Скобелев: исторический портрет

Масальский Валентин Николаевич

Эта книга воссоздает образ великого патриота России, выдающегося полководца, политика и общественного деятеля Михаила Дмитриевича Скобелева. На основе многолетнего изучения документов, исторической литературы автор выстраивает свою оригинальную концепцию личности легендарного «белого генерала».

Научно достоверная по информации и в то же время лишенная «ученой» сухости изложения, книга В.Масальского станет прекрасным подарком всем, кто хочет знать историю своего Отечества.

 

Коротко об авторе

Валентин Николаевич Масальский родился в Ростове-на-Дону в 1924 г. Участник Великой Отечественной войны, командовал огневым взводом артполка. В 1951 г. окончил исторический факультет Ростовского университета, в 1952 г. — годичные курсы преподавателей общественных наук. Преподавал в вузах политическую экономию и историю, доцент, автор 40 печатных трудов. В настоящее время живет в Донецке.

С 1975 г. В.Н.Масальский изучает жизнь и деятельность генерала Скобелева. Результатом многолетней работы стала книга, посвященная этому русскому богатырю, которую автор отдает на суд читателей.

 

От автора

Задачей этой книги является возрождение в сознании народа великого патриота, военного героя, прозорливого политика и общественного деятеля Михаила Дмитриевича Скобелева. Задача трудная. Хотя литература о Скобелеве довольно велика, все ценное было опубликовано в дооктябрьский период. В течение же всего довольно долгого советского периода, когда имя Скобелева находилось фактически под запретом, серьезной литературы о нем не было, а то, что издавалось, было незначительно, неверно, поверхностно, бедно и бледно. Большинство очень немногих авторов видели свою задачу лишь в том, чтобы опорочить Скобелева как колонизатора, и кратко и неохотно упоминали о его подвигах в русско-турецкую войну 1877–1878 гг. Правда, к столетнему юбилею освобождения Болгарии от османского ига советские писатели создали несколько романов, где Скобелев представлен как талантливый военачальник, но обращение этих писателей с историей так свободно, что подлинного Скобелева в их романах узнать трудно. Законный вопрос: а военно-историческая литература? Неужели и она молчит о Скобелеве? Увы, ответ и здесь приходится дать неутешительный. О Скобелеве мало-мальски идет речь только в труде военных историков, посвященном войне 1877–1878 гг., — рассказывая об этой войне, обойти Скобелева невозможно.

До наших дней остается справедливым упрек сподвижника Михаила Дмитриевича: «С именем Скобелева соединяется столько великих мыслей, планов и ожиданий, что еще долго, без сомнения, будут писать и говорить о нем. К сожалению, хотя редко кто более Скобелева заслуживает к себе общественного внимания, о нем мало знают даже среди родного ему народа. Из числа тех немногих, которые близко знали Михаила Дмитриевича, не находится еще того, кто сумел бы показать нам Белого Генерала не только как замечательного полководца, но как истинного гражданина своего народа, как благороднейшего представителя национальной идеи в России. Этот упрек я посылаю, конечно, нашей родной литературе, где до сих пор нет даже биографии Скобелева».

Сейчас мы начинаем переосмысливать нашу историю, оценивать ее объективно и действительно научно, бесцензурно анализировать свое прошлое, события давней и недавней истории и ее деятелей. Это относится и к М.Д.Скобелеву. Задача эта связана не только с необходимостью нового, свободного от внешнего давления взгляда на события более чем столетней давности и роли в них Скобелева, но в очень большой степени и с состоянием источников. Как уже отмечалось, из литературы советского времени взять нечего. Нельзя, правда, умолчать, что в нашей стране есть немало почитателей Скобелева, которые ведут самостоятельную исследовательскую работу, но пока, как известно автору из переписки с некоторыми из них, они видят свою задачу в собирании материала, и немало в этом преуспели. Но дореволюционная литература довольно богата. Это — приказы, письма, выступления Скобелева в ограниченном кругу, его публичные политические речи, многочисленные публикации в периодической печати. Кроме того, о Скобелеве писали очень многие авторы: и серьезные исследователи, и популяризаторы, и беллетристы, а также немало мемуаристов. Сложнее обстоит дело с архивными материалами. Большой архив Скобелева, находившийся в Минске, после его смерти был опечатан и перевезен в столицу. Местонахождение его в настоящее время неизвестно. Но в российских архивах и в отделах рукописей библиотек Москвы и С.-Петербурга имеется все же немало скобелевских документов. В совокупности весь этот материал дает достаточную источниковую базу для воссоздания образа и деятельности Скобелева. Разумеется, эти документы и литература, как и исторические источники вообще, нуждаются в критическом анализе, в проверке и перепроверке, чем автор неизменно занимался. В целом в книге использован весь известный на сегодня материал о Скобелеве.

Выводы автора базируются на строгом следовании источникам. Конечно, и решению отдельных проблем, и всей авторской концепции могут быть даны и другие толкования. Но внимательный анализ, продолжавшийся в течение многих лет, привел к тем выводам, которые высказаны здесь и представляются автору единственно убедительными. Во всяком случае он счастлив уже тем, что внес вклад в изучение Скобелева. Как говорили древние римляне: сделал что мог, могущие пусть сделают лучше.

 

Глава I. Родословная. годы учения

Михаил Дмитриевич Скобелев родился 17 (29) сентября 1843 г. в Петербурге в потомственной военной семье: и отец, и дед его были генералами, оба — Георгиевские кавалеры. Такая традиция и обязывала и учила. Но самым знаменитым, самым прославленным стал внук. Три поколения генералов — Георгиевских кавалеров!

Род Скобелевых был не из знатных. Своим родоначальником они считали Никиту Скобелева, однодворца, дослужившегося до чина сержанта. Было это в XVIII в. Говорить о древности рода, таким образом, не приходилось. Высоких чинов отец и дед достигли только благодаря собственным заслугам. Правда, семейные предания Скобелевых утверждали, что род их восходит к царствованию Ивана Грозного или кого-то другого из московских государей и был дворянским. Не желая нести военную службу, их предки скрывались, сказывались в нетях, от чего якобы захудали и перестали считаться дворянами. Но эта версия не внушает доверия. Документальных подтверждений она не имеет никаких. Все исследователи согласны, что Скобелевы были простолюдинами и лишь дед героя нашего повествования получил дворянство, заслужив его в боях. Начиная с того же деда, Скобелевы возвысились, породнились с титулованной аристократией, и М.Д.Скобелев по своим родственным связям принадлежал уже к высшему, аристократическому обществу.

Однодворец Никита, первый, кого можно достоверно отнести к представителям этого рода, выйдя в отставку, поправил свои дела женитьбой на Татьяне Михайловне Коревой, девице из известной в Калужской губернии дворянской фамилии. Этот брак принес ему имение — село Чернышино.

Один из сыновей Никиты, Иван, дед белого генерала (1778–1849), был весьма примечательной личностью. Начав службу нижним чином, он закончил ее генералом от инфантерии и, будучи почти неграмотным, стал писателем.

Службу Иван Никитич начал четырнадцати лет и лишь через одиннадцать лет был произведен в первый офицерский чин. Боевое крещение получил 28 февраля 1807 г. в чине подпоручика 26-го Егерского полка в сражении с французами в Пруссии. В финляндскую кампанию 1808–1809 гг. Иван Никитич участвовал в двадцати боях и сражениях и два раза был ранен, потерял два пальца правой руки, третий был раздроблен. Я.П.Кульнев, оценивший его храбрость и находчивость, представил его к награждению орденом св. Владимира IV степени с бантом. На молодого офицера обратил внимание генерал Н.Н.Раевский и предложил ему перейти в его корпус, действовавший в Болгарии, с повышением, на генеральскую должность. В длительной турецкой войне, продолжавшейся до 1812 г., Скобелев участвовал почти во всех сражениях, особенно отличился при взятии Силистрии и Шумлы, опять был несколько раз ранен и контужен и вновь награжден. Продолжению службы помешали открывшиеся старые раны. Получив отставку «за ранами и увечьем с мундиром и жалованьем», он лечился, живя в Петербурге. С началом Отечественной войны вернулся в строй. После смерти М.И.Кутузова Скобелев в мае 1813 г. сопровождал его тело в Петербург. Потом он снова в армии. Командуя полком, совершил подвиг под Реймсом. Здесь Наполеон подстроил ловушку, окружив русские войска. Всем удалось выскочить, кроме прикрывавшего отход Рязанского полка Скобелева. Трижды полк ружейным огнем отражал кавалерийские атаки французов. Скобелев не только спас свой полк от неминуемой, казалось, гибели, но и дал время артиллерии и обозу войти в Реймс, куда за ними и сам пробился на штыках, сорвав тем самым замысел Наполеона. За этот подвиг он был награжден орденом св. Георгия IV степени, а полку были пожалованы знаки отличия на кивера. При взятии Парижа полк Скобелева снова отличился, захватив 18 марта на Монмартрских высотах шестиорудийную батарею, за что командир получил орден св. Владимира III степени и прусский «Pour le mérite».

9 мая 1815 г. манифест императора Александра I возвестил о начале новой войны с Наполеоном. Скобелев снова в действующей армии, после вторичного занятия Парижа вернулся с армией в Россию. С 1817 г. — генерал-майор, командир бригады. Женившись на дворянке Надежде Дмитриевне Дуровой, получил за ней хорошее имение и 1000 душ. С 1821 г. — генерал-полицмейстер 1-й армии.

После известного возмущения в Семеновском полку (октябрь 1820 г.) Иван Никитич вступился за полк и высказал командующему армией мнение, что полиция в армии не нужна. В рапорте он в крепких выражениях и в своем особом кудрявом стиле ругательски ругал тех получивших «французско-кучерское воспитание» недоумков, кто своим неумением обращаться с русским солдатом вызвал мятеж. Поступок для генерала того времени не обычный, очень смелый. Это мнение и этот рапорт стоили ему долгого перерыва в строевой службе. Лишь в 1828 г. фортуна, наконец, снова улыбнулась Скобелеву: он — начальник 3-й пехотной дивизии, а в следующем году — генерал-лейтенант. Во время польской кампании в сражении под Минском ядро оторвало ему руку. Когда отпиливали остаток руки, он, сидя на барабане, продиктовал прощальный приказ, в котором объявлял, что для службы отечеству ему и «трех оставшихся пальцев с избытком достаточно». За это дело он был награжден Георгием III степени.

После лечения Иван Никитич проводил время в имении. По рассказам современников, много заботился о крестьянах. В 1839 г. был вызван в Петербург и 8 июня назначен комендантом Петропавловской крепости, что было знаком особого монаршего доверия, и одновременно — директором Чесменской богадельни и членом комитета о раненых. В 1843 г. был произведен в полные генералы. В Петербурге 40-х гг. пользовался широкой и лестной популярностью. Умер 19 февраля 1849 г. Ему были устроены пышные похороны, по отзыву современника, «достойные фельдмаршала».

Для полной характеристики Ивана Никитича следует добавить, что он был довольно известным в свое время писателем. Как военный писатель, он выступил еще в 20-х гг., а в 30-х заявил о себе и как беллетрист. Пользуясь в старости богатством и всеобщим почетом, Скобелев говорил: кому я этим обязан, кроме личных достоинств? Только русским солдатам, друзьям-товарищам. Желая поделиться своими наблюдениями и воспоминаниями, он стал писать. В борьбе с «непримиримым врагом», грамматикой, ему помогал Н.И.Греч. В 1833 г. вышла в свет книга Скобелева, посвященная «друзьям-товарищам, старым и малым»: «Подарок товарищам или переписка русских солдат в 1812 году, изданная русским инвалидом Иваном Скобелевым», в 1836 г. — «Собрание приказов» (отражение деятельности Скобелева в Нижнем Новгороде в должности инспектора резервной пехоты), потом рассказы, публиковавшиеся им за подписью «Русский инвалид», в 1838 г. — «Беседы русского инвалида или новый подарок товарищам» (инвалид тогда означало ветеран, но не исключало понятия инвалид в нынешнем значении). Критика и публика встретили нового автора сочувственно, отмечая его оригинальность, искренность и безыскусственность. Из деревни в Петербург Скобелев прибыл с литературным багажом. В 1839 г. появились две его пьесы: «Кремнев — русский солдат» и «Сцены в Москве в 1812 году». Обе пьесы были поставлены на сцене Александрийского театра и имели успех. Скобелев вошел в круг литераторов, стал участником литературных вечеров. В своих «Литературных и житейских воспоминаниях» И.С.Тургенев рассказывает, что на литературном вечере у П.А.Плетнева в марте 1838 г. был «Скобелев, автор «Кремнева», впоследствии комендант С.-Петербургской крепости, всем тогдашним петербургским жителям памятная фигура с обрубленными пальцами, смышленым, помятым, морщинистым, прямо солдатским лицом и солдатскими, не совсем наивными ухватками — тертый калач, одним словом».

Блестящий послужной список и славный жизненный путь Ивана Никитича был омрачен, надо признать, совершенным им однажды низким поступком. Во время своей опалы он, по его же выражению, «проштыкнулся», написав несколько доносов — на своего начальника генерал-губернатора А.Д.Балашова (за «парламентаризм»), князя А.Н.Голицына, А.А.Закревского, А.С.Пушкина. В письме о Пушкине от 17 января 1824 г. говорилось: «Я не имею у себя стихов сказанного вертопраха… но, судя по возражениям, до меня дошедшим (также повсюду читающимся), они должны быть весьма дерзки; последние осмеливаюсь представить». Сожалея, что автор «употребил изрядные свои дарования» для сочинения «развратных стихотворений», Скобелев считал, что полезно-де содрать с него за это «несколько клочков шкуры». Как отмечали биографы, мотивами доносов, наряду с желанием вернуть утраченную милость высших сфер, были фанатическая преданность Скобелева службе и его политическая ограниченность, связанная с отсутствием образования.

Будучи комендантом Петропавловской крепости, Иван Никитич оставил о себе добрую память как о сострадательном человеке, стремившемся по возможности облегчить участь узников. Как сообщала в 1870 г. «Русская старина», он «испросил пересылку из крепости в Сибирь на поселение Гаврилы Степановича Батенкова, человека, замечательного умом, государственными трудами, подъятыми вместе со Сперанским по устройству Сибири в 20-х гг., и затем двадцатилетним заключением в Петропавловской крепости за участие в событиях 14 декабря».

