей?»

После бессонной ночи по спине пробегала нервная дрожь, с голодухи сводило живот. Я постучался в ресторан «Созвездие», но он был закрыт – он всегда закрыт. В этом крыле здания размещался туалет, поэтому в воздухе стоял запах мочи и хлорки. Именно этот амбре, а не романтический аромат «лесов и озер» из рекламы является нашей визитной карточкой. Мне одному кажется, что если говорить про основы бытия, то тут никогда ничего не меняется? Как будто время стоит на месте?

Я пристроился к очереди в киоск, который торговал разнообразным пищевым мусором: вялая бледная женщина, будто выкристаллизовавшаяся из туалетного аромата, с отвращением подавала клиентам еду и напитки. В витрине, за которой она копошилась, виднелась братская могила сосисок в тесте (они выглядели настолько плохо, что, казалось, сейчас превратятся в зомби, встанут и начнут сомнамбулически разгуливать по витрине, натыкаясь на златки, холодные котлеты, бутылки с водой «Трайпл» и спотыкаясь о беляши). Тут были и чебуреки, шашлык, и яичная лапша с синтетическим мясом и кетчупом. Я купил чебурек: тесто не портится, а начинку можно и выбросить. Укусил несколько раз и не смог проглотить: чебурек был из резины, не иначе. Хотя – это не та «неожиданность», которую я не мог бы предвидеть.

Я достал телефон и набрал номер Ирки. Она ответила, заспанно и равнодушно:

— О, привет.

— Привет! – подхватил я бодро. – Я приехал! В Минске уже!

— А ты куда-то уезжал? – безразлично удивилась Ирка.

— Ну да, помнишь, я на прошлой неделе, когда виделись, говорил, что еду! В Варшаву!

Ирка подумала несколько секунд.

— А ты мне купил что-нибудь?

Черт, почему я должен был покупать что-то человеку, который даже не помнит, что я куда-то уезжал?

— Да ты же не просила! А что тебе нужно купить?

— Ну, шарфик, – судя по звуку, Ирка потянулась. – Или сумочку.

— Ирка, я тебе тут шарфик куплю!

— Не, – Ирка вздохнула. – Тут я и сама могу себе шарфик купить.

— Ирка, слушай, сегодня – вторник!

— Ну! – согласилась Ирка. – Вторник!

— А мы же во вторник встречаемся! Ты помнишь?

— Да. Помню. Встречаемся.

Она замолчала. Возможно – заснула. Восемь утра – очень рано для Ирки.

— Так ты приедешь ко мне?

— Не знаю, – она зевнула. – Может, я работаю сегодня.

Ирка работала продавщицей в универмаге «Беларусь» и доучивалась на вечернем. У Ирки были большие карьерные планы: она мечтала стать администратором, а образования (торговый техникум) не хватало. Временами у меня появлялось ощущение, что на самом деле она мечтает совсем об ином: успешно выйти замуж и уехать в нефтяные районы Среднего Китая, туда, где жизнь, культура, цивилизация. Но такие мысли приходили ко мне, только когда я был подавлен или плохо выспался. Вот как сейчас.

— Ирка! Мы же потому и встречаемся во вторник, что у тебя выходной!

— Да? – она задумалась. – Ну да!

Еще минута, и она спросит, как меня зовут. Главное, что мне абсолютно нечего ей предложить. Я – не тот состоятельный жених, который может вывезти ее в Китай. А шарфика я ей не купил. И зачем ей со мной встречаться? Только потому, что я «прикольный», как она сказала в наш первый вечер?

— Хорошо. Я приеду.

— Спасибо, Ирка!

На душе стало легче. Хотя нет. Не стало. Однажды после такой же беседы она лениво затянет: «Знаешь… Нет… Я сегодня занята… Я иду на йогу… Давай в следующий вторник». А в следующий вторник – просто не возьмет трубку. Так уже было. И это – нормально. Просто я слишком сентиментальный.

Я вышел из вокзала, меня обдало ледяным ветром: казалось, сколько там до той Варшавы, но климат тут принципиально иной: октябрь солнечный, но ледяной, желтая листва, шелестя, летит по тротуарам, а в высоком небе с такой же скоростью бегут в теплые страны последние летние облачка.

Я живу в историческом центре в Зеленом Луге. Но пешком с вокзала туда не добраться, нужно садиться на Октябрьской на маршрутку. От холода меня колотило, я натянул на себя все немногочисленные теплые вещи, которые у меня были, накинул обе шлейки рюкзака – он вообще очень помогает в мороз, потому что бережет тепло спины, работает как дополнительная одежда. Рюкзак у меня хороший, фирменный, North Pole. На нижней шлейке – дополнительный замочек для лучшего прилегания. Я застегнул его, ощущая, как ноша удобно легла по спине – сейчас на ходу разогреюсь.

Я включил плеер с Random Access Memories древней группы Daft Punk – я обычно слушаю их, когда мне грустно. Они создавали музыку в другое время, о них совсем бы забыли, если бы не FJ Beijing, который очень удачно их финализировал в прошлом году в стилистике Chinese Dance Sensation. Звуки Минска исчезли, а с ними исчезла и грустящая часть меня: я вышел на Кирова и побрел вдоль проезжей части, рядом с авто и мотоциклами. И вот мне интересно: что бы они все сделали, если бы я шел навстречу транспорту? Что бы они придумали?

Дальше опишу само происшествие: я обогнал полного русского в макинтоше, черепаховых очках и котелке (пижон был с тросточкой!), прошел буквально метр, и что-то сильно шарахнуло мне по спине. Какая-то невероятная сила почти приподняла меня над тротуаром, а потом рванула вперед так, что я клацнулся зубами о землю и проехался несколько метров на животе. Параллельно что-то со всех сил лупануло меня по ушам, вызвав резкую боль: я быстро сообразил, что это от сильного толчка у меня беспощадно, по живому, вырвало наушники. Музыка пропала, вернулись окружающие звуки, и первым был лязг, будто кто-то драл напильником по железу. Я поднял голову и увидел того состоятельного русина, который возбужденно бил тростью по асфальту и кричал мне:

— Смотри, что делают! Что творят!

Он поднял трость (черное дерево, слоновая кость, серебряные элементы) и ткнул ей в какой-то шламамбер, который возник на дороге. Я встал на ноги и понял, что вызвало этот металлический звук: бочком на асфальте лежал мотоцикл Honda Shark, за ним тянулся шлейф пластмассы и оторвавшихся от столкновения с землей запчастей. Вокруг него уже суетились два китайчика, тип личностей обоих — Adidas Basics, но одеты были в черные костюмы. Один из них завел мотоцикл, другой вскочил ему за спину, мотоцикл рванул с места, и буквально в последнюю долю секунды пассажир подхватил с земли (вероятно, чтобы не оставлять улик) что-то длинное, какую-то палку или… О! Так это же удочка для ловли рыбы. Подняв, он держал ее вертикально, чтобы не мешать движению, и начал быстро складывать ее коленца. Номеров на мотоцикле, конечно же, не было.

— Не, ну ты прикинь! Я такое только по визору видел! – кричал русин. – Удильный грабеж!

Я тем временем начинал понимать, что случилось. Открыл замочек (если бы не он, злоумышленники точно скрылись бы с моей ношей на удочке!), снял шлейки рюкзака и обнаружил на нем огромный рыболовный крючок-тройник – он глубоко засел в ткани, на каждом из его лезвий была пластинка, которая не позволяла нанизанному сорваться. На крючке был завязан сильный и сложный узел – леска оборвалась у самого цевья, рядом с проушиной.

— Ты смотри, какой крюк здоровенный! На акулу! – удивлялся русский.

— Нет, такие можно и в Минске купить! Они для сома или для щуки, – подошел полюбопытствовать какой-то любитель рыбалки.

Русак с сомнением посмотрел на саквояж Salvatore Ferragamo из кожи аллигатора, который держал в руках.

— Странно, что они напали на тебя, – сказал он.

Я сморщился – от боли в ушах, колене и лбе. Но русский подумал, что обидел меня своими понтами.

— Нет-нет, я не в том смысле, что у тебя рюкзак. А в том, что рядом был я — лопух с сумочкой в руках. Выхватили бы – я бы и ойкнуть не успел! – вот же деликатный человек! Таким образом он галантно обошел тот факт, что одна его «сумочка» выглядела дороже всего меня целиком, даже если меня продать на органы.

– Ты, может, ушибся? Может, «скорую» вызвать?

— Нет, все нормально, спасибо!

Ага, «скорую»! Ты еще милицию вызови, чтобы она мне рюкзак расстегнула, потому что так удобнее крючок доставать.

— «Рыбак» тем временем внимательно всматривался в приспособление.

— Странно. Узел не по-нашему завязан. Обычно просто петельку делаешь и через нее леску пускаешь – этому любой местный рыбак тебя научит. А тут – что-то другое. Может – морское?

— Опять китайцы балуют, – вынес приговор русский.

Рыбак легким движением руки снял крючок с рюкзака и зачарованно держал его в руках.

— Оставьте себе, – предложил я. — Может, распутаете узел, и он окажется более надежным, чем наш. Хоть какая-то польза от случившегося.

Мы попрощались и разошлись каждый по своим делам: любитель рыбалки – учиться вязать узлы у китайцев, русин – рассказывать друзьям, как чуть не стал жертвой грабежа, я – ждать Ирку, которой даже про этот случай не расскажешь, потому что ей будет неинтересно. Хотя эта ситуация, если бы мне удалось привлечь внимание Ирки больше чем на две минуты, показалась бы ей хорошей иллюстрацией к современной модели отношений между людьми, модели, в которую она верит и которую считает нормальной. Мы общаемся только тогда, когда нас что-то связывает. Как только удивление от происшествия прошло, а крючок из рюкзака был извлечен, каждый пошел своей дорогой. И это нормально. Просто я слишком сентиментальный.

Джанки

А сейчас поговорим о главном. Где купить?