Много видевший и много знавший Греч, коротко знакомый и с Батеньковым, общавшийся с ним и после его освобождения в 1856 г., рассказывал в своих записках: «Кто помог Батенкову в его ужасном положении? Комендант Иван Скобелев, простой русский человек, выслужившийся из солдат, даже не говоривший по-французски. Он при случае напомнил государю о бедном Батенкове и наконец добился, что его освободили из крепости и отослали на поселение в Томскую губернию».

По поводу другого узника, прапорщика Браккеля, И.Н.Скобелев в ходатайстве военному министру А.И.Чернышеву писал: «Браккель виноват по молодости и неопытности, но он, как вижу, сформирован на благородную стать с чувствами возвышенными, похвальными, а посему, быть может, и я сам подвергнусь Вашему гневу, но осмеливаюсь испросить исходатайствовать ему перевод в место, менее грозное — на гауптвахту».

Собственноручная резолюция государя императора: «Старику Скобелеву я ни в чем не откажу, надеясь, что после его солдатского увещания виновному из Браккеля опять выйдет хороший офицер, выпустить и перевесть в армейский полк тем же чином». На благодарственное письмо Скобелева, в котором он выражал готовность умереть за царя и отечество на поле чести (желание, в старости не раз выражавшееся Скобелевым), «на подлинном написано: государь император изволил прочитать с удовольствием». Это — документ из отдела рукописей Публичной библиотеки.

Отзывчивость Скобелева как коменданта крепости увековечена Н.С.Лесковым в «Левше». Он много заботился о порученной ему Чесменской богадельне, доход от издания своих сочинений обращал на благотворительные цели, в пользу солдат-инвалидов.

Представителям трех поколений рода Скобелевых, главным образом Ивану Никитичу, посвящен рассказ А.И.Куприна «Однорукий комендант». Рассказ этот так интересен и так насыщен информацией, что трудно было удержаться от соблазна привести из него обширные выдержки. Рассказ ведется от лица Ефима Андреевича Лещика, ординарца белого генерала под Плевной, управлявшего после турецкой войны имением Скобелевых. Об Иване Никитиче этот Лещик рассказывает со слов жившей в имении древней старушки Анны Прохоровны, няньки сына Ивана Никитича и землячки его самого, родом из соседней деревни.

Допустима мысль: можно ли доверять рассказу Куприна, ведь это художественное произведение? Но в основу своих произведений, посвященных историческим событиям и лицам, Куприн всегда клал действительные факты. В основном характер и этапы жизни И.Н.Скобелева в его рассказе совпадают с тем, что нам доподлинно известно. Не выдуман и рассказчик. На это указал сам писатель: «Обо всех трех Скобелевых, внуке, отце и деде, на днях очень много и хорошо мне рассказывал личный ординарец Скобелева-третьего, почтенный и милый старик».

Весной 1986 г. проживающая в Ленинграде продолжательница рода другого ординарца Скобелева (о ней и обо всем роде я подробно расскажу в своем месте) написала мне о ленинградской радиопередаче, в которой сообщалось, что в дар Пушкинскому Дому переданы 29 писем А.И.Куприна. Факт сам по себе значительный, так как архив Куприна утерян. Но для меня важным было следующее указание: письма были адресованы жившему в 20-х гг. в буржуазной Эстонии сыну скобелевского ординарца, и в передаче говорилось о работе Куприна над этим рассказом и в связи с этим — о Скобелеве. Эта же ленинградка, имеющая связи в Пушкинском Доме, установила имя дарительницы и ее адрес. Ею оказалась живущая в Таллине Лидия Константиновна Гущик. Я поспешил ей написать, она без промедления ответила, и вот что я узнал.

Сведения для рассказа Куприн действительно получил от ординарца Скобелева, который приходился дедом мужу дарительницы. В рассказе Куприн изменил его имя, на самом деле это был Ефим Викентьевич Гущик. Бессменный ординарец белого генерала во время турецкой кампании, он после войны жил в Петербурге на Инженерной улице у музея Александра III, ныне Русского музея, где заведовал хозяйственной частью. Он рано овдовел и остался с большой семьей: четыре сына и четыре дочери. Все сыновья были военными, исключая Владимира Ефимовича, который служил в почтово-телеграфном ведомстве и писал, сначала в виде опыта, потом, поощряемый Куприным, стал печататься. В книге «Жизнь» (сборнике рассказов), переданной Лидией Константиновной в ПД вместе с письмами Куприна, по интересующему нас сюжету он писал: «Мой отец был ординарцем белого генерала, Скобелева Михаила Дмитриевича, героя турецкой кампании и сына того Дмитрия Ивановича Скобелева, который закончил жизнь флигель-адъютантом и был прямым отпрыском знаменитого Однорукого коменданта, Ивана Никитича Кобелева. О нем-то и написан писателем Куприным прелестный рассказ со слов моего отца, которому в свою очередь много рассказывал о Кобелеве сам белый генерал. Был этот Кобелев ветераном войны 1812 года и записками его увлекались еще современники отца». Читатель, конечно, обратил внимание, что дед белого генерала выступает под именем Кобелева, а его сын и внук — уже Скобелевы. Куприн по этому поводу писал, что лишь после соизволения Николая I, разрешившего Ивану Никитичу добавить к фамилии «с», она стала более благозвучной: Скобелев вместо Кобелев. Об этом еще раньше упоминал писатель В.И.Немирович-Данченко. Но эта версия не кажется убедительной: в документах войны 1812 года Иван Никитич именуется всегда Скобелевым, да и его отец, однодворец Никита, — также Скобелев. Если бы был еще жив муж дарительницы, я мог бы выяснить что-либо дополнительно. «Мой муж Гущик Георгий Владимирович умер в 1982 г., — писала Лидия Константиновна. — Он мог бы Вам рассказать многое, не то что я». Как видит читатель, я опоздал совсем немного. Отец Георгия Владимировича, Владимир Ефимович, и познакомил Куприна со своим отцом, ординарцем белого генерала. После революции Куприн и В.Е.Гущик покинули Гатчину и оказались в эмиграции в Нарве, откуда Куприн уехал в Финляндию и затем в Париж, а Гущик остался в Эстонии.

Не могло меня не заинтересовать и указание Лидии Константиновны о том, что в книге Владимира Ефимовича «Жизнь», вышедшей в 1939 г. в Брюсселе, есть связанный со Скобелевым рассказ «Таинственный талисман», о котором она добавляла: это быль, и этот талисман хранится у меня. После просьб о разъяснении я узнал следующее. Во время турецкой кампании небольшая команда с участием Ефима Викентьевича набрела на раненого турка. Уверенный, что его добьют, турок приготовился к смерти и закрыл глаза. Но его привезли и сдали в госпиталь. Случайно Гущик на следующий день зашел туда и услышал, что его окликают. Это был вчерашний турок.

— Эфенди! Ты спас мою жизнь, и я хочу отблагодарить тебя хорошим подарком. Вот гляди! — сказал он, снимая с шеи какой-то амулет и извлекая оттуда скомканную бумажку. — Это обыкновенная наша кредитка, деньги благословенного Аллахом султана. — Он поцеловал бумажку и подал ее отцу (рассказ ведет Владимир Ефимович). — Но она не простая. В ней заключена сила доброй воли, и я передаю ее тебе в знак своего уважения и благодарности. Пусть сила, заложенная в ней, сохраняет и твое потомство.

Эта турецкая кредитка находится в семье Гущик больше ста лет. Отец, сообщала Лидия Константиновна, описывает несколько случаев, как этот талисман охранял от гибели деда, братьев и потом его самого.

Очень интересно, может сказать читатель, но никак не связано со Скобелевым.

Не совсем так. Писатель рассказывает: «А я помню, как говорил нам отец:

— И Скобелев никогда не шутил над такими вещами, а уж он-то любил пошутить. Бывало, разглядывает эту кредитку и задумчиво качает головой. Почем знать! — говорил он. — Возможно, твой раненый далеко не обманщик. Азия удивительная страна, в ней все возможно».

Кредитка хранится в семье Гущик и поныне. «Сейчас она висит на стене под портретом деда, закрытая прозрачным плексигласом с двух сторон», — писала мне Лидия Константиновна…

Заключая об Иване Никитиче, стоит подчеркнуть, что современники, писатели и историки, были единодушны в том, что он — оригинальный, самобытный русский тип, талантливый народный самородок.

Из детей Ивана Никитича дочь Вера вышла замуж за полковника К.Ф.Опочинина, внука, по женской линии, М.И.Кутузова. Сын Дмитрий (1821–1880) вступил, подобно отцу, на военную службу, но, в отличие от отца, ему не было необходимости начинать службу солдатом, первые шаги карьеры были ему обеспечены. Службу он начал в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (почти одновременно с М.Ю.Лермонтовым), затем служил в Кавалергардском полку. Участвовал в венгерском походе 1849 г., во время Крымской войны — в военных действиях на Кавказском фронте. Сумел приблизиться к придворным сферам: командовал лейб-гвардии конным полком и царским конвоем. Вместе с сыном участвовал в войне 1877–1878 гг. Вообще же этот второй генерал скобелевского рода был значительно менее яркой фигурой, чем отец. Был Дмитрий Иванович дельным и в меру храбрым генералом, но без особых талантов и амбиций. Подвигов он не совершил, был лишь исполнительным и старательным служакой. Широко распространено было выражение: сын знаменитого отца и отец знаменитого сына. Справедливости ради нужно все же отметить, что Дмитрий Иванович добывал честь не при дворе и не в канцеляриях, а на войне. Если однорукий генерал получил свои два Георгиевских креста при взятии Парижа и Варшавы, то его сын, по словам М.И.Полянского, «ездил за своими двумя Георгиевскими крестами на… погибельный Кавказ… и затем в Турцию».

В собственных хозяйственных делах был он довольно прижимист, что позволило ему многократно увеличить полученное от отца состояние и сделать своего сына богатым человеком. В армии он получил кличку «паша» за находившие на него временами припадки самодурства, безвредные, впрочем, для окружающих. Был он вместе с тем человеком отзывчивой души. Как и отец (а затем, особенно, сын), он всегда старался помочь нуждающемуся, используя для этого все возможности. В Историческом архиве в Петербурге хранится его письмо своему зятю, министру двора, от которого зависело многое: «Милый друг Саша! Душа моя осталась навсегда тебе признательна за семейное счастие, которое ты, по моей просьбе, сделал Никифорову. Что раз радостно и глубоко взойдет в сердце, то иногда жаждет повторения. Товарищ мой по службе, адъютант его высочества ротмистр Андреев, отдавшись чувствам артистке императорского балета Елисавете Волковой, имеет от нее детей. Средства его весьма ограничены, дети скоро потребуют воспитания, а мать больна, страдает грудью и службу при театре продолжать не может, на что имеется докторское свидетельство. Если только есть возможность, сделай, ради Бога, доброе, незабываемое дело. Пролей луч счастия на моего Андреева. Прикажи уволить Волкову в отставку с полным пансионом, чего и я, как свидетельство твоего ко мне расположения, вовек не забуду».

Современники оставили описание внешности и привычек второго Скобелева. Вот, например, рассказ А.В.Верещагина, брата известного художника-баталиста, относящийся ко времени русско-турецкой войны 1877–1878 гг.: «Старик Скобелев был высокого роста, с крупными чертами лица, с длинной рыжей бородой. Ходил он в синей гвардейской черкеске (он тогда командовал Кавказской казачьей дивизией. — В.М.), обшитой серебряными галунами. Говорил медленно, в нос и в разговоре постоянно мычал; спрашивал ли он, или отвечал, все равно, за каждой его фразой следовало гнусавое ммм-м. На большом пальце правой руки носил перстень с огромным брильянтом и когда здоровался с кем-то, то подавал только три пальца». Имел представительный вид. А вот что писал сам художник В.В.Верещагин. «Румыны немало дивовались на статного, характерного русского генерала… Скобелев-отец поразил меня своей фигурой: красивый, с большими голубыми глазами, окладистою, рыжею бородой, он сидел на маленьком казацком коне, к которому казался приросшим».

Дмитрий Иванович женился на дворянке Ольге Николаевне Полтавцевой. О матери нашего героя и ее ближайших предках стоит сказать особо. Если при взгляде на родословие Скобелева по мужской линии бросается в глаза преданность военной службе, суровая солдатчина, то родословие матери связано с романтической, трогательной, по-своему даже идиллической историей в духе жизни старинных провинциальных помещиков. Кто не знает прелестной пушкинской новеллы «Барышня-крестьянка»? Представьте себе, в ней описана история ближайших предков Скобелева по материнской линии. В конце XVIII в. богатый помещик генерал Алексей Александрович Пашков вышел в отставку и поселился в своем имении в Тамбовской губернии. Он рано овдовел и остался с единственной дочерью Дашей, умницей и красавицей, в которой не чаял души и не жалел денег на ее домашнее воспитание. Характером Пашков напоминал пушкинского Троекурова: был своенравен и гневлив, вся округа перед ним трепетала. Но, подобно тому же Троекурову, он на удивление соседей дружил с мелкопоместным дворянином Полтавцевым. Тот тоже похоронил жену и остался с единственным сыном Колей, который был несколькими годами старше Даши и также был умен и хорош собой. Желая дать ему наилучшее образование, отец отправил его на учебу в Петербург, а затем за границу. По возвращении молодого Полтавцева в отношениях богатого и бедного соседей все шло сначала хорошо, образованный юноша по-прежнему вызывал симпатии Пашкова. Но случай поссорил две семьи. Оба помещика были страстными охотниками, у Пашкова была огромная псарня, а Николай Полтавцев привез из-за границы двух собак новой в России породы. На просьбу Пашкова продать их отец и сын ответили отказом. Взбешенный Пашков прекратил с ними всякие отношения.

Между тем окрестные барышни были без ума от Николая Полтавцева. Прослышав об этом, и Даша захотела взглянуть на него. Узнав, куда он ходит на охоту, она переоделась крестьянкой и отправилась в рощу, где ее не на шутку испугала бросившаяся на нее собака молодого охотника. Дальнейшее в основном совпадает с изложением событий у Пушкина: та же взаимная влюбленность, перерывы в свиданиях, обучение грамоте, переписка через дупло старого дуба. Похож и эпизод, приведший к примирению двух семей: на охоте лошадь Пашкова понесла, выручили находившиеся поблизости Полтавцевы. Получивший ушиб Пашков отправился в коляске соседей в их имение, где за столом было торжественно отмечено примирение, и Николай Полтавцев подарил генералу двух так заинтересовавших его собак. На следующий день в доме Пашкова ждали обратного визита Полтавцевых, и Даше пришлось во всем признаться отцу. Тот реагировал как в повести Пушкина: «Чему быть, того не миновать. Думал я вас когда-то поженить, да не знал, придетесь ли вы друг другу по сердцу. А вы и без родителей успели сладиться. Ну что ж, совет вам да любовь!»