Вариант для дебилов. Цыгане на Ангарской. Точку на Ангарской знают все. Нужно подойти к большому кирпичному забору, нажать на пимпочку видеодомофона. Несколько минут ответа не будет, но не ковыряйтесь в носу: они вас всей семьей рассматривают на мониторе и решают, заслуживаете ли вы их высокого барыжного доверия или нет.

Если жажда наживы победит паранойю, оттуда спросят мужским басом: «Тебе чыво нада?». Не вздумайте шепнуть: «Мовы». Они не только не откроют, но и вызовут милицию, которая в этом районе в значительной степени работает на них. Нужно с уверенным видом сказать: «Я по объявлению, за старым унитазом». Кто этот «унитаз» придумал, не знаю, более подозрительной глупости выдумать невозможно. Потому что когда человек стучится в дом «за унитазом», а выходит из дома без унитаза, естественным образом возникает желание узнать, что же он приобрел вместо унитаза?

Вам откроет подросток, который уже тут, за забором, спросит: «Сколько?».

Я не рекомендую покупать более трех свертков. Я в принципе не рекомендую покупать у цыган. Помните о том, что начиная с десяти доз на вас распространяются «особо крупные размеры», вы превращаетесь в «дилера» и теоретически подпадаете под смертную казнь. Так вот, вы скажете: «Три свертка». Он повернется к окну и покажет три пальца. Через минуту на пороге появится полная женщина в длинном черном платье. Мужской бас принадлежит ей.

Она улыбнется вам искусственной улыбкой (а кто вообще будет искренне улыбаться наркоману?), протянет пареньку в сжатой ладони то, за чем вы пришли. Начнется торговля.

Цыганам свойственны три вещи.

Первое: они безбожно задирают цены.

Второе: они с наслаждением толкают fake.

Третье: когда они все-таки продают настоящий staff, его качество – за плинтусом.

Помните, что мова бывает трех видов:

A) выписки от руки из старых книг – листочки небольшого размера и со слабым психоделическим зарядом. Фрагментик с четырехстрочием, один абзац прозы, несколько предложений, которые неведомо откуда взяты и непонятно о чем повествуют. Чем больше незнакомых слов, тем сильней эффект, почему так – никто не знает. Как вы понимаете, научных исследований влияния мовы на подсознание никто не проводил, потому что интеллектуалов среди употребляторов не много, и вообще я подозреваю, что интеллектуалов таких – только я один. А офисным тупарям лишь бы ширнуться. Никаких записей они не ведут, потому что это небезопасно, а быдло не рискует без profit для себя. Такие записи (включая мой дневник) могут быть прямым доказательством отношений с запрещенными субстанциями. По мере употребления незаметно для себя запоминаешь значительную часть слов, которые встречаются чаще других. Таким образом, ширнуться становится значительно сложней: необходимы большие дозы или более изящные фрагменты с определенной лексикой. И нет, конечно же, нет! Человек НЕ МОЖЕТ написать фрагмент на мове сам и сам же от него проторчаться. Но есть легенда, что где-то, возможно, за границей, существует секта, которая прямо сейчас, в наши дни, создает новые тексты для торча. Но я в это не верю. Это – такие же глупые россказни, как и байка про Элоизу – загадочную даму, которая якобы контролирует всю наркоторговлю мовой из глубин минского чайна-тауна. Ее никто не видел, не видели и тех, кто видел ее. Но идиоты верят.

Так вот, честная цена этих коротеньких и простеньких выписок – от 50 до 100 юаней. Такие держат от двух до шести часов. Так некоторые торговцы даже этот basic впаривают за 200, но на то и опыт, чтобы не порождать избыточный спрос.

B) Bторой вид – ручные выписки большего размера или эффекта. Как вы понимаете, мова – не стиральный порошок Tide, а ваше подсознание – не белье. Тут подход «чем больше порошка – тем больше пены» не канает. Есть особая категория мова-фрагментов, которые забирают глубже, потому что слова там поставлены в каком-то особенно удачном порядке. Ну вот, например, когда я работал в рекламном агентстве и денег было как стирального порошка, я купил за пятьсот юаней этот коротенький шедевр, очевидно – перевод китайской средневековой поэзии:

Помню — хлопчыкам маленькім Падабаў я зелень ніў І на пожні, каля рэчкі, Матылёў лавіць любіў. Так у гульнях і забавах Дзень за дзень міналі ўсьлед, А ў ночку на Купальле Ў лес шукаць бег агняквет. А цяпер, калі шукаю Праўды, шчасьця для людцоў, Ці не тое ж дзіцяня я, Што лавіла матылёў? [8] .

Я был тогда в плане употребления мовы еще очень неопытен, встретился с барыгами и побежал в ближайший парк, на Бангалор, побыстрей вмазаться. Потому что очень боялся наркоконтроля. Я сел на скамейку, развернул бумажку, перечитал фрагмент и не успел даже спрятать ленту со словами, как после фразы «Ці не тое ж дзіцяня я…» — парк, скамейка, дорога, видная сквозь деревья, сами деревья – все это рассыпалось, превратилось в бабочек, которые вспорхнули и разлетелись в стороны, как будто саму реальность кто-то вспугнул!

Деревья выглядели, как скопление зеленых, а небо — голубых бабочек, и вот они, будто воробьи при приближении кошки, снялись с мест и начали кружиться перед моими глазами. Это была лихорадочная пляска атомов, из которых состоит Вселенная. Эта была красота, которую не дано видеть тем, кто не употребляет. Исполнив передо мной танец, мотыльки устремились куда-то вверх, а я остался – в ничто, в реальности, лишенной материального плана. Потому что материя – я тогда ощутил это с большой уверенностью – и есть мотыльки.

Нужно только моргнуть, и они взлетят и исчезнут (может быть, смерть – это такого же рода «моргание»?). Короче, я пришел в сознание на той же скамейке, почувствовав, что мой плащ полностью промок, что просидел я так, созерцая первоосновы бытия, более суток. И что, может быть, ночью был дождь, который промочил меня до нитки. И, примечательно, сидел я все это время в той же позе, в которой меня накрыло, не двигаясь, только, может быть, моргал. И что в моей правой руке все это время была зажата лента с мовой, которую могли увидеть прохожие.

Как же я тогда испугался! Бросил бумажку в урну и побежал через парк. Мне казалось, что за мной кто-то гонится. Минув парк, я подумал, что на наркотике остались отпечатки пальцев, быстро вернулся к урне и ту бумажку сжег. Я стал мистиком – по крайней мере, на несколько месяцев. И, безусловно, этот опыт, это выныривание из сна иллюзорной реальности стоило 500 юаней.

Дороже всего обойдутся соответственно более длинные тексты. При повторном чтении одного и того же, мова, конечно, уже не цепляет. Но бывает иногда и так, что когда ты купил фрагмент длиной страницы с две, он начинает действовать еще до того, как закончишь чтение. Тогда завтра можно «похмелиться», употребив то, что осталось. Общее правило тут такое: чем дольше читаешь, тем забористей будет эффект.

С) Третий, самый дорогостоящий вид мовы. Как говорят торговцы фальшивыми итальянскими диванами на рынке в Ждановичах — super exclusive. Забава для миллионеров, наследных принцев и китайских олигархов, если бы мова в принципе действовала на китайцев.

Да, именно так, ни на китайцев, ни на русских, ни на вьетнамцев она эффекта не оказывает. Мова торкает только тутэйших. Только тех, кто родился тут, в наших краях, на Северо-Западных территориях, и тех, у кого отсюда этнические корни. Института изучения мовы не существует. А если и есть какая-то исследовательская лаборатория при Госнаркоконтроле, то результаты ее исследовательской работы строго засекречены.

Еще одна особенность: от мовы колбасит исключительно при употреблении текстов. Если попробовать раз-мов-лять (если вы в принципе найдете человека, способного к устной беседе на мове и достаточно смелого для этого!), мозг может не справиться. Я пробовал.

Так вот, третья ценовая категория мовы – книги. Это такой раритет и такая роскошь, что никто из моих тайных знакомых ими никогда не вмазывался. Те самые, которые когда-то давным-давно, задолго до Запрета, были изданы непосредственно на мове. Очевидно, что тут таких книг не осталось. А то, что сохранилось за границей – настолько драгоценно, что ввозится по полстраницы, по фрагментику. Серьезные барыги предлагают своим постоянным клиентам (не менее полугода стажа) попробовать фрагмент из книги по цене в тысячу юаней за один абзац. И, по легенде, оно того стоит. Потому что такой отпечаток забирает сразу на трое суток, и характер прихода таков, что все мои метафизические приключения с бабочками покажутся первой детской попыткой попробовать алкоголь, когда домашние напились на Новый год. Однажды в Dozari один ритейлер мне хвастался, что за десять тысяч юаней купил аж две страницы какой-то книги, заполненные с обеих сторон!

Мне было интересно его слушать, я угостил его B-52, потом еще одним, потом еще одним, он запил все это мохито и начал мне плести, что купил уже целых пять страниц – за 20 тысяч юаней. Короче, обычные клубные понты. Я в принципе не верю, что где-то сохранились еще две неразделенные на фрагменты страницы печатных текстов.

Однако вернемя к нашим цыганам. Никогда не платите им больше 100 юаней за сверток. И еще: всегда проверяйте сдачу, которую они дают вам с крупных купюр.

А если спросить у подростка, который сует вам в руку свертки, безопасно ли с ним иметь дело, не возьмут ли на обратной дороге, он повернется к окну и хлопнет три раза. Выйдет хмурый небритый цыган, подойдет к тебе, приобнимет (обязательно потом проверьте карманы и кошелек) и тихо быстро скажет, заглядывая своими баклажановыми глазами прямо вам в душу, видимо, намереваясь прямо там, у вас в душе, разбить свой табор:

— Слушай, друг, слушай, друг! Ты не кипиши, не кипиши! Ты только не употребляй у главного входа в Госнаркоконтроль! И тогда все будет хорошо, будет хорошо! – тут он сделает паузу и скажет очень веско: – У нас все вопросы закрыты. Со всеми. На всех уровнях.