Семейная жизнь влюбленных оказалась счастливой. Как бывает при браке красивых родителей, женившихся по любви, у них родились здоровые и красивые дети. Старшая дочь вышла замуж за графа Александра Владимировича Адлерберга, министра двора при Александре II, известного также бескорыстной поддержкой многих русских литераторов, в том числе Н.А.Некрасова, средняя — за графа Э.Т.Баранова, а младшая, Ольга Николаевна, стала женой Дмитрия Ивановича Скобелева, отца героя нашего повествования. Вот как история скобелевского рода второй раз, но теперь уже совсем по-другому, перекрестилась с именем Пушкина: белый генерал оказался внуком пушкинской барышни-крестьянки.

Ольга Николаевна родила трех дочерей и сына. Старшая, Надежда Дмитриевна, вышла замуж за князя К.Э.Белосельского-Белозерского, вторая, средняя, Ольга Дмитриевна, — за В.П.Шереметьева, а младшая, Зинаида Дмитриевна, — за Евгения Максимилиановича, князя Романовского, герцога Лейхтенбергского, сына великой княгини Марии Николаевны и герцога Лейхтенбергского. В замужестве стала носить имя графини Богарне.

Как видим, браки всех сестер Михаила Дмитриевича Скобелева в социальном отношении возвысили их, привели в высший свет. Помимо того, что они и сами принадлежали к хорошей фамилии, такие удачные браки в определенной степени следует, наверное, объяснить и тем, что все сестры были очень хороши собой. О Зинаиде Дмитриевне, ставшей графиней Богарне, художник В.В. Верещагин в письме брату Александру высказывался: «Сестра М.Д.Скобелева — славная баба, не только видная, но, кажется, и с хорошим характером, она, во всяком случае, стоит князя Евгения Лейхтенбергского». Отзыв вполне определенный и принадлежит он художнику, следовательно, эстетически развитому человеку, тем более что художник был далеко не рядовой. Такому наблюдению можно доверять.

Недоумение возможно по другому вопросу: почему графиня Богарне? При чем Богарне, французская фамилия?

Есть интересное старинное разыскание Е.П.Карновича, историка и писателя: «Родовые прозвания и титулы в России и слияние иноземцев с русскими». В нем содержится следующая справка: «При браках герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских, их супругам из невладетельных домов и потомкам от этих браков была предоставлена родовая фамилия Их Высочеств де Богарне, с графским титулом, заменившим присвоенный этой весьма древней французской дворянской фамилии титул маркиза».

Нужно ли, могут спросить некоторые читатели, столько рассказывать о предках и родственниках? По-моему, нужно. Прежде всего потому, что во внуке можно проследить прямую, генетическую наследственность, полученную от деда. Изучавшие М.Д.Скобелева находили в них много общего. Фактом является любовь обоих к солдату и забота о нем, хотя в крепостническую и пореформенную эпохи эта сторона проявлялась по-разному. Но оба одинаково презирали и преследовали всех, кто пытался поживиться за счет солдата. Главное же, указывали, что внук унаследовал от деда военный талант. Другие добавляли, что и непостоянство относительно женщин, но все соглашались, что и в том, и в другом он превзошел деда. Со мной, надеюсь, согласятся и в том, что такие предки не могли не повлиять на интересы, взгляды и вкусы потомка. Да и надо все-таки знать его родственников и свойственников. Иначе как же можно судить о его общественном положении? В последнее время у нас вполне законно вырос интерес к генеалогии. Не приходится доказывать его правомерность, когда история данного рода соприкасается с известными в нашей истории именами. Теперь многие изучают свое родословие, и занятие это не только интересно, но и похвально, оно содержит в себе гражданский и патриотический смысл.

О рождении Михаила Дмитриевича Скобелева в метрической книге Петропавловского собора за 1843 год под № 15 имеется следующая запись:

«Месяц и день рождения — 17 сентября, крещение — 14 октября 1843 г.; имя родившегося: Михаил.

Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания: Кавалергардского ее величества полка поручик Дмитрий Иванов сын Скобелев и законная жена его Ольга Николаева, оба первобрачные и православные.

Звание, имя, отчество и фамилия восприемников: С.-Петербургской Петропавловской крепости комендант, генерал от инфантерии и разных орденов кавалер Иван Никитич Скобелев и адъютанта его императорского высочества государя-наследника цесаревича штабс-капитана Александра Владимировича Адлерберг жена Екатерина Николаева».

Свои первые годы мальчик провел в крепости, где служил дед. Современники вспоминали, что Миша был стройным, живым, высоким для своих лет мальчиком. Когда его однажды для христосования подняли за оба уха, ему на глаза навернулись слезы и он крикнул «больно», но после этого не проронил ни звука и, продолжая смеяться, стал рассказывать о новой военной награде отца. В этом эпизоде уже проявились некоторые черты характера взрослого Скобелева: сила воли и мечты о военной славе и отличиях. Чтение его началось с сочинений деда: «Беседа русского инвалида», «Приказы», пьесы, «Письма из Бородина от безрукого к безногому инвалиду» и «Переписка и рассказы русского инвалида». Формуляр деда восхищал мальчишку. Дедовский Георгиевский крест он носил вместе с нательным под рубашкой, пока не получил свой.

О своем детстве и воспитании первых лет Скобелев нередко рассказывал друзьям и знакомым, сохранившим эти рассказы в своих воспоминаниях. Он очень любил и уважал мать, умную, волевую и энергичную женщину. От нее у него не было секретов, с ней — и только с ней — он был вполне откровенен, она знала не только его мечты и планы, но и всю его интимную жизнь. Такими отношения между матерью и сыном остались до конца, вплоть до трагической смерти Ольги Николаевны в 1880 г. Иными были отношения с отцом. Дмитрий Иванович любил сына и по-своему заботился о нем. Но он был слишком формален и суров, чтобы вызвать в сыне те чувства, какие тот питал к матери. Да он и не добивался этого. В те времена отцы были для детей довольно строгим начальством, даже ласка считалась тогда слабостью, которая могла только повредить воспитанию.

Домашнее воспитание дворянских детей обычно поручалось гувернерам-иностранцам, большей частью немцам. Хотя в середине прошлого века уже вывелись такие анекдотические воспитатели, как описанный Д.И.Фонвизиным Вральман или мосье Бопре из «Капитанской дочки» Пушкина, все же и тогда гувернеры нередко сильно смахивали на этот классический тип. Дмитрий Иванович, желая воспитать сына в строгости, нанял гувернера-немца и дал ему неограниченную власть над мальчиком. Гувернер оказался грубым, тупым и подлым. Он бил Скобелева прутом за плохо выученный урок, за всякий пустяк. Независимый с детства, пылкий, подвижный ребенок возненавидел своего мучителя и мстил ему чем мог. Гувернер за кем-то ухаживал и, отправляясь с визитом, надевал фрак, цилиндр и новые перчатки. Скобелев мазал ручку двери ваксой, и гувернер пачкал свои перчатки. Ненависть к нему Скобелева была такова, что он, стиснув зубы, молчал под ударами, не желая ни криком, ни стоном выдать свою боль. В его характере появились скрытность и мстительность. Неизвестно, чем закончилось бы это воспитание, если бы не произошел случай, который положил ему конец. Скобелев был детски влюблен в девочку своего возраста и катался с ней верхом. Однажды в ее присутствии гувернер грубо выбранил Скобелева, тот что-то ответил, и гувернер ударил его по лицу. Взбешенный Скобелев, до тех пор мстивший только исподтишка, не стерпел унижения, плюнул немцу в лицо и ответил на удар пощечиной. Не ожидавший такой развязки, гувернер побежал жаловаться.

Лишь теперь, увидев плоды установленной им системы воспитания, Дмитрий Иванович понял ее негодность и определил сына к Дезидерию Жирарде (Girardet), державшему в Париже пансион. Жирарде был полной противоположностью своему предшественнику. Это был воспитатель мягкий, гуманный, высокообразованный, умевший и в ребенке уважать человека. Неудивительно, что он стал для Скобелева идеалом честности и благородства и после матери — самым близким человеком. Большое внимание, наряду с преподаванием положительных знаний, Жирарде уделял воспитанию нравственных качеств. По выражению одного из биографов Скобелева, он стал развивать в своем питомце «религию долга». Скобелев стал его любимым учеником. Жирарде так к нему привязался, что закрыл в Париже свой пансион и последовал за ним в Россию. Он оставался его другом и наставником, был с ним в Новгороде, Фергане, Сан-Стефано, в Ахал-Теке по окончании экспедиции и в Спасском во время приездов туда Скобелева. Он провожал своего питомца и в последний путь. Неизбежное, хотя вначале, может быть, безотчетное сравнение первого и второго воспитателей повлияло на позднейшие национальные симпатии и антипатии Скобелева, хотя, конечно, не могло быть в их формировании решающим фактором.

По словам Жирарде, Скобелев был мальчиком своевольным и живым. Друзей он не имел, только товарищей, с которыми любил играть в войну и всегда брал роль командира. Близок он был только с одним юным англичанином, который по окончании пансиона уехал в Америку. С родными и близкими часто был резок, но умел искупить свою вину лаской и тонкой лестью, выражавшей, впрочем, искренние чувства. Живя в пансионе, Скобелев проходил лицейский курс. Основными учебными дисциплинами были языки и изящные искусства. Языки Скобелев изучал с увлечением и был к ним очень способен, но музыкой не интересовался, а танцев стыдился. Считал, что упущением в его воспитании было отсутствие обучения искусству рисования. Позже, в академии, он научился неплохо чертить. Театр его занимал мало, но литературу он очень любил. Из русских поэтов больше других почитал Лермонтова, из иностранных — Гете, Байрона, Гюго, из которых на языке оригинала заучивал большие куски. К наукам, не относящимся к военному делу, был равнодушен, хотя и проявлял разносторонние способности. Не хотел учить латынь, пока не обнаружилось, что один из товарищей (Арапов) обгонит его по успехам в учебе. Этого Скобелев, с его самолюбием, допустить не мог.

Учеба у Жирарде дала Скобелеву хороший общеобразовательный фундамент и определила его высокую культуру, не часто встречавшуюся среди военных того времени. Знание языков ему очень пригодилось. Он говорил: «Каждый обогатившийся знанием языков столько раз становится культурным человеком, сколько ему удалось изучить языков». Повзрослев, он полюбил и музыку. Дальнейшим учением и самостоятельной работой он многое добавит к полученному в детстве и отрочестве. Этому будут способствовать живой ум, быстро усваивающий и впитывающий знания, хорошая память и любовь к книге. Жирарде всегда говорил, что, не стань Скобелев военным, он был бы ученым, так он жаждал знаний и так был способен.

По окончании учения у Жирарде встал вопрос о дальнейшем образовании. Родители желали, чтобы сын завершил образование в России. Хотя семейная традиция требовала определения его на военную службу, родители под влиянием общественной атмосферы 60-х гг. решили дать ему сначала высшее, университетское образование. Как люди богатые и не жалевшие средств для воспитания единственного сына, в поисках репетитора они обратились не к кому-нибудь, а к академику А.В.Никитенко, известному в свое время литератору, ученому-филологу и цензору, оставившему заметный след в истории русской литературы. В качестве репетитора Никитенко рекомендовал популярного тогда педагога Л.Н.Модзалевского, друга и единомышленника К.Д.Ушинского, отца будущего известного пушкиниста Б.Л.Модзалевского. В 1897 г. вышла из печати его мемуарная книга «Из педагогической автобиографии». В ней есть строки и о подготовке Скобелева. В «Русской Старине» было опубликовано письмо к нему его ученика. Между прочим, это Модзалевскому принадлежат знаменитые, известные многим поколениям русских и советских школьников стихи «Кончил дело — гуляй смело».

Для оценки воспитательного влияния репетитора важным является следующий факт. Во время учебы в Гейдельбергском университете Модзалевский, будучи главой русского землячества, организовал сбор денег с целью обеспечения поездки Н.И.Пирогова в Италию для лечения раненого Гарибальди. От денег Пирогов отказался, но к Гарибальди, в сопровождении Модзалевского, поехал и вылечил его раненую ногу. Вряд ли Скобелев мог об этом не знать. Несомненно также, что Модзалевский воспитывал своего ученика в духе демократических идей 60-х гг.

После занятий с Модзалевский, продолжавшихся с 1858 по 1860 г., 21 мая 1860 г. на квартире графа А.В.Адлерберга, сын которого проходил подготовку вместе с молодым Скобелевым, в присутствии нескольких профессоров и попечителя учебного округа состоялся «предварительный» экзамен. Экзамен прошел, по словам А.В.Никитенко, «с большим успехом». Решено было поступление Скобелева на математический факультет Петербургского университета.

Вступительные экзамены проходили в мае 1860 г. О некоторых обстоятельствах, сопровождавших эти экзамены, и о впечатлении, которое в те годы производил Скобелев на окружающих, можно составить представление по воспоминаниям А.Ф.Кони, известного судебного и общественного деятеля, патриарха пореформенной русской юриспруденции. «Толпа экзаменующихся в этот последний день была особенно оживлена, — вспоминал Кони много лет спустя. — Из нее вышел ко мне навстречу молодой стройный человек высокого роста, с едва пробившейся пушистой бородкой, холодными глазами стального цвета и коротко остриженной головой. На нем, по моде того времени, были широчайшие серые брюки, длинный белый жилет и черный однобортный сюртук, а на шее, тоже по моде того времени, был повязан узенький черный галстук с вышитыми на концах цветочками. Манеры его были изысканно вежливы и обличали хорошее воспитание… — Извините, — сказал он мне, — я знаю, что вы отличный знаток математики, а у меня — и он слегка покраснел — вот какая беда: я не приготовил двух последних билетов из тригонометрии, да и вообще слаб по этой части и сам себе помочь не могу. Не можете ли вы мне объяснить их?.. Я с удовольствием согласился; мы сели в сторонке за край большого стола, и я преподал моему неожиданному ученику два тревожившие его билета, повторил свое объяснение и предложил ему попробовать мне ответить. Ответ обличил его чрезвычайную понятливость… Мы расстались…» После экзамена «…вышел мой незнакомец. Его красивое лицо было радостно взволновано. Он быстро подошел ко мне и, протягивая обе руки для крепкого рукопожатия, воскликнул: — Представьте! Последний билет! Последний!!! И — весьма удовлетворительно! Как я вам благодарен! Мы, конечно, будем встречаться. — Вы ведь, без сомнения, юрист? — Нет, я иду на математический факультет по чисто математическому разряду. Но, все-таки, мы будем встречаться. Не правда ли? — Конечно, — отвечал я».