И если ты молод и наивен, у тебя возникнет ощущение, что этот грузный человек, который так странно разговаривает, действительно подкупил всех и вся. Но всегда имейте в виду: Госнаркоконтроль, в отличие от милиции, взяток не берет. И потому торгуют тут наркотиками только потому, что это необходимо Госнаркоконтролю. Может, они таким образом подсчитывают количество наркоманов. Может быть, что-то изучают. Но в любой момент – в любой, после того, как ты появился на точке на Ангарской, к тебе могут прийти. И ты не поймешь, кто тебя сдал, потому что тебя и впрямь никто не сдавал.

И поэтому, если ты не l`imbecile, нужно идти в Шанхай — минский чайна-таун. И, да, лучше делать это ночью. Забудьте обо всех этих ужасах – о том, что людей тут похищают на органы, что китайские колдуны превращают тутэйших, которые случайно зашли в квартал ночью, в зомби. Эти сплетни Госнаркоконтроль распространяет, поскольку чайна-таун – единственная территория в городе, которую им контролировать очень сложно. Миллион китайцев, которые живут на площади в один квадратный километр. Огромный муравейник, где не то что спецоперацию сложно провести – даже просто передвигаться почти невозможно. К тому же Шанхай контролируется триадами.

Но нам с вами стоит бояться не триад. Нам с вами стоит опасаться Госнаркоконтроля. Поэтому чайна-таун – почти безопасное место для джанки в активном поиске.

Как найти дилера? Внимательно смотрите по сторонам. Знайте: в это же время барыга как раз ищет вас, и в его кармане – стопка листочков, от которых он просто жаждет избавиться. А потому – вглядывайтесь в лица людей. Через несколько часов прогулки, когда «местные» вас изучат и перестанут остерегаться, вам может повезти. Молодой китаец, который сидит у дверей лавки, поймав ваш взгляд, кивнет вам и приветливо улыбнется. Это сигнал. Хотя нет, не так! Сигнал в таком случае – просто внимательный взгляд, который является как бы зазеркальным двойником вашего взгляда, такого же внимательного и ищущего. Это как инь и ян: ваше желание приобрести и его желание сбыть. Вместе они порождают гармонию. Подойдите, узнайте цену, располовиньте и бегите кайфовать.

Но часто бывает так, что часы эксплоринга в Шанхае оказываются безрезультатными. Потому что, опять же, искать нужно ночью, а людям ночью свойственно спать. И ваш дилер может и не дождаться вас и пойти дрыхнуть. Или идти за вами след в след и думать: не агент ли вы? Для таких случаев есть один hint или даже lifehack.

У мест, где живут, собираются или просто постоянно пасутся барыги, вы найдете два иероглифа.

Первый иероглиф – «атрамант» или, как еще говорят, «чернила» — 墨. На китайском языке он звучит как “МО”. Второй — 瓦, означает «плитку» или «кафель», которыми покрывают крыши домов. В общем, по-нашему будет «черепица». По-китайски он читается как “ВА”. «Чернила, черепица» на китайском звучит точной фонетической копией двусложного слова «мова». Поэтому совмещение этих двух иероглифов указывает на место, где ее можно купить.

Время от времени граффитисты наносят иероглифы 墨 瓦 баллончиком. Но чаще всего наклеивают обычную бумажную афишку, каких на стенах домов сотни и тысячи. Если ты совсем не знаешь китайского, ты никогда не обратишь внимание на такую мелочь, как очередная такая афишка. Но когда ты – джанки в поиске торча, ты будешь буквально сканировать стены в жажде найти эти символы кайфа.

Наткнувшись на афишку с 墨 瓦, просто стой рядом: к тебе подойдут. Когда она наклеена на чьи-то двери или стену частного жилья – хозяин высунется и скажет, что делать и где искать. Главное, слова «墨» и «瓦», в отличие от слова «мова», не находятся под запретом. А назавтра (или даже через несколько часов!) бумажной афишки уже больше не будет – она переместится на другую стену, столб или тумбу. Как видите, китайцы умеют хранить наши сокровища значительно лучше, чем мы сами.

Я, когда еще не нашел своего постоянного барыгу и закупался у случайных китайцев, обычно заходил в Шанхай со стороны Немиги. Потому что живу недалеко, можно пешком пройти вдоль Свислочи-реки…

Вам интересно узнать о месте, где я живу, мои несуществующие читатели? Ну что же, расскажу!

Моя квартира выглядит не так, как оборудована большая часть «роскошных» апартаментов в высотках в стилистике агро-luxury. В них увидите окно во всю стену – признак исключительной роскоши; панораму города с заоблачной высоты, которая должна символизировать стратосферные успехи в карьере владельца. Рядом с окном и «головокружительной» панорамой – кровать, напротив нее – сетевизор; по правую руку — game controller, по левую — keyboard. Серые обои, черная плитка в душевой. Всей роскоши – 40 квадратных метров, потому что небеса в Минске – не резиновые, if you see my point.

Я же живу в малоэтажном бабушкином доме у древнего обелиска, около которого когда-то (я помню это с детства!) горел «вечный огонь». «Вечность» огня оказалась весьма относительной, как и вообще любая «вечность», созданная руками человека. На крыше моего дома почерневшие от времени метровые буквы на весь город заявляют довольно-таки наркоманское: «ДВИГ НАРОДА». Фраза подхватывается на соседнем доме еще более удивительным словосочетанием «БЕС МЕРТЕН».

Когда пришли китайцы, они сразу ощутили сакральный характер круглой площади, но поняли его, как всегда они все понимают, очень по-своему. Они сделали тут площадь Мертвых. Благодаря нашим пантеистическим братьям, цены на недвижимость в квартале катастрофически и навсегда упали. А я же помню, бабушка рассказывала, что когда-то район этот был одним из самых престижных, ведь барельефики с голубями на соседнем доме символизировали, что в нем размещались резиденции дипломатов (в те седые времена профессия дипломата еще считалась благородной – как профессия представителя Госнаркоконтроля сейчас).

Квартира у меня – семьдесят метров. В ней две отдельные комнаты, потому что в древние времена «родители» жили тут вместе с «детьми». Еще в квартире имеется такая замысловатая примочка, как «кухня» — там, еще в средневековье, «жена» готовила еду для всей «семьи» (дешевых wok-снеков тогда, по всей вероятности, еще не придумали). Пол у меня из настоящего дерева, потолок высокий, иногда с него падают куски антикварной штукатурки. Апартаменты и правда выглядят, как заброшенный императорский дворец в Хюэ – следы былой роскоши, которая, со сменой эпох и эстетики, уже больше с роскошью не ассоциируется, а ассоциируется скорее с интерьерным чудачеством.

Окна комнаты, в которой я сплю, выходят на тот самый серо-черный обелиск. Ночью хорошо видно, как унылые фигуры возлагают к месту, где когда-то горел «вечный огонь», бумажные «Мерседесы», как разбрасывают по углам площади «эзотерические доллары», приобретенные в «лавке мертвых». Как сжигают пучки душистых палочек на стихийных алтарях предков, которыми, как могилами, испещрена теперь вся площадка вокруг обелиска. Это обычно происходит в полной тишине. Китайцы, которые поддерживают чистоту у алтарей или колдуют с помощью «вещей мертвых», не здороваются с другими людьми, которые пришли за тем же. Иногда сюда приводят одетых в красные балахоны шаманов, которые долго бубнят над подношениями или гадают на кубиках и узелках. Переход под площадью всегда заставлен свечами, а его стены обклеены фотографиями улыбающихся с того света китайцев. Трепещущий свет свечей гуляет по лицам людей, которых давно нет на этом свете, и надо иметь железные нервы, чтобы по своей воле спуститься туда. Сейчас этот переход (да и вся площадь) больше напоминает храм мертвых, чем монумент какой-то «победы», про которую уже все давно забыли.

Время от времени, наблюдая за тем, как выглядящая вполне современно девушка сомнамбулически перемещается по площади, расставляя в «правильных местах» свои передачи умершим родственникам, я улыбаюсь. Неужели это не смешно? Такие прагматичные в торговле, китайцы становятся наивными, когда речь идет о вопросах бытия и небытия.

Они верят, что у умерших может быть «здоровье» и «благополучие». Они тешат себя надеждой, что после смерти душа продолжает ездить на «Мерседесах» и жрать утку по-пекински. И что ей, умершей душе, есть какое-то дело до того, как чтут ее память те, кто остался в мире живых. Хотя очевидно, что никакой жизни после смерти нет, как нет ни рая, ни ада. Никчемное существование нашей души оканчивается вместе со смертью физического тела.

А порой – задолго до смерти. Хотя, кто бы мне объяснил, почему иногда, выглядывая из окна или переходя площадь Мертвых, я не могу избавиться от ощущения, что над ней витают сонмы невидимых, но от этого не менее реальных душ.

Барыга

Из-за того, что бизнес у меня небольшой, я не могу позволить себе жилье в роскошных домах-небоскребах с окнами на всю стену, с огромными net-визорами и панорамными видами на наш прекрасный город. Я живу в скромной старой квартирке, которая осталась мне от родителей. Квартира – в приземистом доме в историческом центре Минска, внутри первой кольцевой. Рядом – магазин «Детский Мир» и улица Колоса, названная в честь хлеборобов Северо-Западных территорий, собирающих колосья, из которых изготавливают хлеб.

Дом мой построен по древней технологии, из больших бетонных панелей. Он очень надежный в отличие от многих новомодных домов. Только в нескольких местах панели потрескались и обсыпались. А так – стоит и, как мне кажется, будет стоять еще тысячелетиями: армированный бетон, что с ним может случиться? У меня однушка, в ней, кроме старинной чугунной ванны, есть еще кухня, а в ней – настоящая газовая плита, на которой я время от времени с удовольствием себе готовлю.

Такие дома называют «хрущевками» – потому что они все небольшого размера, 4–5 этажей, и с близлежащих деревьев на балконы в мае-июне слетается много хрущей. Из точно таких же панелей построены и девятиэтажные дома в Зеленом Луге, но они «хрущевками» не называются, потому что хрущи до девятого этажа долететь не могут.

На площадке между вторым и третьим этажами меня встречает мой «сосед через стенку», Сан Саныч, он же – дядя Саша. Он курит сигарету из табака в цветнике, который сам оборудовал на площадке. Здесь в наличии имеется картина Шишкина «Утро в сосновом лесу», два старых кресла, на которых Сан Саныч собственноручно сменил обивку, стол, на котором стоит пепельница, а также множество разнообразных растений, которые необходимо все время поливать. Увидев меня, он улыбается, пожелтевшие от табака усы, которые вызывают сложную ассоциацию с упомянутыми выше колосьями, ползут вверх, и в них тонет его нос картошкой.

— О! Сосед! – басит он и звучно чешет грудь под линялой тельняшкой.

Если попробовать описать Сан Саныча на современном языке, ничего не получится. Потому что в мире брендов, net-визора и рекламных типов просто не осталось таких живых персонажей, как он. Он толст, но не той коммерчески привлекательной полнотой, какой полны герои роликов пельменей «Равиолики» или вареников «Сибирское чудо». Он – человек компанейский, но не той компанейщиной, которую мы видим в промо водки «Русский стандарт». Он добр, но, опять же, его доброта не похожа на доброту пива «Арсенального». Он любит потрындеть, но его трындеж не похож на трындеж фирменного «мужика-соседа» из рекламы «Велком» «Все говорят».

Я пытаюсь сделать шаг вверх по лестнице, к себе на третий этаж, но он, конечно же, останавливает меня.

— А вот еще случай был, – бросает Сан Саныч мне прямо в спину, зная, что я остановлюсь, чтобы послушать. Я и в самом деле останавливаюсь, – исполнилось мне тогда 16 лет, получил я паспорт, и пошли мы с друзьями это отметить. Купили бутылку водки и поехали на Минское море. Там взяли лодку напрокат на два часа, отплыли немного от лодочной станции, водку выпили и давай рыбу ловить. А тут – на тебе – и началась настоящая июльская буря! Дождь! Град! Ветер! Нас отнесло к берегу, мы гребем, а ветер нас относит. Час, второй. Ну скажу так – не меньше четырех часов гребли! Руки все в кровь постирали! А лодка – с места не сдвинулась! Как заколдованная встала! Тьфу ты! Я уже не рад был ни водке, ни паспорту, ни взрослой жизни! А ты говоришь!

Дядя Саша замолк, то ли история кончилась, то ли задумался о чем-то своем, вспомнив еще какую-то историю.

— И чем все кончилось?

— Ну понятно чем. Я на Галине женился, – сказал он мудро.

— А с лодкой?

— А с лодкой? – переспросил он и отхлебнул пива из полторашки, которую прятал под креслом. – Мы с волнами тогда боролись-боролись и сдались. Направили лодку по ветру, к противоположному от станции берегу. Пристали, спрыгнули прямо в воду и, как бурлаки, за канат ее по мелководью потянули. Тянули весь вечер и полночи. Пришли, лодочника разбудили. Он нам паспорта вернул и за перебор по времени денег не взял. Добрый был человек. С пониманием. Посмотрел на наши разодранные физиономии и сказал: «Не, ребята, я с вас денег за задержку брать не буду. Хоть вы лодку только на два часа и арендовали». А тут как раз и утро пришло. Мы – в электричку и домой. А я такой усталый был, что в утреннем троллейбусе взял и отключился. Меня будят, а мне кажется, что сегодня выходной, а меня мама в школу поднимает, трясет. А я говорю: не, не надо, сегодня же выходной! Смотрю, а это не мама, а мужик, а сам я – не в кровати, а на полу в троллейбусе. А ты говоришь!

Он снова замолк.

— Интересная история, дядь Саш! А у меня сегодня тоже происшествие – с меня сегодня пытались рюкзак удочкой содрать.

— Что ты говоришь! – удивился дядя Саша. – И как это было?

Тут дверь его квартиры приоткрылась и показалась сухощавая фигурка тети Гали.

— Котик, иди кушать! – позвала она мужа. – А то остынет! А ты же знаешь, как я не люблю, когда еда остывает, а голодный муж на лестнице курит.

— Здравствуйте, Сережа! – поприветствовала она меня.

Мой сосед, фыркая, как тюлень, поднялся с кресла и потопал в квартиру. Полторашку он, скорее всего, допьет, когда в очередной раз выйдет покурить. Он когда заходил, жена быстро чмокнула его в щеку. Сан Саныч и Галина – единственная известная мне семья. Не какая-то там последняя «счастливая семья», а просто – последние люди из всех моих знакомых, которые видят смысл в том, чтобы жить по этой схеме: муж, жена, совместный сон, совместный быт.

Моя Ирка на них злится. Она говорит, что из-за таких, как они, старых колхозников, мы и просрали когда-то свое будущее, настоящее и вообще все. Но когда я смотрю на то, как они целуются: он – весь седой и пузатый, а она – сухая и старенькая, я ощущаю нечто вроде зависти.

Джанки

Семья сдохла как схема отношений между людьми не десять и не двадцать лет назад. На самом деле семью убили «Битлз», сексуальная революция, Вудсток, 1960-е, 1970-е и… па-ба-ба-бам! — самое главное: контрацепция! В двадцатом веке люди просто не осознавали, что на самом деле изобрели, придумав презервативы и гормональные контрацептивы. Первой опасность почувствовала католическая церковь – перед тем, как окончательно сгинуть под натиском новых гламурных верований, она пыталась запретить предохраняться – глупый шаг в век СПИДа и тотальной половой распущенности.

В конце двадцатого века люди настолько увлеклись новыми возможностями, которые обещал мир секса без социальных последствий, что просто перестали рожать детей. Дети стали восприниматься примерно так же, как до этого воспринимались венерические заболевания – как следствие чрезмерной похотливости. Или результат неспособности минимально контролировать физические влечения и тратить хотя бы тридцать секунд на то, чтобы натянуть презерватив. Родили ребенка? Ну что ж – убивайте сейчас лучшие годы на то, чтобы его накормить, одеть и вырастить – примерно это говорили выражения лиц людей, видящих семью с новорожденным.

Но в начале нашей эры все снова кардинально изменилось – может быть, сработали какие-то скрытые цивилизационные механизмы, которые охраняют род людской от проявлений глупого индивидуализма, лени и жажды комфортного существования. И снова люди начали рождать детей. Причем сразу же, как кролики: по три-четыре ребенка на семью! Люди вдруг поняли, что воспитывать ребенка – само по себе большое счастье. Но при этом отмерла классическая схема «папа + мама + ребенок». Ведь получается, что чтобы дать жизнь человеку, нужна только сперма, яйцеклетка, а также социальная помощь в достаточных объемах (как вариант – алименты).

Так получилось, что весь тысячелетний проект «западной семьи» основывался исключительно на невозможности контролировать зачатие. И как только люди придумали контрацепцию (и, с другой стороны, изобрели искусственное оплодотворение, ЭКО и клонирование), они начали совокупляться с одними людьми (ради чистого удовольствия), рожать детей – с другими людьми (более здоровыми носителями генного строительного материала), а жить – с третьими людьми (более состоятельными, способными обеспечить высокий уровень бытового комфорта).

Вся эмоциональная система «Двадцатого века минус» (т.е. – тысячелетий до изобретения контрацепции) была признана морально устаревшей и отменена. Сопливым «чувствам», «любви», «нежности» пришел на смену прагматичный cold sex. Который, кстати, изобрели не мы, придумали его социологи двадцатого века, которые уже тогда поняли то, что некоторые не понимают до сих пор, когда Armageddon is completed successfully.

Что касается меня, то где-то в этом городе живет женщина, которая растит маленькое капризное существо, в котором содержится мой генетический материал. Иногда мы встречаемся, и я веду это существо в «МакДональдс», где оно ест гамбургер, а я вытираю ему сопли и кетчуп с подбородка. Никаких чувств ни к женщине, ни к ребенку у меня нет, потому что она называет его «бейбиком» и смотрит шоу «Веселые коты» по сетевизору. Они с ребенком хором смеются.

Согласитесь, мы с ней – создания разных биологических видов. Ведь так бывает в зоологии, что некоторые довольно далекие виды способны скрещиваться. И даже давать приплод, пусть и ущербный (мулы). Но это не значит, что они «созданы друг для друга» и должны отравлять друг другу жизнь сожительством. Когда у меня остаются деньги, которые я не успел потратить на наркотики, я посылаю ей несколько сотен, и она неизменно выражает свою благодарность какой-нибудь вульгарностью типа: «Чмоки за помощь, зая!».

Но самое страшное – то, что иногда я чувствую себя последним представителем своего биологического вида, пару которому онтологически невозможно подобрать, и поэтому я приговорен к одиночеству. С другой стороны, кто сказал, что одиночество – это зло. Может быть, наоборот?

Барыга

— Ирка, скажи. Зачем я тебе нужен? – мы лежали рядом, и моя Ирка подкрашивала глаза, потому что только что мы вели себя немного неаккуратно, причем два раза подряд, и у нее слегка потекла тушь.

— Ты? Мне? – переспросила Ирка и задумалась.

Думала она дольше, чем это, на мой взгляд, было допустимо с точки зрения вежливости и отношений между близкими людьми. Я же ее не про смысл жизни спрашивал.

— Ты. Мне. Зачем. Мне нужен, – повторила Ирка, расчесывая щеточкой ресницы. Она с наслаждением вглядывалась в свое лицо – действительно, ни морщинки, ни прыщика, ни мельчайшего изъяна. Лицо с обложки. Красивая она у меня!

— Ты. Мне. Зачем нужен, – снова повторила она нараспев, и до меня дошло, что на самом деле она отнюдь не находится в лихорадочном поиске ответа на этот важный для меня вопрос, как мне сначала показалось. Она в принципе об этом не думает, а целиком поглощена макияжем.