Успешно сдав остальные экзамены (тригонометрия была последней), Скобелев был принят в университет. Но учеба продолжалась недолго. Волнения среди студентов, связанные с революционным подъемом 60-х гг., побудили правительство 20 декабря 1861 г. закрыть университет, как оказалось, на целых три года. Да Скобелева и не привлекала математика и вообще гражданское поприще. Он мечтал не о студенческой тужурке, а о военном мундире и с завистью смотрел на своих сверстников, уже носивших эполеты. Мечты о военной карьере были связаны и с примером отца и деда. Не будем забывать, что в ту пору военная служба в дворянских семьях была большей частью наследственным занятием, переходившим от поколения к поколению. Будучи студентом, Скобелев просиживал свободное время не над университетскими лекциями, а над книгами по военным наукам. Поэтому закрытие университета стало для него, наверное, желанным предлогом, чтобы расстаться с гражданской жизнью и связать свою судьбу с военной службой.

22 ноября 1861 г. Скобелев поступил вольноопределяющимся в Кавалергардский полк; с 19 декабря того же года — юнкер; 8 сентября 1862 г., по сдаче экзамена на офицерский чин, — портупей-юнкер; 31 марта 1863 г. произведен в корнеты. Но дальше продолжать службу в Кавалергардском полку Скобелев не смог. Как говорится в документе из полкового архива (дело № 28 от 7 марта 1864 г.), от нескольких падений с лошади у Скобелева появились боли в груди, которые усиливались при ношении кирасы, почему полковой лекарь рекомендовал «переменить род службы и поступить в легкую кавалерию». 19 марта 1864 г. Скобелев был переведен в Гродненский полк, не такой блестящий, как Кавалергардский, но тоже гвардейский, лейб-гусарский, тот самый, в четвертом эскадроне которого в 1838 г. служил другой корнет — М.Ю.Лермонтов. Получив отпуск и направляясь в полк, Скобелев по дороге примкнул к Преображенскому полку, преследовавшему один из польских повстанческих отрядов, и с ним остался на весь отпуск. В боях с повстанцами он получил свое боевое крещение. Уже эти первые шаги обнаружили те качества, которым Скобелев был обязан своей блестящей карьерой: военный талант и личная храбрость, сочетавшаяся с великодушием к побежденным. За участие в этой кампании он получил и первую награду — орден св. Анны IV степени с надписью «За храбрость».

Над смыслом польского национального движения Скобелев тогда не задумывался, общественные вопросы его в ту пору не занимали, интерес к ним придет позже. Это был просто честолюбивый, с юношески воинственными наклонностями молодой человек, мечтавший о войне, подвигах и славе. Но после польского восстания он не мог найти применения своей жажде боевой деятельности. Россия в это время не вела войн. На Западе в 1864 г. шла только одна война — Пруссии против Дании, точнее, австро-прусско-датская. Скобелев испросил заграничный отпуск, но на войну опоздал. Однако он изучил театр военных действий и новинки военной техники. Его особенно интересовало действие новых игольчатых ружей, которые, как ожидалось, должны были произвести переворот в тактике. 30 августа он был произведен в поручики.

Жизнь, которую вел молодой гродненский гусар, была типичной для жизни тогдашней военной молодежи. Скобелев при его азартности даже выделялся из общей среды. В это время он много кутил. Попойки сопровождались разного рода выходками ради сильных ощущений. Однажды Скобелев выпрыгнул из окна второго этажа, но как-то остался жив и даже не покалечился. В другой раз его товарищ Вейс на пари со Скобелевым верхом в походной форме взялся переплыть Вислу во время ледохода. Когда он миновал середину, в реку бросился и Скобелев, «con amore», без пари. «Хотя пари проиграл, но первенства не дал — в этом весь Скобелев», — замечает современник. С тем же Вейсом он затеял в лесу верхом очень опасную игру в пятнашки. Преследуя Скобелева, Вейс на полном скаку ударился о дерево ногой и раздробил ее. Опасались за его жизнь. Он выжил, но на всю жизнь остался инвалидом. В Варшаве Скобелев увлекался преодолением на коне барьеров сумасшедшей высоты, и каких: не легких, сбиваемых копытами коня, а толстых, сплошных, глухих. При неудачном прыжке через такое препятствие и всадник и конь вполне могли свернуть себе шею. В Туркестане, куда скоро попадет Скобелев, между молодыми офицерами была распространена игра в кукушку. В темном сарае один подавал голос, «кукукал», а другой стрелял на звук. Промахнувшийся платил штраф, если же промаха не было, то «кукушка» платилась раной или жизнью.

В отношениях с товарищами Скобелев вел себя как член военной семьи, какой был в те времена полк. Но есть свидетельства, что характер его был тогда довольно неприятный, заносчивый. Многие порицали его честолюбие, стремление выделиться, быть популярным. Однако, по рассказам современников, Скобелев умел этого достигать. Офицер-кавалергард Н.Н.Врангель, сблизившийся со Скобелевым в эти молодые для обоих годы и оставшийся близким к нему и в дальнейшем, вспоминал о времени службы Скобелева в Гродненском полку: «Скобелеву было тогда лет двадцать. Он не был тогда ни богат, ни красив (и богатым, и красивым он стал только впоследствии), ни родовит, пороха еще не нюхал — словом, ничем из большинства офицеров полка не выделялся. Но странное дело. Не прошло и полгода, все заговорили о нем как о герое даже не будущем, а уже настоящем. Как он этого добился, уже не знаю, но знаю, что причин к этому тогда еще никаких не было. Самолюбие у него было необычайное и «хотеть» он умел, а стать великим было его мечтой чуть ли не с детства. Быть популярным было для него насущной потребностью, и все его усилия были направлены к этому. Мы часто трунили над этой его слабостью. Достаточно было ему намекнуть, что кто-то им не восхищается, его недолюбливает, и Скобелев уже лезет из кожи, чтобы так или иначе строптивого покорить — ив конце концов покорял».

Привычки Скобелева сложились в юности и в начале службы и остались неизменными. Он был чистоплотен, но при этом и брезглив, даже привередлив. Употреблял духи. Немного играл на рояле, подпевая небольшим приятным баритоном. В его репертуаре были, между прочим, песни многих европейских и азиатских народов, каждую из которых он исполнял на языке оригинала. В карты не играл и запрещал их подчиненным. Из напитков предпочитал легкие кавказские вина, больше всего любил шампанское. Водку и другие крепкие напитки не пил. Все мемуаристы подтверждают, что много читал.

При всем увлечении Скобелева соблазнами описанной выше жизни, уже в бытность его в Гродненском полку он отдавал много времени самостоятельному изучению военных наук, выделяя из них стратегию и военную историю. В напечатанной в 1898 г., после смерти Скобелева, истории полка ее автор, офицер того же полка Ю.Елец, собравший все материалы о пребывании Скобелева в этом полку, «честь и славу которого он составляет», писал: «Вне службы Михаил Дмитриевич часто предавался своему любимому занятию военной историей. Это не было поверхностное чтение, а обстоятельное изучение предмета с циркулем в одной и карандашом в другой руке, с планами, занимавшими часто полкомнаты, над которыми по целым дням на полу пролеживал молодой Скобелев, запираясь на ключ от мешавших ему товарищей». Как офицера расторопного и знающего языки, дипломатическая канцелярия наместника не раз посылала его с поручениями в Париж, Берлин, Вену, Дрезден, Торн. Вообще «…в полковых воспоминаниях он остался истым джентльменом и лихим кавалерийским офицером».

Мы располагаем несколькими описаниями внешности молодого Скобелева, сделанными современниками. Вот наиболее полное. «Это был высокий, стройный, плотно сложенный молодец. Настаиваю на слове плотный, отнюдь не худощавый, как говорят некоторые, а крепко сложенный человек (в этом пункте есть разногласия, другие мемуаристы утверждают, что Скобелев был жидковатого сложения. — В.М.). Черты лица его были правильны, но грубоваты; прекрасный лоб, но нос несколько мясистый; глаза светло-серые, пожалуй бесцветные, немного выпуклые; при светлых волосах цвет лица сероватый; в лице не было красок юности, — ее свежести, ее очарования, отсутствие которых как-то шло вразрез с очевидной молодостью лица, едва покрытого растительностью. Спешу, впрочем, оговориться, что я никогда не видел Скобелева ни смеющимся, ни даже улыбающимся, пожалуй, даже веселым… Впоследствии, когда Скобелев возмужал и отпустил себе великолепные светлые бакенбарды, он удивительно похорошел. Но в юности это был далеко не тот тридцатишестилетний красавец с пышной, светлой бородой…» Описание, как видим, совпадает с краткой характеристикой Врангеля, но несколько расходится с описанием Кони. Впрочем, последнее относится ко времени, когда Скобелев был еще отроком.

В 1866 г. Скобелев решил поступить в Николаевскую Академию Генерального штаба. Это решение было продиктовано присущей ему жаждой знаний, но немалую роль сыграли, конечно, и соображения карьеры. При поступлении подготовка его была признана блестящей, способности — отличными. Но учеба Скобелева несколько разочаровала начальство и преподавателей. По их мнению, Скобелев не был достаточно старательным и показывал знания худшие, чем мог бы, отчего он приобрел репутацию способного, но ленивого. В действительности Скобелев работал очень много, но, как это часто бывает с незаурядными людьми, тяготился учебной рутиной и имел собственное мнение о том, что ему нужно и чего не нужно. Свое свободное время он отдавал чтению и проработке интересовавших его военно-научных книг, отдавая предпочтение вопросам стратегии и ее воплощению полководцами разных стран в минувших войнах. Нередко он составлял по прочитанному записку, нечто в роде доклада, посвященного походам Наполеона или какому-нибудь событию из русской военной истории, и читал его товарищам по учебе. Такие чтения вызывали у них живой интерес и бурные дискуссии. Но начальству эта работа оставалась неизвестной, и оно по-прежнему считало, что Скобелев ничего не делает. Сложившееся о Скобелеве мнение не изменило и появление в «Военном сборнике» его первого печатного труда — статьи «О военных учреждениях Франции». Профессору военной истории А.Витмеру Скобелев признался, что хочет совсем бросить академию. Витмеру удалось его отговорить, но к учебе Скобелев оставался равнодушен. Он оживлялся и показывал свои настоящие способности, лишь когда дело касалось его любимых дисциплин. Получив учебное задание, в котором предлагалось найти способ прикрыть Аугсбург от наступления с севера, он изучил карту Баварии и пришел к выводу, что это невозможно и что единственный выход — наступление. Свой вывод он обосновывал с такой убедительностью и увлеченностью, что захватил всех присутствовавших. «Упоминаю об этом случае потому, — вспоминал Витмер в 1908 г., — что он ярко рисует, как Скобелев неохотно укладывал себя в готовые рамки, каким могучим духом инициативы он проникнут был просто по своей натуре: живой, деятельной, смелой, и как это свойство своей натуры он выказывал даже среди скучных учебных занятий».

Выпускные экзамены, проходившие летом 1868 г., Скобелев сдал довольно посредственно и лишь в своей любимой области поразил профессоров. Ему достался вопрос о Рымникском сражении. Витмер считал его неинтересным с точки зрения военного искусства, но изложение Скобелева было таким захватывающе увлекательным, что сосед Витмера по экзаменационной комиссии, толкнув его в бок, шепнул: «Это профессорская лекция», на что Витмер отвечал: «И профессора талантливого! Думаю, это не будет преувеличением, — продолжал Витмер, — если скажу, что хотя в академии я не раз слышал от офицеров прекрасные ответы на экзаменах, но такого талантливого, увлекательного изложения положительно не слыхал. Видно было, что бой, самый механизм его, его поэзия близки сердцу молодого воина, будущего героя».

Вот оценки, полученные Скобелевым на выпускных экзаменах (по 12-балльной системе), извлеченные из академического архива (каждый член комиссии ставил свой балл).

Тактика — 10,7

Стратегия — 12

Военная история — 12

Военная администрация — 9

Военная статистика — 8

Геодезия — 6,5

Съемка — 8

Русский язык — 11

Артиллерия — 9

Фортификация — 11

Иностранные языки — 12

Политическая история — 10

Получив не лучшие оценки по ряду дисциплин, по предметам военного искусства Скобелев был в числе лучших, а по военной истории — первым во всем выпуске, не говоря уже о том, что по предметам высшего образования, характеризующим культуру выпускника, был одним из первых.

Тем не менее совокупность полученных оценок давала право на окончание академии лишь по второму разряду.

После экзаменов по теории следовали практические испытания в поле. Тут-то Скобелеву, который всегда стремился к практическому воплощению теоретических знаний, представился, наконец, случай показать, на что он способен, и одним махом исправить свои академические дела. Съемки и рекогносцировки происходили в Северо-Западном крае. Скобелеву было задано отыскать наиболее удобный путь для переправы кавалерийского отряда через Неман. Для этого требовалось произвести рекогносцировку почти всего протяжения реки. Скобелев же все отведенное ему время провел на одном пункте, не трогаясь с места. Когда явилась проверочная комиссия, в числе членов которой был профессор Г.А.Леер, Скобелев, не пускаясь в объяснения, вскочил на коня, подстегнул его плетью и, бросившись прямо с места в Неман, переплыл его в оба конца. При виде такой находчивости и решительности Леер пришел в восторг и тут же настоял на причислении Скобелева к Генеральному штабу.

В связи с этим важным в жизни Скобелева событием следует сделать некоторые пояснения. Генрих Антонович Леер, генерал и несколько позже начальник академии, был крупным теоретиком, законодателем академической науки. Он вел курс стратегии, которая, по его определению, является синтезом всего военного дела, его обобщением и философией. Он был воспитателем нескольких поколений русских военных, многие из них поминали его добрым словом, отмечая, что идеи и курс этого маститого ученого были на высоте требований своего времени, и воздавая должное его заслугам в подготовке квалифицированных кадров для русской армии. Что же касается зачисления в офицерский корпус Генерального штаба, то этот институт составлял одну из особенностей русской армии. Офицеры, причисленные к Генеральному штабу, носили особую форму одежды и пользовались правом на ускоренное чинопроизводство. Принадлежность к Генеральному штабу открывала путь не только к военной карьере, но и к дипломатическому поприщу и по некоторым другим гражданским ведомствам. Понятно, что попасть в офицерский корпус Генерального штаба стремились многие. Хотя к нему причислялись офицеры только из окончивших академию по первому разряду, Скобелев, который окончил ее по второму разряду, получил эту привилегию благодаря своей удаче. Что же касается сомнений в обоснованности решения комиссии, то военный человек, наверное, сразу понял Леера и других членов комиссии. На военной службе ценится умение не рассуждать, даже умно, а действовать: быстро взвешивать обстановку, решаться, достигать. Эти качества и продемонстрировал Скобелев. Он доказал возможность переправы не словом, а делом. И при этом еще показал свою смелость и физическую выносливость. Скобелев переплыл Неман дважды. Какое доказательство возможности переправы могло быть более убедительным?