— Ну так как, Ирка? – попробовал я не отстать от нее.

— Слушай, ну что ты прицепился? – она легонько шлепнула меня по ноге. – Ну нужен, да. Ты мне нужен.

— Но Ирка! Я спрашиваю не о том, нужен ли я тебе. Я спрашиваю, зачем я тебе нужен.

Тут она положила зеркало на кровать и действительно задумалась. И засмеялась.

— А что, у тебя никаких вариантов нет? – ее улыбка была дурашливой и распутной.

— Но все же?

Она царственно похлопала меня по трусам, которые я уже успел надеть.

— Ответ следует искать где-то здесь, – она снова засмеялась и уставилась в зеркало.

— И что, дело только в этом? – настаивал я. – Только в сексе?

Ирка начинала раздражаться.

— Слушай, а в чем еще? В том, что ты мне все время пытаешься что-то приготовить, как крейзи-старушенция со второго этажа для своего жирного кабана?

— Ну, не знаю, – я понял, что снова обидел Ирку своими глупыми вопросами. – Извини, я правда совсем не о том думаю.

Но настроение у нее уже испортилось. Она быстро встала и натянула платье.

— Эй, ты уже собираешься уходить?

— Да, мне пора.

Я знал, что ей – пора. Приближался вечер – наиболее коммерчески успешное время для отношений между мужчиной и женщиной. И зачем ей тратить вечернее время на меня? Но я знал, что она могла побыть со мной еще немного – и собиралась побыть, пока я не начал ее дергать своими «серьезными» вопросами. А сейчас она поедет куда-то в кафе и проведет это время, мое время, потягивая латте и листая журналы. Может быть, флиртуя с новым хахалем.

— Слушай. Я хочу жить, – отчитывала она меня. – Жить, а не загоняться. А у тебя все время – исключительно какие-то загоны. Какие-то, твою мать, «чувства»! – она брезгливо подобрала губы. – И ничего, кроме них! Давай застегни!

Ирка села ко мне на кровать, повернулась спиной. Я потянул вверх молнию на платье. Белое платье Prada было из натурального шелка, легкого, как крылья бабочки. На меня вдруг накатило, я прижался к ее спине носом, обвив руками, обняв за плечи. Эту молнию, которую я сейчас застегнул, скоро расстегнет другой мужчина. Который употребит Иркину красоту и молодость, а она после этого никуда не будет от него спешить. И это – нормально. Просто я – слишком сентиментальный.

Ирка покорно замерла, позволяя мне надышаться ее телом. Она сидела вот так, с прямой спиной, и, наверное, получала удовольствие от собственной позы, оттого, как это, если посмотреть со стороны, наверное, красиво – когда ты в дорогом шелковом платье сидишь, а тебя так вожделеют, так льнут к тебе, так страстно обнимают. Потому что когда тебя хотят, это значит, что ты – супер. Потом она, видимо, почувствовала, что глаза мои увлажнились, и брезгливо отпрянула. Резко встав, она подошла к настенному зеркалу и попыталась рассмотреть на шелке следы от моих слез.

— Ты что делаешь? – спросила она. – Ты вообще знаешь, сколько это стоит?

Я знал. Это стоит 5-6 тысяч юаней. На такие деньги я могу жить полгода.

— Посмотри, пятен не будет? – спросила она холодно. – Между нами пролегла стена моей несдержанности.

— Нет, не будет. Это же вода. Слезы – это вода, – ответил я.

— Знаешь, иногда я забываю, какой ты… — кажется, тут она хотела по-товарищески выматериться, но сдержалась. – Какой ты чудак.

— Извини, – сказал я максимально спокойно. – Ты к нему?

— Да, к Степану Викентьевичу.

Ирка ходила по комнате, бросая взгляды в зеркало – то ли ее волновало возможное появление пятен на белом шелке, то ли просто кайфовала оттого, как на ней сидит новое платье.

— И вы с ним займетесь «холодным сексом»? – я пытался проверить степень собственной выдержки. Мне удалось почти ничего не почувствовать: я привык.

— Ой, слушай! – фыркнула она. – Я же тебе все уже объяснила. Я с ним не кончаю.

Тут в ней, похоже, все же что-то шевельнулось, потому что она снова спикировала на кровать и произнесла с доверительной интонацией:

— Послушай. Мне с тобой хорошо, – она даже положила палец мне на ладонь, такой показатель близости — прикасаться к партнеру уже после того, как физическая часть общения завершилась.

– Мне с тобой хорошо, а с ним – просто. Но ты же понимаешь. Степан Викентьевич много работает. Больше, чем ты, когда занимаешься… Чем, ты говорил, по жизни занимаешься?

Я, конечно, не говорил, чем занимаюсь по жизни, да ей это и не интересно. Я махнул рукой, мол, продолжай, давай не будем о мелочах.

— Из-за того, что он много работает, мы с ним в принципе не разговариваем. Только вот этим занимаемся и все. И я не кончаю. Я вообще только с тобой кончаю, я же сказала. А со всеми остальными – решаю вопросы. Вот скажи, ты бы мог мне такое платье купить? А? Мог бы?

Нет, очевидно, что я не мог бы со своих мелких барыжных ходок, с собственного мелкого наркотрафика, покупать ей Prada. Прибыльность торговли мовой сильно преувеличена. Вот если бы я занимался, как Степан Викентьевич, сбытом остатков российской нефти – был бы другой разговор. Торговля родиной – всегда в чести.

— Вот видишь! Мы с тобой – на равных, а с ним у меня shopping-sex. Мы после этого всегда едем в маркет, так он благодарит меня. Потому что я должна хорошо одеваться, чтобы ты меня хотел, вот как сейчас.

Эту пластинку, которую она сейчас включила, я уже слышал и хорошо знал каждую ноту. Поэтому просто встал, помог ей собраться, спустился во двор (полторашки с пивом под креслом дяди Саши уже не было: хоть к кому-то сегодня пришло простое и ничем не омраченное счастье) и стоял рядом с Иркой в ожидании такси.

— Пока, моя… — я хотел сказать «любимая», но она просила не называть ее «любимой». Потому что считает «любовь» морально устаревшим явлением, которое сейчас в принципе уже не встречается. Потому что, как она говорит, «изменился мир, изменились люди». Поэтому я закончил фразу так: «Пока, моя Ирочка!»

— Я не твоя! – бодро уточнила она и, перед тем, как запрыгнуть в машину, растрепала мне волосы на голове одним быстрым приятельским жестом.

Поцеловать себя в щеку на прощание она не позволила – испорчу макияж. Я вернулся домой, сел перед net-визором, включил «Веселых котов» и плакал, плакал, плакал. Если бы какой-нибудь китайский медицинский центр проводил операции по ампутации излишней чувствительности, я бы с радостью заплатил за это всем, что сейчас имею. То есть – примерную цену одного платья Prada.

Джанки

Мне вдруг подумалось, что болезненная тяга нашей цивилизации к веществам и нематериальным наркотикам является не чем иным, как попыткой преодолеть эмоциональный шок, связанный с новым типом отношений, которые предлагает нам современность. С тем, что все, что считалось приличным, хорошим, просто человеческим, сейчас отринуто. И субстанции начинают играть роль, которую когда-то Бауман приписывал шопингу – роль moral painkiller. Но потом я обратился к своему богатому внутреннему миру и сам себя опроверг: я не чувствую никакой проблемы в том, что телки перестали просить на них жениться перед тем, как дать. А торчу я потому, что одной жизни и одной реальности человеку, который увидел другую реальность, уже мало.

Барыга

И тут мне в дверь позвонили. Я много чего еще успел подумать, пока открывал, в том числе – что, может быть, Ирка вернулась, решила не ехать к своему старому козлу. Но на пороге стоял еще один сосед по «хрущевке», зек Витя с первого этажа. Зек Витя любит всем рассказывать, что из пятидесяти лет своей жизни отсидел двадцать пять за двойное убийство, хотя на самом деле отсидел два раза по четыре года за квартирные кражи. Причем оба раза его выпускали за примерное поведение, что само по себе интересно. Тип личности – реклама BMW для России с легким флером Шансон-ТВ.

Когда погода позволяет, зек Витя ходит без рубашки, демонстрируя свои наколки. Витя обильно испещрен китайскими драконами, их на нем – как июньской ночью мошкары под фонарем. Он утверждает, что драконов набивали китайцы, с которыми он вместе «чалился» в колонии на «строгаче». Но при более внимательном взгляде заметно, что морды у драконов больше похожи на Змеев Горынычей, а набили этих рептилий Вите обычные мазурики в оршанской зоне, где он сидел с такими же мелкими мошенниками и ворами, как и он сам. Драконами он расписался исключительно для того, чтобы менты думали, что он –– из триад и сидел за «китайскую братву». А это значит, что по мелочи к нему лучше не доколебываться, потому что серьезные китайские пацаны из чайна-тауна им звездочки с погон в одно место позапихивают.

Но есть у Вити одна особенность. У Вити паранойя. Все свободное время — а после того, как Витя откинулся со второй ходки, у него все время свободное — Витя сидит перед окном и наблюдает. Несет вахту. Иногда – делится впечатлениями. Вот и теперь зашел то ли поделиться, то ли денег одолжить, что тоже иногда случается. Увидев мою заплаканную физиономию, он нахмурился:

— Ты чо? – Витя всегда был виртуозом лаконичности.

По ряду причин мне показалось лишним объяснять человеку, который провел на зоне восемь лет, а всем говорит — двадцать пять, что плачевное состояние моего лица имеет причиной слишком сильные чувства к девушке. Поэтому я солгал:

— Аллергия. Я смотрел «Веселых котов» по ящику, а у меня на шерсть аллергия, – тут я попытался засмеяться, но лицо у Вити осталось серьезным. Он, кажется, вообще никогда не смеется.

— Ну, бывает. Иди что-то покажу.

Я спустился за ним в его берлогу, отказался от предложения выпить чернил, подождал, пока замахнет он. Потом очень осторожно Витя подвел меня к окну и немного отодвинул штору.

— Нет, вот сейчас нас точно пасут! – поделился он. – У тебя «подъема» не было? Может, миллион в лотерею выиграл, а? Потому что серьезная братва пасет. Может, ждут, пока кто хату освободит, чтобы хату «поставить», сечешь?

Тут он показал на фигуру, которая неподвижно стояла рядом с деревом во дворе. Темный гражданский костюм «с отливом» Komintern, серая рубашка от Dzerzhinskaya Shveinaya Fabrika. Меня начало было накрывать стремом, потому что именно так (в моем понимании) выглядят оперативники с Госнаркоконтроля. Но я быстро успокоился: если бы меня хотели взять, взяли бы и не цацкались. Зачем им почетную вахту под моими окнами ставить?

— Видишь, весь вечер стоит, – прошептал Витя. – Когда ты свою малую в такси посадил, он что-то зашевелился, передал в рукав, у него там микрофон (ага, в голове у тебя, Витя, микрофон! – подумал я). А потом снова у дерева стал.

— И вы думаете, что…

— Я не думаю, еп тваю! Я знаю! Сам же видишь! Вот так и стоит, пасет! А когда ты уйдешь, этот передаст в рукав, и хату бомбанут! Вот только кого он пасет? У тебя точно ничего ценного дома нет?

— Нет, у меня точно голяк.

— Ну, тогда, значит, Сашу пасут. Он говорил, на гараж копит. Хотя, подожди, у него окна на другую сторону дома выходят. Так кого они высматривают?

Витя покачнулся, и я понял, что он успел довольно хорошо нагрузиться этими своими чернилами. Я обычно даже не пробовал его убедить в том, что он не прав, а тут обнаружил в себе для этого какой-то энтузиазм.

— Послушайте, Виктор! Вот подумайте! Вы видите, как этот мужчина одет?

— Ну, вижу.

— Вы видели когда-нибудь, чтобы жулики, идущие на дело, надевали костюмы?

— Не, не видел. А вдруг сейчас мода такая?

— Виктор. Вот смотрите. Вы всю свою жизнь (тут я хотел сказать «хаты бомбили», но своевременно вспомнил, что он всем говорит, что мокрушник, а не вор) были близки к криминальному миру. Поэтому, если видите какое-то незнакомое вам явление, вы упрощаете его в соответствии с тремя вещами, которые держите в голове. Если человек стоит во дворе, это значит, что он готовится обокрасть чью-то квартиру. А этот, в костюме, может быть, любимую женщину ждет (тут Виктор снова набычился, потому что в его мире «любовь» по своей сомнительности располагалась где-то в той же области, что и «однополый брак»). Или, может быть, вышел воздухом подышать, или фазу Луны определяет, потому что интересуется астрономией.

— А чего он своей астрономией в моем дворе интересуется? – рявкнул Витя.

— Двор – это общая территория. Заборов у нас нет! Послушайте, мы с вами живем не в самом престижном районе города. Вы вот попробуйте вспомнить, когда тут в последний раз обокрали квартиру? А не когда человек, который прописан тут, обокрал хату в Гринвиче или Славянском квартале.

Этот довод зека Витю успокоил. И вправду, за последние двадцать лет криминогенная ситуация в Зеленом луге значительно улучшилась, потому что жители Зеленого луга сами были неисчерпаемым источником криминогенной ситуации.

— Ну спасибо. Успокоил, – улыбнулся он. – Когда на рыбалку поедем?

Фраза «когда на рыбалку поедем» для зека Вити – своего рода прощание. Отвечать на эту фразу не надо. Надо просто кивнуть и возвращаться к себе.

Джанки

Госнаркоконтроль любит громкие эффекты. Когда кого-то берут, так «маски-шоу» в брониках и с автоматами ломятся во все окна сразу, одновременно вышибают гидравликой входную дверь. Секунду назад ты мирно зависал на хате под эффектами от употребленного текста мовы. А тут – рраз, и в помещении двенадцать человек, дверей нет, все стекла в квартире разбиты, пол прожжен дымовой шашкой, кроме того, нельзя исключить и очередь из автомата в потолок, для драматизма. Бедный обдолбыш и так к реальности имел весьма косвенное отношение, а тут – такой приход. Поэтому и ссутся, а что вы думали? А вы спрашиваете, почему я считаю не лучшим вариантом нахерачиваться дома.

Мне все равно непонятно: зачем такое шоу? Ясно, что барыги в большинстве своем – дохлые рахиты, джанки – беспомощные котята, которых по медицинским показаниям в армию не взяли. За всю историю борьбы с мовой ни разу, кажется, не было такого, чтобы кто-нибудь оказал сопротивление. Ведь в чайна-таун они же не суются. Вот там бы отгребли их китайских скорострельных «Питонов» по полной! Но они не суются, потому что кому охота борщ хлебать с дырявым пузом?

Вот и вымещают на слабых. А может, они таким образом создают картинку для сетевизора? Чтобы их операции выглядели геройски, а не так, как они выглядят на самом деле – расправой мальчика над жуком-пожарником? Как должен быть организован идеальный арест наркомана или торговца? В квартиру заходят два человека. Спокойно предъявляют ордер на обыск и арест. Все.

Барыга

Китайцы говорят: когда тебе грустно – считай деньги. Или это только так говорят, что китайцы так говорят. Я китайского языка не знаю, поэтому ни в чем не могу быть уверен. Таких денег, чтобы при их подсчете можно было снимать стресс, у меня в квартире никогда не задерживалось, поэтому я решил пересчитать листочки с мовой, которые купил в Польше, а заодно их перепрятать. Обычно я распихивал свертки между страниц журналов, которые валялись у меня дома повсюду. Если бы у меня организовали профилактический обыск… Да что там! Если бы просто прошлись по подъезду со сканером, они бы мгновенно нашли все мои сокровища! Но голубые глаза и лицо отличника – моя лучшая защита. Никто никогда не мог допустить, что такой позитивный человек, как я, может у себя держать запрещенные вещества.

С самодовольной улыбкой я поднял рюкзак и еще раз внимательно осмотрел дырку от крючка (нужно будет зашить, потому что вещь фирменная и недешевая), открыл его и полез внутрь, чтобы вынуть листки. Пальцы, которые отлично помнили все внутренности моего верного спутника, вдруг наткнулись на что-то твердое, с острыми углами. Кажется, ничего похожего я в рюкзак не клал. Что это? Схватил – довольно тяжелое, потянул к себе, все больше уверяясь, что это нечто – не мое, и по весу, и по тактильным ощущениям, я такое в первый раз в жизни осязаю! И – вынул обтянутую черным дерматином книжку в твердой обложке. На ней была изображена какая-то древняя пиктограмма: солнце и луна, сплетенные в один логотип. Уже по этой иконке можно было понять… Почувствовать… Но голова отказывалась верить, этого просто не может быть…

На обложке золотым тиснением были нанесены слова с тем самым запрещенным кирилличным «і»… Что целиком исключало, что эта книга напечатана по-русски… Что могло означать только… Что она – действительно на мове… На ней было написано:

«Уільям Шэкспір. Санеты»

Я быстро полистал страницы, не вчитываясь, чтобы случайно не вставило, потому что я же не употреблял никогда… И да, оттуда полезли все эти наркотические сочетания – «шч», «чэ», «дз», бросилась в глаза буква «ў», которая находится в идентификационных модулях всех сканеров, потому что позволяет сразу отличить его от обычных текстов не на мове. Все это было изготовлено в типографии: желтая бумага, офсетная печать, на месте каждой точки – небольшое углубление, которое можно нащупать подушечкой пальца.

И еще – она удивительно пахла. В нашем мире уже не осталось вещей, с которыми можно было бы сравнить этот запах. Разве что, знаете… Так пахнет в октябре в парке. Когда он заполнен желтой шелестящей листвой. Это запах кленовой листвы, которая шуршит под ногами. В голове затуманилось. Я сел.

Закрыл глаза. Открыл их. Книга все же лежала у меня в руках.

Как и большинство барыг, я считал, что печатные книги – городская легенда. Что их не существует. Потому что их не могло существовать. Потому что если они когда-то и существовали, это значит, что то, чем я торгую под страхом смертной казни, когда-то было не запрещено. Что мова действительно, как говорят некоторые городские сумасшедшие, была средством повседневной коммуникации между людьми. Обычными людьми, а не кончеными джанки. Стоп, это бред! Не надо делать далеко идущих выводов. С выводами у меня всегда было сложно, потому что я от природы не очень умен.

Давайте разбираться с тем, что есть в наличии. А тут есть – печатная книга. Я открыл последнюю страницу, на ней были цифры «204». Таким образом, у меня в руках – 204 страницы текста, каждая — стоимостью, например, в пять тысяч юаней. Если просто механически перемножить эти числа, получим один миллион двадцать тысяч юаней.

Но про такие книги говорят… ну, то есть те дураки, которые в принципе разглагольствуют о книгах, так вот – они говорят, что цены на них высчитываются на черном рынке по принципу прогрессии. Одна страница – пять тысяч. Две – десять. Потому что эффект от книги становится кумулятивным, как-то так накапливается, что… Но, погодите! Три – двадцать тысяч. Четыре – сорок тысяч. Считаем дальше: пять – восемьдесят тысяч. За восемьдесят тонн можно купить неплохую однушку в Славянском. А за шесть страниц, вот сейчас я отсчитаю: раз, два, три листка… Так вот, за эти шесть страниц можно обзавестись студией в Гринвич-виллидже, с консьержем, охраной, и, возможно, отдельным лифтом.