В Военно-историческом архиве хранится важный документ, характеризующий службу и учебу Скобелева в академии. Это — послужной список Скобелева. Я приведу его полностью, не только для характеристики Скобелева, но и как любопытный памятник эпохи и как образец военного делопроизводства того времени. Форма для ясности немного упрощена.

Документ дает исчерпывающие сведения о службе Скобелева, об имущественном положении родителей и о на значении на службу после окончания академии.

Учение можно было считать законченным. Начиналась служба.

 

Глава II. В Туркестане

Двадцатого мая 1868 г. Скобелев был произведен в штаб-ротмистры, 19 ноября того же года причислен к Генеральному штабу с назначением в штаб Туркестанского военного округа. Перед молодым офицером открывалась широкая дорога вверх по служебной лестнице. Полный энергии, избытка сил, честолюбивых надежд, Скобелев жаждал деятельности, которая дала бы ему возможность проявить свои способности, в существовании которых он не сомневался. Но будем справедливы: Скобелева вовсе не привлекало повышение в чинах само по себе, любыми средствами, чего добивались многие так называемые военные, никогда не нюхавшие пороху, старавшиеся быть поближе к царскому двору или к важным канцеляриям и успешно совершавшие там свою карьеру. При связях Скобелева он легко мог бы пойти по этому пути. Но такой путь ему претил, и таких «военных» он всегда глубоко презирал. Не привлекала его и честная, но небоевая, мирная карьера, например в министерстве, штабах, даже на ученом поприще, несмотря на его любовь к наукам. Он был человеком инициативы и действия, причем практического, а точнее — боевого действия. В этом заключалось его настоящее, неподдельно искреннее призвание, что впоследствии снискало ему, по крайней мере у многих поклонников, не лишенное пафоса название поэта и рыцаря войны.

В декабре 1868 г. Скобелев прибыл в Туркестан. Сначала ему было поручено руководство работой съемочной партии в районе Самарканда, затем, весь 1869 год, он участвовал в действиях на бухарской границе войск генерала А.К.Абрамова, храброго и деятельного воина, из простого штабс-капитана выросшего в начальника Зеравшанского округа. Служба у такого начальника стала для молодого офицера превосходной школой.

Командуя казачьей сотней, тренируя ее в стрельбе и джигитовке, Скобелев в короткий срок превратил казаков в лихих наездников, а сотню — в сплоченное, полюбившее своего командира подразделение. Современники, например генерал В.Д.Дандевиль, оставили описания методов Скобелева. Одним из них было преодоление местных садовых стенок. Эти ограды делались из глиняных комьев, сложенных на краю неглубокого, но широкого рва, откуда бралась и глина. Такая стенка имела до 2,5 аршина в высоту (аршин — 71,12 см), суживаясь кверху, она образовывала тонкий гребень, обсаженный сухим колючим кустарником. Для ее преодоления следовало во рву ударом нагайки поднять коня на дыбы, чтобы он копытами обрушил верхнюю часть стенки. После нескольких новых ударов нагайкой высота стены уменьшалась и лошадь оказывалась лежащей брюхом в провале стены, отчаянно брыкаясь и продолжая уменьшать ее высоту копытами и своей тяжестью. Еще нагайка — и стенка позади. Другим средством боевой выучки была переправа кавалерии через реки вплавь. Не раз сотня Скобелева переплывала Сыр-Дарью. Все обучение Скобелев вел личным примером. Это — характернейшая особенность его искусства обучения и, как увидим дальше, вождения войск.

Но служба в Туркестане на этом этапе у Скобелева не сложилась. Причиной была история, на которой нам придется подробно остановиться. В литературе дается несколько ее описаний. Первое состоит в следующем. Возвратившись весной 1869 г. с небольшим отрядом после выполнения боевого задания, Скобелев доложил о поражении, нанесенном им шайке бухарских разбойников. Но один из его казаков со своей стороны доложил, что «офицер сочинил от начала до конца всю историю о разбойниках». Потом выяснилось, что казак имел повод к личной мести. Однажды, погорячившись, Скобелев позволил себе то, чего впоследствии никогда не позволял и за что сурово взыскивал с подчиненных, — ударил казака. Он, правда, тотчас же устыдился своего поступка и, когда появился удобный случай, представил казака к производству в урядники. Но тот все же затаил злобу и отомстил командиру. Начальство и многие офицеры поверили не Скобелеву, а казаку. Такую же позицию занял художник В.В.Верещагин, в изложении которого мы и передаем эту версию. Его знакомство со Скобелевым произошло в Ташкенте, в единственном тогда в городе ресторане. До этого знакомства Верещагин ничего не знал ни о М.Д.Скобелеве, ни о его отце, но был весьма наслышан про деда — однорукого генерала. Вот как описывает художник это знакомство: «Некто Жирарде, очень милый француз, учивший детей тогдашнего генерал-губернатора Кауфмана, подвел ко мне юного, стройного гусарского штаб-ротмистра. — Позвольте вам представить моего бывшего воспитанника Скобелева. — Я пожал руку офицерика, почтительно поклонившегося… Фигура юного Скобелева была так привлекательна, что нельзя было отнестись к нему без симпатии, несмотря на то, что история, висевшая тогда на его шее, была самого некрасивого свойства. Дело в том, что, возвратившись из рекогносцировки по бухарской границе, он донес о множестве разбитых, преследованных и побитых разбойников, которых в действительности не существовало, как оказалось, и которые им были просто сочинены для реляции».

Привлекая воспоминания В.В.Верещагина, биограф Скобелева М.М.Филиппов справедливо отмечал, что они имеют большую ценность, когда художник сообщает то, чему сам был свидетелем. В том же, что он сам не наблюдал, он склонен был домысливать или доверять чужим рассказам, да и суждения его не лишены некоторой легковесности. «Неглубокий наблюдатель», справедливо охарактеризовал В.В.Верещагина и Н.Н.Кнорринг, автор самого полного исследования о Скобелеве. В данном случае Верещагин, несомненно, опирается на слухи, другого источника у него не было. Некоторые офицеры, по его словам, открыто обвиняли Скобелева в неправде, он же в запальчивости осуждал всех, кто верил не ему, а подчиненному ему лицу низшего звания. С двумя ссора дошла до дуэли. Рассказывая об этом, Верещагин вновь становится на сторону противников Скобелева, но добавляет, что он просил офицеров «пощадить малого», как он снисходительно именовал 27-летнего капитана. Однако заступничества не понадобилось. Во время дуэли Скобелев блеснул лучшими своими качествами — храбростью, соединенной с хладнокровием. Один из противников, отдавая должное его поведению, пожал ему руку, другой был опасно ранен Скобелевым. Рассказывая эту историю и отмечая сомнительный характер некоторых сообщаемых Верещагиным деталей, биографы указывали, что, как всегда, когда рассказчик основывается на слухах, вымысел здесь сочетается с элементами истины. Когда в результате дуэли дело получило совсем скандальную огласку, генерал-губернатор решил, что пришло время вмешаться. Он собрал офицеров в большом зале своей резиденции и публично разнес Скобелева.

Совсем по-другому инцидент выглядит в работе М.И.Полянского, излагающего его с военной точностью и привлекающего документы. Бухарский эмир просил у генерала Абрамова помощи от шайки разбойников, с которыми он не мог справиться (это — исторически достоверный факт). Скобелев с сотней прибыл к границе, где принял еще одну сотню, находившуюся под началом корнета Г., посланного в Туркестан «на исправление». Силами этого сводного отряда Скобелев ночью окружил и перебил шайку. Об этом ночном деле Кауфман официально доносил, и его описание было опубликовано в «Русском инвалиде», так что, как подчеркивал Полянский, версию Верещагина о сочинении Скобелевым эпизода с разбойниками следует считать несостоятельной. Но через несколько дней генерал Абрамов к общему удивлению известил о назначении формального следствия о ночном бое по просьбе Скобелева, о котором пошли слухи как о струсившем в бою. Председателем комиссии Кауфман назначил всеми уважаемого полковника. Следствие выяснило полную неосновательность обвинений Скобелева. Полковник дознался и до источника слухов. Их распространителями оказались корнет Г., недовольный, очевидно, что командование отрядом было поручено не ему, а Скобелеву, и подполковник П., в деле не бывший. Собрав офицеров, Кауфман информировал о результатах следствия и объявил, что считает дело оконченным, а распространителей слухов — виновными перед товарищем. Но Скобелеву было мало официального оправдания, ему была важна и частная, товарищеская сторона дела, и он потребовал от двух офицеров признания клеветнического характера пущенного ими слуха. Те отказались. Последовала дуэль. Ее описания у Полянского и у М.М.Филиппова совпадают.

Еще одно, близкое к содержащемуся у Полянского, освещение инцидента дает Е.Толбухов в обстоятельном исследовании службы Скобелева в Туркестане, основанном на значительном документальном материале и опубликованном в трех номерах «Исторического вестника» за 1916 год. Он, кстати, расшифровывает имя корнета Г. (подполковника П. мне установить не удалось). Да вот еще интересно: корнет Г. назван полным именем уже в 1882 г. в посвященном Скобелеву некрологе бывшего к нему близким офицера П.Пашино. Вырезка из этой газеты находится в ЦГАЛИ. Но этот материал прошел, по-видимому, незамеченным. До Е.Толбухова все писавшие о Скобелеве сознательно или по незнанию указывали только начальную букву.

Как в свое время на Кавказ, так теперь в Среднюю Азию приезжали знакомые между собой столичные гвардейцы в поисках чинов и наград или высланные сюда за разного рода провинности, в основном амурного характера. Таким был молодой корнет Герштенцвейг, слишком увлеченный французской актрисой, на которой он хотел жениться, и для предотвращения этого легкомысленного шага высланный в Туркестан по просьбе матери. Хотя местные армейцы были не очень дружелюбны к приезжим столичным офицерам, видя в них карьеристов, Герштенцвейг, прибывший несколько раньше Скобелева, быстро завоевал всеобщую симпатию добротой души, бесшабашной удалью и товарищескими чувствами по отношению к окружающим. Его любили и жалели, так как, не забывая свою француженку, он искал утешения в вине. К Скобелеву относились иначе, что вполне объяснялось контрастом между ним и окружавшими его храбрыми, но простыми армейскими офицерами. Блестящий генштабист, высокообразованный, полиглот, с аристократическими манерами и придворными связями, Скобелев поневоле вызывал отчуждение, а его постоянное стремление выделиться рождало еще ревность и зависть. С Герштенцвейгом же у него были искренние приятельские отношения.

Во время одной из экспедиций генерал Абрамов выделил небольшой отряд под командованием Герштенцвейга, в составе которого был и Скобелев. По возвращении отряда в Самарканд пошли слухи, что Герштенцвейг дрался храбро, а Скобелев струсил и чуть ли не уклонился от участия в стычке. Но одновременно стала циркулировать и другая версия: пьяный Герштенцвейг налетел на племя мирных кочевников, Скобелев же, трезвый и спокойный, заметив ошибку, хотел удержать приятеля, а когда это не удалось, не пошел за ним. Офицер, отправившийся в Ташкент с докладом генерал-губернатору, жалея Герштенцвейга, умолчал об этой второй версии, но не удержался, чтобы не сообщить о «трусости Скобелева». Узнавший об этом Жирарде немедленно сигнализировал своему воспитаннику, что его чести грозит опасность. Скобелев примчался в Ташкент и потребовал от Герштенцвейга оглашения истины. Герштенцвейг отказался, ссылаясь на свое состояние и плохую память. Вызвав его на дуэль, Скобелев ранил его в ногу. Через год Герштенцвейг умер от чахотки или от вина, но недруги Скобелева приписали смерть своего любимца полученной им ране. Расположенный к Скобелеву Кауфман считал вредным для него самого защищать его своей властью, и Скобелев покинул Туркестан.

Совокупность материалов дает достаточно полное и, несмотря на некоторые противоречия, в основных чертах ясное представление о всей истории. Дополнительный свет на нее проливает не известный авторам цитированных исследований строгий документ, опубликованный только в 1950 г. Это «Дневник» Д.А.Милютина, военного министра в правительстве Александра II, известного деятеля реформ и пореформенной эпохи. В ответ на запрос Милютина о качествах и службе Скобелева Кауфман в письме от 30 сентября 1870 г. сообщал: «Скобелев весьма исполнителен и усерден; берется за дело с увлечением, энергически, но не в такой же степени «преследователей». Призвание его — полевая служба в войсках; он имеет много данных к успеху в этом роде деятельности; в административной же должности едва ли долго выдержит. Вообще, человек способный, но не довольно еще аккуратен. Непомерное честолюбие, желание выскочить, отличиться от других побуждают его смотреть снисходительно на средства. Он подорвал доверие мое к нему неправдою, которую даже похваляется. Товарищи ненавидят его; у него одна история за другою, и в историях этих он был неправ. Про него распустили слух, что он трус; но это неправда. Последствие этого слуха было то, что Скобелев выдержал дуэль с двумя офицерами, одну за другою, и готов был продолжать с другими, если б не был остановлен».

Как видно, информация Кауфмана в главных чертах подтверждает выводы исследований Полянского и Толбухова. В то же время Кауфман говорит и о какой-то неправде Скобелева. Что именно он имел в виду, сказать с полной уверенностью нельзя, но, поскольку Скобелев, по его словам, этой неправдой даже похвалялся, можно предположить, что Кауфман подразумевал преувеличение им своих заслуг в разгроме разбойников. Из письма также следует, что Кауфман верно понял многие черты характера Скобелева.