Я уселся за клавиатуру и попробовал подсчитать хотя бы примерную стоимость этой книжечки, но уже на двадцатой странице число вылезло за границы окошка калькулятора. Рядом со мной лежала вещь, цену которой арифметически у меня вычислить не получалось. Я был абсолютно уверен в том, что я единственный обладатель книги на всей нашей Северно-Западной территории Китая с его ста миллионами жителей. Может, я сплю? Китайцы говорят, что если ты не уверен в том, бодрствуешь ли ты — посмотри на свою ладонь, потому что во сне обычный человек такого по своей воле не сделает, если он, конечно, не шаман. Или это только так говорят, что китайцы так говорят. Я раскрыл ладонь и посмотрел на нее. Значит ли это, что я не сплю? Никогда в жизни у меня до этого не было ситуации, в которой приходилось искать подтверждения тому, что я не сплю и все вокруг реально.

Я задумался. Но если не сон – откуда взялась книжка? В Варшаве на этот раз я действительно много трепался о том, что меня никогда не трясут. Возможно, я точно так же трещал и в прошлый раз. И в позапрошлый. И ко мне тогда присмотрелись серьезные пацаны из тех, что живут в тамошнем чайна-тауне. Из числа тех, на чьей коже драконы наколоты лучшими мастерами и на Змеев Горынычей не похожи. Я почесал затылок. Тело что-то смутно помнило… Ощущение, что ноша на спине в какой-то момент стала немного тяжелее… Но где это было?

И тут внезапно до меня дошло. Дошло то, что до этого находилось где-то в глубинах подсознания. То, о чем я должен был подумать в первую же очередь, еще до попыток вычислить стоимость этой книжки. Мысль, из-за которой я оставил все бесполезные попытки ответить на вопрос, откуда она взялась в моем рюкзаке. Она формулировалась просто и страшно: Госнаркоконтроль. И снова вспомнилась безмолвная фигура в отечественном костюме, настолько неуклюже-угловатая, что в голове снова забегали мысли о спецслужбах. Но нет, это исключено. Если бы хотели взять, уже бы взяли. Не о том надо думать. Не трястись и не параноиться насчет сомнительно, но угрожающе одетых фигур. Потому что паранойя Вити – болезнь очень заразная.

Нет, тут нужно срочно решать – куда ее спрятать. Потому что Госнаркоконтроль может и не обратить внимания на мелкую партию в сто листочков. Но на то он и есть великий и могущественный Госнаркоконтроль, что отслеживает через разведку и своих агентов в триадах все перемещения партий, суммы которых превышают бюджет Минска, если не всех наших областей вместе взятых! Это означает, что в данный момент они прорабатывают всех, кто хоть как-то подозревался в трафикерстве, а через несколько часов составят списки тех, кто переходил границу за последние сутки и начнут планомерно эти списки прочесывать. А может, уже и прочесывают. А за книжку… Это не то, что смертная казнь. Они моими внутренностями букву «ў» выложат, причем проследят, чтобы я при этом все еще был жив. Книжку нужно срочно спрятать. Но куда ее спрячешь, если даже просто на улицу с ней выйти страшно – можно нарваться на какой-нибудь случайный патруль, на этом все и кончится.

А может, сжечь ее? Прямо сейчас? Я подумал про квартиру-студию в Гринвич-виллидже. Нет, жечь книгу мы пока не будем. Жечь бумагу – в принципе дело недолгое. Спешить с этим некуда. В отчаянии я набрал Ирку. А кому еще я мог позвонить?

Довольно долго из трубки раздавались гудки, сопровождаемые баритоном китайского Элвиса Пресли – она любила песню «Лав ми, тендер», хотя и иронизировала над словом «лав». Видимо, Ирка на меня злилась и думала, отвечать ли на звонок. В конце концов, я услышал ее раздраженный голос.

— Я же го-во-ри-ла, что я на встре-че! – произнесла она по слогам.

— Привет, Ирочка! – я решил компенсировать недостаток вежливости в нашей коммуникации. – Извини! Извини (тут в древних фильмах, которые демонстрируют по net-визору обычно добавляли слово «любимая» — и это помогало в коммуникации. Но в современном мире такое не срабатывает). У меня случилась беда. Просто реальный трындец! – я сделал паузу, чтобы она поняла, что я не шучу. – Мне очень нужна помощь! Мне больше не к кому обратиться. Ирка, пожалуйста, давай увидимся!

— Я на встре-че! – повторила она мажорным голосом.

— Уже на встрече? Или еще только туда едешь? Или еще допиваешь кофе? – уточнил я.

— Ну да, – она заколебалась. – Только еду. Пила кофе, чтобы успокоиться немного после твоих психованных закидонов.

— Так давай увидимся? Мне нужно буквально пять минут!

— Платье Prada мне испортил, – добавила она плаксивым голосом. И я понял, что она уже не злится, а просто капризничает.

— Ирка, ну пожалуйста! Все равно твой освободится только через час! – моя Ирка любила рассказывать про старого козла, про его щедрость и хороший вкус, поэтому я хорошо знал все обстоятельства их отношений. Знал значительно лучше, чем мне бы хотелось.

— Ну хорошо! Подъезжай через десять минут в «Айсберг». Я тут недалеко.

Как я подозревал, она пила кофе в «Васильках». Я представил, как сейчас с опасной ношей я сунусь в метро, как наткнусь на сканер, который контролирует поток людей у турникетов, и никакие голубые глазки меня не спасут. Потому что тут же заревет тревожная сирена, все поезда блокируют и устроят всеобщий шмон. А на автобусе или такси я за десять минут ну никак не успею из-за пробок. Да и не нравилась мне идея выходить из дома с книжкой. Моя обычная уверенность в собственной неприкосновенности была раздавлена офсетной печатью и накрылась дерматиновой обложкой.

— Ирка, Ирочка, я знаю, как это звучит! Но затык у меня тут, в квартире. Пожалуйста, возьми такси, подъедь ко мне! Я тебе буду должен до конца жизни!

— Слушай, тебе нужно, ты и едь! – она снова начинала сердиться.

— Понимаешь, я из дома выйти не могу! Я тебе такси оплачу, ты только приедь!

— Ага, и застряну в пробке, – зло ответила она.

— Ну пожалуйста!

— Смотри, если снова придумал какую-то глупость – больше меня не увидишь! Понял?

— Спасибо! Я знал, что ты поможешь!

Пока я ее ждал, о многом успел подумать: завернуть книгу в бумагу или фольгу и не говорить ей, что внутри? Ирка, конечно, на метро не ездит и со своим гламурным образом жизни на сканер вряд ли случайно нарвется. Но все же, если она согласится взять такой пакет, она мне доверится. А я, получается, использую ее слепое доверие в сомнительных целях. Нет, лучше выложить все как есть, без утайки.

Вот и Ирка! Когда она вошла, вид у нее, понятное дело, был, скажем так, не очень ласковый.

— Деньги на такси! – потребовала она сразу, уперев руки в бока. Не то чтобы ей были нужны мои деньги, просто демонстрировала характер.

Я послушно поднес ей десять юаней и даже немного поклонился, как слуга в японском ресторане.

— Ну, что у тебя? – спросила она отрывисто. – Как ты понимаешь, я уже опаздываю.

— Ирка. Пожалуйста. Возьми на временное хранение одну вещь, – попросил я, глядя ей в глаза. – Скорее всего, ее уже ищут. Скоро, по всей вероятности, будут искать и меня.

Она недоверчиво улыбнулась: мол, разве может быть у такого раздолбая, как я, какой-то ценный и опасный предмет? И вот с такой улыбкой пошла со мной в комнату, где на столе торжественно, будто в музее, лежала черная книга с надписью «Шэкспір. Санеты».

— Что это? – резко спросила она внезапно севшим голосом.

— Книжка, – объяснил я. Видишь – Шекспир какой-то. Я про такого не слышал, может быть, русский писатель. Потому что фамилия на китайскую не похожа. Древнерусский, потому что сейчас таких имен нет – «Уильям».

— Что это? – повторила она громче. Главное – чтобы не начала кричать: на крик соседи могут вызвать милицию, а чем это кончится, прогнозировать тяжело.

— Ну, может быть, русский писатель еврейского происхождения, – продолжал бубнить я. У меня от страха перед Иркиной истерикой начался какой-то ступор, мне казалось очень важным разгадать, что же это за «Шекспир» такой. – У евреев всегда очень чудные имена. Я вот, например, в школе учился с евреем, так у него имя было – Изя. Уильям по сравнению с этим не так уж странно звучит.

Ирка схватилась за голову.

— Я у тебя, гельминт ты тупорылый, спрашиваю, что, мать твою, вот это значит? Я к этому даже прикасаться не собираюсь! – эту тираду Ирка выдала уже тише, видимо, осознав, что кричать опасно.

— Ну, это книга. На мове, – озвучил я очевидное.

— Ты что, наркотиками все это время торговал? Ты, сука, — барыга? Я с тобой спала, а ты барыга?

— Ну да, у меня небольшой бизнес, – я пожал плечами. – Нужно же как-то на жизнь зарабатывать.

Ирка беззвучно засмеялась.

— А почему ты, гад, мне об этом не сказал? А? Я же с тобой это время, пока спала, жизнью рисковала?

— Ну, ты не спрашивала.

— А если бы нас накрыли, наркот ты конченый?

Тут я хотел возразить, что сам я не употребляю, что торговля, трафикерство и употребление – совсем разные вещи, несовместимые, но не успел вставить эту реплику.

— А я, дура, думала, ты в школе работаешь. Или, может, студент, – она подтвердила ощущения по поводу моей внешности и того впечатления, которое я произвожу. – Ну да, я не спрашивала о том, чем ты занимаешься, а зачем об этом спрашивать, и так все понятно: ездишь на метро, чаевых официантам оставляешь меньше юаня. Носишь New Yorker и Bershka. Какой смысл спрашивать тебя о твоих делах? Не о чем спрашивать, понимаешь? А ты вот как, значит…

— Ирка, я виноват, – я попробовал взять ее за руку, но тут она снова начала кричать, не контролируя себя.

— Не смей ко мне прикасаться! Вот этими руками, которыми ты наркотики трогаешь! Не смей! – она дрожала от ярости.