Столь подробный разбор инцидента может показаться излишним. В действительности же он очень важен как для понимания характера Скобелева и его дальнейшего жизненного пути, так и для того, чтобы проследить формирование его военной этики. В.В.Верещагин, явно критически относившийся к молодому Скобелеву, в своих воспоминаниях доказывал, что когда они познакомились в 1870 г., Скобелев был человеком, лишенным твердых правил и понятий о военной честности, а затем в течение нескольких лет развил в себе эти качества самостоятельно. Вряд ли правильно в оценке личности Скобелева принимать такие крайние мнения. Он был в те годы молодым человеком, еще далеким от нравственного совершенства, и, конечно, в нем отнюдь еще не преобладало преклонение перед идеалом долга. В этом отношении он не мог сильно отличаться от большинства окружавших его молодых людей. Приходится признать, что честолюбие Скобелева тех лет, стремление отличиться проявлялись в нем настолько очевидно, что подавляли щепетильное отношение к представляемой по службе информации, уважение к сослуживцам, скромность и т. п. С другой стороны, рассмотрение инцидента показывает, с какой ревностью, завистью, интригами он встретился в самом начале своей службы. Его способности заявляли о себе слишком явно, и это было невыносимо для тех, кто был этих способностей лишен, но хотел, тем не менее, добиться славы и чинов. Нельзя не согласиться со следующим выводом М.И.Полянского: «Пожалуй, все видели, что молодой Скобелев желает сделать карьеру в Туркестанском крае, но как же не понять, что всякая карьера может быть зазорна только тогда, когда делающий ее не достоин повышений, не заслужил их ничем особенным, получил их по протекции? Что можно было сказать против начинающейся карьеры Скобелева, который в каждом своем подвиге, в каждом труде делал в десять раз больше иных, получавших те же повышения, те же награды?» Но, как бы то ни было, Скобелев получил хороший урок. Хотя все происшедшее отрицательно отразилось на его начинавшейся карьере, урок пошел на пользу.

До ноября 1870 г. Скобелев продолжал командовать 9-й Сибирской казачьей сотней. В этот период он провел смелую операцию по преследованию и пленению двух шахрисябских беков, отложившихся от бухарского эмира и грабивших соседний Зеравшанский округ, расположенный в пределах генерал-губернаторства. В декабре 1870 г. Скобелев получил назначение на Кавказ, но и там долго не задержался и был переведен в Закаспийский край, где ему была подчинена кавалерия отряда полковника Н.Г.Столетова, основателя Красноводска и будущего героя русско-турецкой войны (но там роли переменятся: Столетов будет под командой Скобелева).

В Закаспийском крае у Скобелева произошла новая «история». Побуждаемый жаждой подвигов, он 13–22 мая самовольно произвел скрытую рекогносцировку Саракамыша хивинского. С шестью всадниками он совершил через пустыню пробег в 410 верст. Сама по себе эта рекогносцировка, сопровождавшаяся съемкой местности и приобретением другой важной информации, должна была с полным основанием рассматриваться как подвиг и полезное для Кавказского штаба дело. Описание местности и результаты съемки были даже опубликованы в таком ученом органе, как «Известия Императорского Русского Географического Общества» в 1872 году. Но начальство посмотрело на действия Скобелева совсем по-другому. Поскольку они не планировались штабом и противоречили его расчетам, поступок Скобелева был оценен как нарушение служебной субординации и воинской дисциплины. Формальные основания для этого действительно были. Следствием конфликта была высылка Скобелева из Закаспийского края в Петербург. Скобелев метался, искал и не находил себя, своего места и поведения. Повседневная служба давалась ему с трудом, не удовлетворяла его. Молодость, а главное, сама его натура, бьющая через край энергия и инициатива требовали боевой жизни, без которой он не чувствовал себя способным проявить свои силы и дарования. Вместе с тем, как верно подметили биографы, уже в эти годы, в частности в саракамышской рекогсноцировке, обнаружилась склонность Скобелева к разведкам и рекогносцировкам, которая перерастет в один из основных принципов его своеобразного военного искусства. Четко определилась и сочетавшаяся с ней потребность в доскональном изучении местности.

К первому пребыванию Скобелева в Туркестане относится важная страница его жизни, не отмеченная никем из биографов, так как она стала известной только после опубликования дневника Д.А.Милютина. Речь идет о его попытке принять участие во франко-прусской войне. Поскольку это была не русская, а иностранная война, участвовать в ней русскому офицеру можно было только в частном порядке, как добровольцу, волонтеру. На чьей стороне воевать? Как ни странно это может показаться для Скобелева, известного впоследствии своими резко антигерманскими настроениями, он хотел воевать на стороне Пруссии. Но понять это нетрудно. Пруссия, как и другие германские государства, в те годы еще традиционно считалась другом России. Тогда можно было только догадываться, как изменится политика Германии после образования Германской империи. Иное дело — Франция. Вместе с Англией она была противником России в Крымской войне 1853–1856 гг. и являлась одним из гарантов Парижского мирного договора 1856 г. Когда начиналась франко-прусская война, еще сохраняла силу статья этого договора, запрещавшая России содержать военный флот и укрепления на Черном море. Кроме того, в России еще свежи были воспоминания о конфликте 1863 г., когда Англия и Франция, используя как предлог польское восстание, пытались оказать давление на Россию. К ним присоединилась и Австрия, поддержавшая, правда довольно вяло, требования этих держав, в действительности нисколько не интересовавшихся судьбой Польши. Хотя дело тогда не вышло за рамки дипломатии, ограничившись многочисленными нотами, общественное мнение в России было сильно возбуждено. В дальнейшем, до 1870 г., русско-французские отношения оставались прохладными, а в отношениях с Пруссией дипломатия Наполеона III потерпела ряд крупных неудач. Заносчивая и плохо обдуманная политика Наполеона помогла Бисмарку не только найти повод к войне, но и представить Францию нападающей стороной. Такая международная обстановка вполне объясняет решение Скобелева сражаться на стороне Пруссии против Франции.

Чтобы добиться разрешения соответствующих высоких инстанций, он приехал в Петербург и пустил в ход все семейные связи. В своем дневнике Милютин писал: «Скобелев тогда же, в октябре 1870 г., узнав о начавшейся войне между Пруссией и Францией, рвался принять в ней участие и уехал из Туркестанского края. Я был тогда атакован со всех сторон, и матерью Скобелева, и сестрой ее графиней Е.Н. Адлерберг, и самим графом Александром Владимировичем, просившими о командировании пылкого ротмистра в прусскую армию. Но ходатайства не могли быть удовлетворены; Скобелев вернулся в Туркестанский край…»

С конца июля 1871 г. в службе Скобелева наступила пауза в виде долгого, многомесячного отпуска. 25 апреля 1872 г. он был прикомандирован к Главному штабу, где принимал участие в работе Военно-Ученого комитета, а 5 июля был назначен старшим адъютантом штаба 22-й пехотной дивизии в Новгороде с переводом в Генеральный штаб капитаном. Опыт военно-научной и штабной работы способствовал расширению кругозора Скобелева, повышению его профессионального уровня, помогал ему выработать такие качества, как система и аккуратность. Урок, полученный в Средней Азии, заставил его, как человека волевого и целеустремленного, заняться воспитанием более строгого отношения к себе, хотя и сейчас еще давали себя знать такие его свойства, как несдержанность (проявившаяся, в частности, в столкновении с его начальником Левицким) и недостаточное понимание служебной ответственности.

30 августа 1872 г. Скобелев был произведен в подполковники с переводом в штаб Московского военного округа. Быстрая карьера, может заметить читатель. Да, придворные связи работали, отрицать это не приходится. Но, еще не начав службы на новом месте, Скобелев был прикомандирован для командования батальоном к 74-му пехотному Ставропольскому полку, квартировавшему в районе Майкопа, в станице Крымской. Это был славный полк, с большими боевыми традициями кавказской войны и с созданным долгим участием в этой трудной и специфической войне особым молодецким духом, с развитым чувством военного товарищества. Полк приумножил свою славу подвигами в войне 1877–1878 гг. и в Ахал-Текинской экспедиции. Третьему батальону полка, которым командовал Скобелев на Кавказе, за отличия в этой последней кампании были пожалованы Георгиевские серебряные трубы.

В 1873 г. Скобелев узнал о подготовке похода на Хиву и загорелся принять в нем участие. Добиваясь назначения, он говорил товарищам: «Или меня убьют, или вернусь генералом».

Кратко напомним основные этапы русского продвижения в Средней Азии. Ко времени описываемых событий Казахстан, кроме его южной части, добровольно присоединившись к России, составлял территорию империи. После взятия летом 1853 г. кокандской крепости на Сыр-Дарье Ак-Мечети вдоль Сыр-Дарьи была создана система крепостей, получившая название Сыр-Дарьинской военной линии. В 1854 г. было основано укрепление Верное (впоследствии город Верный, ныне Алма-Ата), и от Верного до Семипалатинска была построена Сибирская военная линия. Для соединения обеих линий нужно было присоединить лежавшее между ними Кокандское ханство. Но Крымская война и реформы отодвинули исполнение этого плана на Шлет.

Неудачи Крымской войны сильно поколебали положение России на Востоке, в том числе в Средней Азии. Усилили свои происки англичане и турецкие агенты, с территории среднеазиатских ханств участились нападения на русские крепости и караваны. Ханская верхушка Бухары, Хивы и Коканда готовила совместное выступление против России. Все эти обстоятельства требовали от русского правительства срочных мер к укреплению и расширению своего влияния в Средней Азии. В 1858 г. в Хиву и Бухару была направлена миссия полковника Н.П.Игнатьева (дипломата, будущего министра внутренних дел), но решительных результатов не добилась, прежде всего из-за враждебности Хивы.

После Крымской войны и реформ, подавления польского восстания и завершения покорения Кавказа Россия получила условия для более активной политики в Средней Азии. Развивавшийся русский капитализм, нуждавшийся в новых рынках и в сырьевой базе для хлопчатобумажной промышленности, и интересы укрепления позиций самодержавия побуждали правительство к решительным действиям. В 1864–1865 гг., наступая на Коканд, генерал М.Г.Черняев взял штурмом Чимкент и затем Ташкент, после чего часть территории ханства с Ташкентом отошла к России. В 1866–1868 гг. был разбит бухарский эмир, и часть территории эмирата также была присоединена к России. Из земель Коканда, Бухары и Южного Казахстана в 1867 г. было образовано Туркестанское генерал-губернаторство. Генерал-губернатором назначили выдающегося администратора и дельного боевого генерала К.П.Кауфмана. Подталкиваемый английскими агентами, эмир объявил России джихад, но был вновь разбит. Согласно договорам 1868 г., занятые войсками земли отходили к России и оба хана признавали ее протекторат.

Русское продвижение не на шутку испугало Англию. В 1865 г. английское правительство попыталось заставить Россию отказаться от дальнейшей активности в Азии, но встретило твердый отпор. Конфликт был разрешен в 1873 г. с помощью компромисса: Россия признавала сферой английского влияния территории, лежавшие к югу, а Англия отказывалась от притязаний на Хиву.

Еще год назад, во время пребывания Кауфмана в Петербурге, Александр II сказал ему: «Возьми мне, Константин Петрович, Хиву.» В 1873 г. было принято решение о походе. Чтобы участвовать в нем, Скобелев добился (кстати, незаконно) годового отпуска. Узнав, что вопрос об отпуске решен, он у знамени своего батальона торжественно произнес: «Клянусь этим знаменем, что если буду жив, то через год я буду стоять на этом месте с Георгиевским крестом». И действительно, ровно через год командир Ставропольского полка генерал Шак услышал на своей квартире звуки исполнявшегося на рояле его любимого Даргинского марша. Это был Скобелев с крестом.

Еще в августе 1873 г., во время службы в Тифлисе, Скобелев представил в штаб Кавказского военного округа записку с планом занятия Хивы. После гибели отряда Бековича-Черкасского и неудачи посланной Николаем I экспедиции Перовского, потерявшей много людей от снежных буранов и не достигшей цели, Хива решила, что она неприступна. В ханстве процветало рабовладение, немало было и русских рабов, добытых путем разбойничьих набегов. Неудачи экспедиций, обусловленные трудностями пути, связывали с могуществом хана, которое на самом деле оказалось весьма незначительным.

В своей записке Скобелев писал, что с населением Коканда уже достигается искренняя дружба. Того же можно достигнуть и с Хивой, хотя сторонники военного решения вопроса считают, что иначе нельзя добиться спокойствия в Арало-Каспийской степи и обеспечить Орско-Казалинский тракт. Но после поездки через Иргиз осенью 1870 г., продолжал Скобелев, он пришел к выводу, что набеги и грабежи совершают также кочевники, кочующие в русских пределах. Чтобы их парализовать, он предлагал построить цепь укреплений от Эмбы до Аральского моря. Для обеспечения дружественной позиции Хивы он считал необходимым занять на правом берегу Аму-Дарьи Шурахан и хорошо бы урочище Дау-Кара, находящееся на большом караванном пути из форта № 1 в Хиву. Если же Хива не проявит склонности к дружбе, то при этих опорных пунктах «достаточно нескольких дней и нескольких рот, чтобы ее занять почти без возможности неуспеха». Скобелев подчеркивал необходимость изучения страны и путей к столице ханства, а от нее — к Каспийскому морю. Записка содержит детальный расчет сил отряда, если дело дойдет до завоевания ханства, политические расчеты. В заключение Скобелев предлагал для изучения страны направить его в Хиву с купеческим караваном под видом приказчика.

Как видно из записки, Скобелев предлагал меры для того, чтобы добиться дружественной позиции Хивы по отношению к России и лишь при конфликтной ситуации считал необходимым занять ее. Снова обращает на себя внимание и склонность его к тщательному изучению местности, на которой предвидятся военные действия, желание все видеть своими глазами, для чего он хотел провести личную разведку путей в страну и самой столицы. Хотя записке в свое время не придали значения, через два года все было осуществлено так, как предлагал Скобелев. «Шурахан стал Петро-Александровским», — писал он в 1882 г.

Поход под общим командованием К.П.Кауфмана начался в апреле движением трех отрядов с трех сторон — со стороны Каспия, из Оренбурга и Туркестана, с расчетом, чтобы хоть один достиг цели, в лучшем же случае планировалось соединение всех отрядов под Хивой. Самым большим был туркестанский отряд, который вел Кауфман. Поскольку здесь еще жива была память о Герштенцвейге, Скобелев прикомандировался к кавказскому отряду, выступавшему двумя колоннами: из Красноводска — колонна полковника Маркозова, из Мангышлака — полковника Ломакина. Скобелев состоял в этой последней.

Необычайно трудным оказался переход. Подробный рассказ Скобелева о сопровождавших поход нечеловеческих лишениях, вызванных безводьем и жарой, был позже, уже после турецкой войны, записан с его слов П.А.Дукмасовым, его верным ординарцем, и в 1895 г. опубликован под названием «Со Скобелевым в огне. Воспоминания П.Дукмасова».

Маркозов не смог преодолеть пустыню и повернул назад. Ломакин 2 мая привел свой отряд в Кизил-Агир, откуда оставался один переход до хивинской границы. Созванный им военный совет решил выслать к озеру Айбугир небольшой авангард под командованием Скобелева, который немедленно двинулся вперед. 5 мая произошла первая схватка авангарда с крупным отрядом, сопровождавшим шедший в Хиву караван. В коротком бою несколько человек из конвойного отряда были убиты, русские понесли потери ранеными, ранен был и Скобелев. Авангард захватил 180 верблюдов и 800 пудов хлеба. Достигнув оазиса, авангард соединился с частью сил генерала Веревкина, возглавлявшего оренбургский отряд, затем произошло соединение всех сил оренбургского отряда с колонной Ломакина. Принявший общее командование Веревкин снова поручил Скобелеву авангард, а 26 мая послал его на рекогносцировку самой столицы. Выполняя задание, Скобелев успешно провел несколько крупных боев с численно превосходящим противником и обстрелял город огнем артиллерии и пехоты. 28 мая под Хивой соединились все три отряда.

Обстановка, сложившаяся в городе, дала впоследствии новый повод к нападкам на Скобелева. В стенах Хивы вместе с ее жителями заперлась большая группа воинственных и непокорных туркмен, не подчинявшихся распоряжениям хана. Русским это, конечно, не было известно. Видя бесполезность сопротивления, хан заявил о капитуляции. Но в это время, согласно версии критиков Скобелева, на противоположном конце города раздались ружейные залпы и крики «Ура». Виноваты были Скобелев, жаждавший боя и желавший взять город штурмом, и так же воинственно настроенный молодой и пылкий граф Шувалов. Кауфман (находившийся еще в 15 верстах от города) был «поражен и возмущен». Получалось, что Скобелев пошел на штурм города, уже отдавшего себя в руки победителей.

Но обвинения Скобелева перекрываются рядом свидетельств, говорящих в его пользу. Наиболее авторитетное — описание похода по официальным источникам, опубликованное в том же 1873 г., когда Скобелев еще не был известен ничем особенным, но которое, тем не менее, его уже неоднократно упоминает, отмечая его храбрость и инициативу. Из мемуарных работ заслуживает внимания свидетельство сопровождавшего армию американского корреспондента Мак-Гахана, сама профессия которого обязывает к объективности и точности. Его книга была издана в России всего через два года после описанных в ней событий, когда еще живы были все их участники, и не вызвала протестов и опровержений. Вот как развивались события в изложении этих источников, сверенных с другими материалами.

В самом начале боевых действий под стенами города был ранен генерал Веревкин, командовавший всеми осаждавшими войсками. Команду он сдал полковнику Саранчеву. По приказанию Саранчева была начата бомбардировка города, которой руководил Скобелев. В ответ хан предложил капитуляцию. Едва бомбардировка была остановлена, как из города возобновилась стрельба, и Скобелев вновь открыл огонь артиллерии. Снова явился посланец хана, заявляя от его имени о готовности капитулировать, чему препятствуют туркмены (впоследствии выяснилось, что хан говорил правду, он действительно не имел никакой власти над туркменами, и вообще в городе царило безначалие). Но на этот раз его заверения восприняли как надувательство, и огонь по городу был продолжен. Тогда хан послал письмо Кауфману, бывшему в полупереходе от города, с просьбой прекратить бомбардировку и принять капитуляцию. Кауфман направил войскам письменный приказ остановить огонь, а в письме хану предложил ему утром следующего дня выехать из города для оформления капитуляции. Когда все уже, казалось, было решено, из города вновь донеслась стрельба. Это туркмены, разъяренные сдачей города, решили продолжать борьбу. С разрешения Веревки-на Скобелев, Шувалов, есаул Имеретинский и окружавшие их молодые офицеры обстреляли укрепления, выломали ворота и, увлекая за собой солдат, ворвались в город. Бой был прекращен по приказу Кауфмана, мирно вступавшего в город с противоположной стороны. Встречавшие его сановники заявили, что хан, не справляясь с положением, выехал из города и бой, вопреки воле населения и его собственной, самовольно вели туркмены и другие зачинщики сопротивления, провозгласившие ханом его брата, наркомана, старца за 70 лет. Так закончился «один из достопамятнейших и славнейших походов, когда-либо предпринятых в обширных и пустынных степях Средней Азии». Сравнивая его с экспедициями англичан в Абиссинии и французов в Алжире, нельзя не воздать должного русским войскам, для которых при умелом руководстве «нет ничего невозможного», — справедливо заключало официальное описание.

В городе русские обнаружили невольничий рынок, где торговали, между другими, и русскими рабами. По словам Мак-Гахана, их численность доходила до двух тысяч. Во время экспедиции Перовского большая их часть была освобождена и выслана в Оренбург. Хан обязался впредь не допускать торговли русскими пленными. Этот пункт содержался и в новом договоре 1858 г. Несмотря на эти обязательства, торговля русскими невольниками продолжалась. «Как персияне, так и все другие рабы с безумным восторгом приветствовали приближение русских, зная, что занятие русскими какого бы то ни было пункта в Центральной Азии сопровождалось немедленным освобождением рабов», — свидетельствовал американец в книге «Военные действия на Оксусе и падение Хивы».

Хивинский поход стал определенным этапом в развитии природного военного таланта Скобелева. В течение всего похода он проявлял не только отвагу, но и предусмотрительность, распорядительность, энергию, внимательно вникал в организацию, материальную часть, маршрут, широко и уже умело использовал моральный фактор воздействия на солдат. Добиваясь точного знания местности и ясности ориентировки, он заблаговременно разведывал колодцы, дважды, опережая отряд, захватывал их и удерживал до подхода своих сил. Что же касается лавров, то при его подчиненной должности за ним могли признать лишь определенные заслуги, но не какую-либо роль единоличного характера, тем более не честь взятия города. В 1896 г. в «Русском архиве» была помещена публикация, в которой доказывалось, что эта честь по праву принадлежит генерал-лейтенанту Н.А.Веревкину, наказному атаману Уральского казачьего войска, а не К.П.Кауфману, хотя он и командовал всеми отрядами. Скобелев же, довольный участием в этом славном походе, с точки зрения личных отличий и наград не был полностью удовлетворен. Кроме того, как мы знаем, он дал клятву вернуться в свой полк с Георгиевским крестом, а заработать крест можно было только подвигом. И Скобелев искал случая совершить подвиг или погибнуть. Случай не замедлил представиться, и Скобелев воспользовался им в полной мере.

Маркозова втихомолку и громко обвиняли в том, что не пройденный его колонной путь все же проходим. Чтобы это проверить, нужно было исследовать пространство, которое колонне оставалось пройти до Хивы, нанести на карту местность, обозначить колодцы и запасы воды в них. Начальники предполагали решить эту задачу с помощью значительного отряда пехоты с кавалерией и артиллерией. Скобелев предложил другой план, вызвавшись выполнить задачу один с несколькими провожатыми. Он исходил из того, что цель требовала от разведчиков быстроты и подвижности, которые были недоступны большому отряду, отягощенному орудиями и обозом. Предприятие очень рискованное, но Скобелев полагался на свою счастливую звезду. С тремя всадниками, два из которых были надежными, давно служившими у него туркменами-проводниками, он, в туркменской одежде, на рассвете 4 августа углубился в пустыню. Его не было до 12 августа. Уже исчезала надежда на его возвращение, когда он, наконец, появился, очень утомленный, но с сообщением, что задание выполнено, представив съемку и описание пройденного пути. За время рекогносцировки он прошел в оба конца 600 верст. Оказалось, что первая часть пути (60 верст до Змукшира и 24 до колодцев Чагыл) проходила по твердой глинистой равнине, идти по ней было удобно и можно было вырыть колодцы. Но на следующем этапе длиной 229 верст было всего три пункта с колодцами, путь проходил по высоким барханам, на которые лошади взбирались с большим трудом, а перевозка артиллерии и грузов была невозможна. Переход в 151 версту был совсем безводным. От колодцев Нефес-Кули, куда группа пришла 7 августа, оставалось 40 верст до колодцев Орта-Кую, не дойдя до которых, Марко-зов повернул обратно. Здесь Скобелев встретил двух пастухов, которые рассказали, что к этим колодцам пришли иомуды, бежавшие из Хивинского оазиса, и текинцы. Между ними произошло побоище. Понеся потери, иомуды завалили колодцы и отошли к своему аулу. Было очевидно, что нет смысла идти к заваленным колодцам с риском встретить многочисленные партии текинцев или иомудов, тем более что невозможность преодоления предстоявшего колонне Маркозова пути была доказана и задача разведки выполнена. Во время разведки Скобелев несколько раз был на волосок от гибели. Спасали находчивость проводников и быстрота коней.

Вернувшись, Скобелев доложил результаты и оправдал, таким образом, возвращение красноводской колонны. Кауфман, тщательно проверив факты, поблагодарил команду и наградил всех Георгиевскими крестами. Кавалерская Георгиевская дума большинством голосов признала Скобелева достойным награждения орденом св. Георгия IV степени по статье 315 статута. «Вы исправили в моих глазах свои прежние ошибки, но уважения моего еще не заслужили», — сказал Скобелеву Кауфман (скоро ему придется снять эту оговорку). Мечта Скобелева сбылась.

Это опасное предприятие, «подвиг смелости», как его назвал Мак-Гахан, совершенный Скобелевым в любимой им области разведок и рекогносцировок, уже рисует образ того Скобелева, которого знала и любила вся Россия: отважного, не признающего никаких преград, презирающего смерть и стремящегося только к победе. Замолчать его заслуги было уже невозможно. О его подвигах говорили войска, им было довольно начальство. Мемуаристы, включая на этот раз и Верещагина, писали о его действиях, не скрывая своего восхищения. Но награда возбудила и старых недоброжелателей, находивших всевозможные изъяны в поведении Скобелева.

В хивинской экспедиции Скобелев близко подружился с Мак-Гаханом. Этот корреспондент впоследствии присутствовал на театрах других войн с участием Скобелева, подробно и правдиво освещал в американской и английской прессе военные события, чем способствовал известности Скобелева в этих странах, особенно в Англии. Во время турецкой войны Мак-Гахан, сопровождая русскую армию, дошел с ней до Константинополя и умер в столице Турции от тифа. Скобелев горько оплакивал безвременную смерть своего друга.

Расположение русского офицера Мак-Гахан завоевал своей смелостью, всегда импонировавшей Скобелеву. Когда войска выступили из Хивы в направлении на Оксус (24 августа), Скобелев задержался в городе, чтобы написать донесение Кауфману. В только что взятой чужой столице с ним находилось всего два человека. До выезда он предложил американцу остаться с ним во дворце хана, чтобы потом вместе двинуться вдогонку ушедшим вперед войскам. Несмотря на риск, журналист согласился. В своей книге он рассказывает об этом эпизоде: «Войска выступили около двух часов и к трем часам скрылись из виду, а полковник Скобелев (ошибка, тогда еще подполковник. — В.М.), его два служителя и я, ничтожный остаток победоносной армии, остались одни среди неприятеля. На другой день, рано утром, мы пустились в путь, чтобы присоединиться к войску. Часа три или четыре мы ехали среди цветущих полей и садов оазиса, встречая по пути узбеков, которые кланялись нам почтительно, но видимо радуясь, что последние русские уезжают. Никто не выказал, однако, ни малейшего поползновения оскорбить нас, и наш отряд в четыре человека ехал так же спокойно, как если бы нас была тысяча».

Следствием похода было заключение с хивинским ханом мирного договора, согласно которому он уступал России земли по правому берегу Аму-Дарьи. Над Хивой фактически устанавливался русский протекторат, на нее накладывалась контрибуция (около 2 млн. рублей), уничтожалось рабство.

Приехав после похода в Петербург, Кауфман на сей раз дал боевой деятельности Скобелева высокую оценку и в споре с одним скептиком высказал твердое убеждение, что «Скобелев себя еще покажет». Последовали новые повышения: 22 февраля 1874 г. Михаил Дмитриевич был произведен в полковники, а 17 апреля назначен флигель-адъютантом. Но в службе его наступила новая пауза: по возращении из Средней Азии он был отчислен из полка и оказался не у дел. В Петербурге ему пришлось довольствоваться весьма скромными назначениями. Некоторое время он служил в должности начальника штаба кавалерийской дивизии, которой командовал его отец, Скобелев-первый. После расформирования дивизии Скобелева-второго причислили к главной квартире, что также не могло его удовлетворить. Томясь бездействием, он взял отпуск и отправился отдохнуть в Париж, а оттуда переехал на юг Франции. Здесь его внимание привлекла происходившая по соседству, в Испании, гражданская война между правительственными войсками и сторонниками принца дона Карлоса, стремившимися посадить на испанский престол этого ретрограда, чтобы восстановить средневековые порядки. Политически Скобелев вовсе не сочувствовал карлистам, но его заинтересовал опыт их горной партизанской войны. Регулярная же испанская армия его не интересовала, да она тогда и не имела ничего, заслуживающего заимствования. Мотив поездки очень характерен для Скобелева: «Мне надо было видеть и знать, что такое народная война и как ею руководить при случае».

Решив изучить опыт карлистов, Скобелев пересек границу и присоединился к ним. Неофициальный и даже негласный характер этой поездки вполне объясняет отсутствие документов об этой странице жизни Скобелева. Ее описания мы не найдем и в биографических работах, даже в работе Н.Н.Кнорринга. Единственный источник — воспоминания о Скобелеве Василия Ивановича Немировича-Данченко, известного в свое время писателя, брата знаменитого театрального деятеля (Владимира Ивановича). Об этом писателе следует попутно заметить, что его воспоминания (вместе с которыми опубликованы несколько важных писем Скобелева) представляют собой один из основных надежных источников как незаменимое свидетельство близкого человека. Немирович-Данченко не преувеличивает и того, что Скобелев был с ним весьма, даже более чем со многими другими, откровенен. Но восторженное отношение писателя к личности Скобелева, его увлечение своим героем, о котором он написал, кстати, и несколько романов, иногда приводит к тому, что рисуемый им портрет становится непохожим на оригинал. Эту слабую сторону его воспоминаний отмечали биографы Скобелева, например М.М.Филиппов, а также другой современник, к свидетельствам которого нам придется не раз обращаться: «…этот искусный рассказчик одарен очень пылким воображением, и в его известных воспоминаниях нередко затемнена самая истина». Но все сказанное не мешало Немировичу-Данченко быть несогласным со Скобелевым по ряду общественно-политических вопросов, о чем он писал без обиняков. Что же касается фактической стороны сообщаемых им сведений, то они заслуживают полного доверия. Во всяком случае, сравнение их с доподлинно нам известными фактами не дает никакого основания в этом сомневаться.