— Ирка, извини, пожалуйста! Прости, что не рассказал тебе раньше. Так получилось. В жизни все бывает. Но мне сейчас очень нужна помощь! Ты – вне подозрений, живешь в престижном квартале, без сканеров, там Госнаркоконтроль не патрулирует. Пожалуйста, помоги мне, возьми книжку. На какое-то время, пока я не найду покупателя.

— Ты что? – она сделала шаг в мою сторону. Мне показалось, что она сейчас меня ударит. – Ты что, с ума сошел? Я буду свою жизнь под угрозу ставить, чтобы ты мог себе на метро заработать?

— Ирка, ну пожалуйста! Тут разговор не про заработок. Это вопрос жизни и смерти.

— Почему ты вообще решил, что я тебе буду помогать наркотики прятать? А? Я что, на дуру похожа? А? – она размахивала у меня перед носом руками, и глаза у нее стали совсем безумными.

— Потому что, Ирка, мы близкие люди. У меня нет никого ближе тебя. Разве то, что было между нами два часа назад, не дает мне право думать, что…

И тут она сделала вот что. Она, наверное, хотела меня ударить. И даже замахнулась. Ее ладонь приблизилась к моей щеке, но… остановилась. Наверное, Ирка сказала сама себе: я успешная девушка в Prada, моему статусу не подобает рукоприкладство. Она сгребла пук моих волос и дернула, будто хотела вырвать. Мне стало больно, но я стерпел и только виновато улыбнулся.

— У, смеется еще! – рявкнула она и принялась шагать по комнате. На зеркало она внимания не обращала, это означало, что она себя не совсем контролировала. В конце концов, Ирка остановилась, села в кресло и сказала спокойным ровным голосом, почти продиктовала.

— Ты меня, дружок, очень подставил, потому что, как ты знаешь, сейчас я должна пойти и доложить, что узнала о фактах хранения крупной партии наркотиков. Если я этого не сделаю, мне за соучастие теоретически угрожает до пяти лет. Ты меня подставил и тем, что встречался со мной на квартире, где, как я понимаю, в холодильнике, туалетном бачке и вентиляции, распихана тьма дозняков кайфа. И вот сейчас я поняла, что все это время ты ездил в Варшаву… Но я не об этом… Так вот, ты меня подставил. Ты меня, мудак, под тюрьму подвел. Но сейчас мы с тобой заключим мировое соглашение. Ты меня слушаешь?

Я кивнул. Я слушал ее очень внимательно. Кожа под волосами, за которые она меня дернула, страшно зудела.

— Так вот, соглашение. Я сейчас выйду из квартиры, закрою дверь. И забуду, что ты существуешь. Ты до конца своей собачьей жизни мне про себя напоминать не будешь. Меня для тебя больше нет, все. Этого нашего разговора тоже не было, я про твои темные делишки не знала, дряни вот этой, — она кивнула на Шекспира, — никогда в глаза не видела. Вопросы?

— Так… Это.. Все? – уточнил я. – Конец отношений?

— Да. Это всеооооо, – передразнила она меня. – Кааанец. Ааатнаааашэээний!

Ее лицо становилось не таким уж и красивым, когда она вот так вот кривлялась.

— Может быть, – я сделал паузу, потому что воздуха мне не хватало. – Может быть, дадим (опять вдох)… нашим отношениям… еще один шанс?

— Какой шанс? Каким отношениям? Мова-наркот ты гребаный! Иди еби гусей! Мне больше не звони! Я тебе реально обещаю: один звонок, и я иду в Наркоконтроль, пишу на тебя заявление. Понял, дрыщ?

— Но что мне делать? – спросил я в отчаянии, причем вопрос в первую очередь был о нас с ней и только во вторую – о Шекспире.

— Книжку эту сожги! Стаффом больше не торгуй! Наркотики не употребляй! Если уж подсел на мову – иди в реабилитационный центр МВД, там тебе помогут! Все! Прощай, милый, прощай, ссука, любимый! Спасибо тебе за все. Теперь уж точно тебя никогда не забуду!

Ирка хлопнула дверью. Я обратил внимание на то, что она использовала слова «милый» и «любимый» как оскорбления.

Джанки

Раньше, в седой древности, люди «торчали» с помощью препаратов или веществ. Бухло, табак, грибочки-псилоцибы, ганджубас-мурава, опиаты, морфий, герыч. Они «пускали по вене» и «нюхали». Они курили трубку и глотали таблеточки. Все это взаимодействовало с мозгом, сосудами, нервной системой, сердцем, подавляло, возбуждало, провоцировало какие-то там гормоны.

Главное, наркотики можно было потрогать. Марочки-ЛСД, эфедринчик, спиды. Чудодейственные дорожки и шишечки, прозрачные пакетики с каннабиноидами, синтетический спайс в бумажных конвертиках с поэтичными названиями типа Firry Cove. Даже клей «Момент» был когда-то воротами в «Дивный новый мир», который тому же сэру Олдосу Хаксли (а также ордам джанки, которых породила писанина Хаксли) был знаком. Человек сладострастно всматривался в окружающий мир в поисках торча. В маках он видел опий, в красных мухоморах – псилоцибил, в конопле – каннабиноиды, в Erythroxylum coca – коку. Он жрал, кололся, нюхал и убивал свое тело, свой мозг, свою нервную систему.

Но темные времена прошли.

Нет, люди продолжают закидываться всем этим угрюмым и вредным старьем. Они с наслаждением продолжают сосать даже вонючее пойло над названием пиво!

Но статья 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель открыла новую страницу в отношениях человека с кайфом. Сначала был декрет «О нематериальных видах наркотиков и прекурсоров», который впервые ввел в право понятие «несубстанциальных психотропов».

Обратите внимание, что до сих пор они путаются, в том, как определять мову. Этот наркотик является не чем иным, как текстом. А текст – это не «вещество», не «препарат», не «вытяжка из молочного сока маковой коробочки»! Одна социальная реклама на улице напоминает нам о смертной казни для трафикеров «объектов, предусмотренных статьей 264», другая называет мову «психотропным кодом» (хороший код — до десяти лет за хранение!), третья пытается определить мову с помощью сомнительного понятия «явление» («явление, предусмотренное статьей 264»)! Но все это терминологическая путаница! Текст может быть написан на стене, на речном песке, на небе — форсажным следом самолета. Является ли он при этом объектом?

Нет!

Потому что объектом является стена, песок, волна горячего воздуха из реактивного двигателя самолета. Вставит ли текст на мове, написанный таким образом? Вставит и будет держать! Они до сих пор не знают, как описать явление, с которым пытаются бороться!

Как это обычно бывает, борьба тут велась в несколько этапов. Сначала они законодательно приравняли ответственность за хранение марихуаны и мовы (за несколько граммов марихуаны можно было сесть на 6 лет, сейчас в это поверить сложно). Потом ответственность за мову ужесточили до десяти лет. Потом ввели смертную казнь для барыг.

Что в это время происходило в стране? Мне было бы очень интересно на это посмотреть!

Потому что никаких документальных свидетельств этого, как вы понимаете, не осталось. Могу допустить, что сначала все, у кого были печатные книги, затихарились. Потом, когда стало понятно, что государство шутки шутить не будет, массово понесли добровольно сдавать. Говорят, была кампания типа: сдал самостоятельно – избежал ответственности. Но кампания продолжалась несколько месяцев. Что было после этого? Абсолютно логичное событие: все, кто не сдал – аккуратненько уничтожили сами все, что имелось у них на руках. Сожгли и пепел развеяли. Порвали на мелкие клочки и скормили мышам.

Уверен: раз в полгода Госнаркоконтроль проводит показательный процесс – это целиком в его стиле! Кого-нибудь публично казнили, параллельно нагнетая по сетевизору истерию про «брошенных наркоманами детей» (как будто законопослушные граждане детей не бросают!), о прохожих, ограбленных, избитых и покалеченных наркотами в поисках дозы.

И вот, спустя некоторое время, случилось чудо: в стране, где когда-то книг были миллионы, не осталось ни одного печатного издания. Все было уничтожено, причем не государством – тут его возможностей просто не хватило бы! – а обычными гражданами. Их страхами попасть за решетку в рамках «показательного дела». Их паранойей. Их предосторожностями. Если вы думаете, что случилось что-то невероятное, почитайте в сетевизоре про то, как быстро и дотла уничтожили коноплю в странах, где когда-то коноплю выращивали в промышленных объемах.

Книги на мове в больших количествах остались за границей, но в первые пять лет их выкупили за бесценок и употребили. А употребив – уничтожили, потому что при повторном чтении мова уже не вставляет, а хранить вещь, за которую можно получить смертный приговор, ни у кого желания нет. Потом цены начали расти. Сначала тысячу стоила печатная книжка. Потом – сто страниц такой книжки. Потом – одна страница. Этим заинтересовались триады – они всегда там, где вращаются большие деньги. На Северо-Западных территориях торговля мовой стала более выгодным бизнесом, чем торговля тяжелыми субстанциальными наркотиками.

На данный момент не разделенных на страницы и не проданных по листочку печатных книг или вообще не осталось, или остались считаные экземпляры. Даже в крупнейших библиотеках мира типа Библиотеки Конгресса США все, что хранилось на мове – украдено. Или насильственным образом, или втихую (в первые годы после запрета власти иностранных государств еще не понимали, что издания на мове нуждаются в усиленной охране). А триады наладили перепись мова-фрагментов из тех книг, которые удалось сохранить от уничтожения. Переписчики работают за границей – в Варшаве и Вильнюсе, их работа кормит целую армию барыг и контрабандистов. А с этой армии кормится огромный и влиятельный Госнаркоконтроль. Потому что, если бы всех джанки посадили, а всех дилеров казнили, зачем стране был бы нужен Госнаркоконтроль? Поэтому они и держат индустрию в полупридушенном состоянии, не уничтожая полностью.

Говорят, мова не единственный несубстанциальный наркотик, который существует на свете. Но это – единственный нематериальный наркотик, который воздействует на тутэйших.