Дело было так. В 1882 г. Немирович-Данченко путешествовал по Италии, и здесь его настигла весть о кончине Скобелева. В вагоне поезда его соседом оказался знакомый со Скобелевым по германским маневрам 1879 г. (о них я еще расскажу) итальянский офицер, который дал русскому писателю адрес приближенного дона Карлоса, испанца, разделявшего с принцем изгнание в Италии. Писатель отправился по указанному адресу и действительно нашел испанца. Это был дон Алоиз Мартинес. Его рассказ о пребывании Скобелева у карлистов очень интересен.

Скобелев приехал из Байонны с рекомендательным письмом от одного из карлистов. Его арестовали на аванпостах, завязали глаза и привели к Алоизу. Михаил Дмитриевич отрекомендовался русским путешественником, отставным полковником. Сразу заявил, что в политическом плане не сочувствует карлистам. На вопрос, зачем он в таком случае приехал, Скобелев отвечал: «Во-первых, я люблю войну, это моя стихия, а во-вторых, нигде в целом мире теперь нет такой гениальной обороны гор, как у вас. По вашим действиям я вижу, что каждый военный должен учиться у вас, как со слабыми силами, сплошь почти состоящими из мужиков, бороться в горах противу дисциплинированной регулярной армии и побеждать ее…» — «А если мы вас не пустим?» — «Я не уеду отсюда!» — «А если вас за ослушание расстреляют?» — «Я военный и смерти не боюсь, только не верю тому, чтобы это могло случиться. Я ваш гость теперь и потому совершенно спокоен», — и он положил на стол револьвер… Нам он очень понравился тогда, а в тот же вечер мы научились и уважать его, рассказывал дон Алоиз.

Далее дон Алоиз рассказал ряд эпизодов из пребывания Скобелева в отряде, подчеркивая такие его черты, как храбрость, находчивость, неутомимость в верховой езде, интерес к партизанской войне в горах. Заимствуя у испанцев их опыт, Скобелев делился своим. «Он нам очень много помог даже, — говорил дон Алоиз. — Оказалось, что ему хорошо известен был способ фортификации в горах… Он у нас учился нашим приемам, а нам сообщал свои. Он первый научил наших топливо носить в горы на себе, по вязанке на человека. Таким образом… мы не страдали там от холода и от недостатка горячей пищи… Меня поражала в нем одна замечательная черта — Скобелев способен был con amore работать как простой солдат». Дон Алоиз подметил и неодолимую, нам уже известную, потребность Скобелева в доскональном изучении местности, жизни и быта окружающего народа и его армии: «Что ему, например, до нашего пиренейского крестьянина?.. А уже в конце второй недели он одарил нас сведениями о быте, знанием мельчайших потребностей испанского солдата. Я уже не говорю о его военной учености. История наших войн была ему известна так, что он не раз вступал в споры с Педро Гарсиа, много писавшим у нас по этому предмету, и как это ни обидно для испанского самолюбия, а нужно сказать правду, Скобелев выходил победителем из таких споров… У нас в отряде он сумел нравственно подчинить себе почти всех…» И еще одно добавлял дон Алоиз: «Он был красив в бою, умел сразу захватить вас, заставлял любоваться собой».

Во всем, что здесь рассказано, в каждой черте этого портрета немедленно и безошибочно узнается Скобелев. Он участвовал и в крупных сражениях этой внутренней испанской войны при Эстелье и Пепо-ди-Мурра. Из Испании он привез, кроме двух диковинных попугаев (что было замечено всеми), массу рабочих материалов, местонахождение которых неизвестно.

Прибыв из отпуска в Петербург, Скобелев в сентябре 1874 г. был командирован в Пермскую губернию для введения в действие нового устава о воинской повинности. Зимой 1874–1875 гг. в его жизни произошло событие, которое рано или поздно случается у большинства нормальных людей, — женитьба. В литературе это событие описывается очень скупо, о жене Скобелева почти ничего не говорится. Это следует объяснить, по-видимому, тем, что, пока она была жива (умерла в 1906 г. в Баден-Бадене), писать о ней считалось неудобным, да у исследователей, далеких от личного общения со Скобелевым и родней его жены, не было и материала. Только М.И.Полянский, близкий к некоторым людям этого круга, сообщает нечто связное. Кое-что добавляет Н.Н.Кнорринг на основании материалов, оказавшихся после 1917 г. за границей.

Молодой полковник, Георгиевский кавалер с флигель-адъютантскими вензелями, связанный родственными узами с высшей петербургской аристократией, к тому же красавец мужчина, Скобелев был завидным женихом. Если к этому добавить богатство семьи, то станет понятно, что от невест не было отбоя, хотя потенциальный жених к браку не стремился. Невестой мать ему выбрала княжну Марию Николаевну Гагарину, племянницу князя Меншикова (очень родовитая связь). Она не была красавицей, но в ней было много привлекательного и она, в отличие от многих великосветских невест, вовсе не охотилась за Скобелевым. За жениха и невесту дело решили родители. Венчание состоялось в январе 1875 г. Вопреки обычаю, молодые супруги не поехали ни в заграничное путешествие, ни в великолепный лифляндский замок жены Обер-Пален с его богатейшим арсеналом средневекового оружия, библиотекой редких книг и другими сокровищами (Скобелев ни разу не посетил этот замок). Время до мая 1875 г. они безвыездно провели в Петербурге, в роскошно отделанной для них квартире на Большой Морской, в аристократическом районе города. Читатель, наверное, ждет описания идиллической жизни молодых супругов, семейного счастья. К сожалению, этого не произошло. Неудача, постигшая Скобелева в создании семейного очага (хотя сам он, как сейчас увидим, смотрел на этот исход без всякого сожаления), в конечном счете очень отрицательно отразилась на его жизни. Но не будем забегать вперед.

Несмотря на окружавшие его блага, Скобелев, как всегда, мечтал о войне и внимательно следил за всем происходившим на границах России. Когда в предвидении новых событий в Туркестане он отправился на эту отдаленную окраину, Мария Николаевна, безгранично любившая мужа, поехала с ним. По достижении Нижнего Новгорода она, не обладавшая крепким здоровьем, следовать дальше без передышки отказалась, настаивая хотя бы на трехдневном отдыхе. Скобелев же требовал немедленного продолжения пути. Размолвка обратилась в ссору. Супруги расстались и больше не встретились. Из Ташкента Скобелев телеграфировал жене с просьбой о приезде, угрожая в противном случае разводом. Мария Николаевна, ссылаясь на расстояние и трудные дороги, ехать отказалась, и развод был осуществлен в 1876 г. Но, судя по всему, это было не формальное расторжение брака, а лишь разъезд. Об этом говорит, например, приводимое Н.Н.Кноррингом письмо Марии Николаевны (из находящегося в Лондоне архива Белосель-ских-Белозерских) с просьбой о разводе, посланное ею Скобелеву в ноябре 1877 г., во время осады Плевны. «Какой смысл теперь в этих разговорах, — писал Скобелев сестре Надежде 29 ноября «Devant Plevna», — когда смерть над нами витает ежеминутно… Я, право, не думаю ни о чем другом, как умереть за веру и отечество и, конечно, нашел бы в себе силу отвернуться в настоящую боевую минуту даже от образа страшно любимой женщины. Но, как ты знаешь, мне до сих пор этого и делать не приходилось», — не без иронии прибавлял Скобелев. Отсюда можно заключить, что Мария Николаевна пыталась заново устроить свою жизнь, но попытка эта осталась неосуществленной. Достоверно известно лишь то, что после разлуки со Скобелевым она вела затворническую жизнь, пережив своего знаменитого супруга почти на 25 лет.

Такова история недолгой семейной жизни Скобелева. Нельзя умолчать, что, вступая в брак, 31-летний полковник далеко еще не созрел для семейной жизни, до понимания святости брачных уз. Даже в день свадьбы поведение его было анекдотическим. После венчания молодых ждали на Английской набережной в доме князя Меншикова, дяди молодой жены. Собрались родственники, приехала Мария Николаевна. Скобелев же исчез. Гости разъехались, так его и не дождавшись. Как смотрел Скобелев в это время на брак, можно представить по воспоминаниям того же Врангеля. «Скобелев, крайне предусмотрительный в делах службы, в частной своей жизни был легкомыслен как ребенок, на все смотрел шутя… я узнал о его женитьбе. На следующий день мы встретились в вагоне по пути в Царское. Я его не видел два года и не узнал. Он удивительно похорошел. Разговорились.

— Что ты делаешь вечером? — спросил он…

— Ничего.

— Поедем к Излеру, потом поужинаем с француженками.

— Да ведь ты, кажется, на днях женился, — вспомнил я.

— Вздор. Это уже ликвидировано. Мы разошлись. Знаешь, что я тебе скажу. Женитьба — ужасная глупость. Человек, который хочет делать дело, жениться не должен.

— Зачем же ты женился?

— А черт его знает, зачем. Впрочем, ведь это ни к чему не обязывает».

Читателю, наверное, хочется знать: а что собой представляла эта княжна как личность?

В том-то и дело, что М.Н.Гагарина была бы для Скобелева вполне подходящей подругой жизни. Она была умна, ровна и уживчива. Скобелев за ее кроткий нрав называл ее чудным ребенком. Ее портрет (насколько мне известно, единственный в литературе) помещен в работе М.И.Полянского. На нас смотрит строго одетая молодая женщина, не красавица, но не лишенная привлекательности, лицо серьезное, взгляд умный, без тени кокетства. К слову, хорошо ездила верхом. После свадьбы молодые супруги совершили верховую прогулку из Петербурга в Царское Село. Исход этого брака объясняется, возможно, еще и тем, что, как ни странно (ниже мы рассмотрим эту его черту), при всех великосветских связях Скобелева его не притягивало аристократическое общество. Княжна Гагарина не покорила его сердце. А позже он серьезно увлекся бедной девушкой, на которой едва не женился.

Весной 1875 г. Скобелев прибыл в Ташкент, в распоряжение штаба Туркестанского военного округа. Это третье, самое продолжительное пребывание в Туркестане принесло Скобелеву боевые успехи, славу и головокружительную карьеру.

Затишье в Туркестане было обманчивым. Опасность взрыва назревала в Коканде, где в 1873–1874 гг. народ уже поднимал восстание. Местный Худояр-хан, жестокий и подлый, задавил население налогами и притеснениями. Предостережения Кауфмана хан игнорировал. Не было ничего удивительного, что против него поднялось новое народное восстание. Начал мятеж его племянник Абдул-Керим, но был разбит и бежал к русским. После консультации с Петербургом Кауфман решил его выдать. Для разрешения этого и некоторых других дипломатических вопросов, а также чтобы убедить хана изменить отношение к народу, Кауфман направил к нему миссию в составе Скобелева, чиновника дипломатического ведомства Вейнберга, говорившего на местных языках, и свиты из 22 казаков и 6 джигитов. После выполнения этой задачи Скобелеву поручалось предлагавшееся им еще раньше щекотливое дело — посещение Кашгарии, находившейся под влиянием враждебной Англии, и демаркация границы. Одновременно он должен был, насколько позволят условия, провести политическую, военную и топографическую разведку страны. То, что Кауфман доверил столь ответственные задания Скобелеву, показывает, насколько высокого мнения он был не только о военных качествах, но и об уме и дипломатических способностях молодого полковника.

Однако выполнение порученной миссии шло далеко не так мирно, как предполагалось. Прибыв 13 июля в Коканд, посланцы Кауфмана 15-го были приняты Худояр-ханом. Вейнберг передал письмо и устно просил хана от имени Кауфмана простить Абдул-Керима. Хан удовлетворил просьбу Ярым-падишаха (полцаря). Скобелеву он разрешил поездку по ханству (для съемок), но предупредил, что это опасно, так как его противники поднимают на восстание кочевников.

Восстание возглавлял мулла, принявший имя Пулат-бека. Высланный против него отряд под командованием видного кокандского сановника Абдурахмана Автобачи изменил хану и примкнул к восставшим. Старший сын Худояра Наср-эд-дин провозгласил себя ханом и успешно завоевывал страну. Брат, правитель Маргелана, также присоединился к восстанию. Напуганный Худояр обратился за помощью к Кауфману, но джигита с письмом перехватили повстанцы, которые уже шли на столицу. Трудность положения Скобелева заключалась в том, что хотя судьба Худояра как правителя была уже решена, он был признан русским царем, и послы также обязаны были его признавать и не входить в сношения с восставшими. А Скобелев, если не сочувствовал, то понимал возмущение и гнев измученного народа.

Накануне отъезда, назначенного на 22 июля, Худояра покинули его джигиты и больше половины 4-тысячной охраны со вторым сыном Мухамед-Амином. К миссии присоединились девять русских торговцев с прислугой, после чего общая численность русских составила 30 человек. Не желая двигаться закоулками, Скобелев пошел к ханскому дворцу через центр, сквозь озлобленную толпу. Переход потребовал большой выдержки, так как из толпы не раз делались попытки вызвать инцидент. Соединившись с ханом и его войском, двинулись в путь, но войско изменило хану и ушло. Скобелев остался один с маленьким отрядом. Помог бежавший из кокандского плена сибирский казак, который повел отряд садами. Во время часового перехода отряду пришлось отбивать непрерывные кавалерийские атаки, а потом он попал и под артиллерийский огонь. Скобелев был все время в арьергарде. Догнав хана, дальше пошли вместе, но и теперь ханская охрана таяла по пути. Тридцать шесть часов продолжался этот переход, из них шесть часов — с непрерывными боями. Когда, наконец, дошли до пограничной кокандской крепости Махрам, Вейнберг объявил Худояру, что считает задачу миссии оконченной: она была послана к государю Коканда и не оставляла его до границы ханства, теперь русские уходят. Хан отвечал, что в Махраме он не останется и хочет искать убежища в генерал-губернаторстве. Вместе с русскими он продолжал путь до Ходжента и отсюда благодарил Кауфмана за спасение. По ходатайству Кауфмана приказом по войскам Туркестанского военного округа Скобелев был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость».

Новый хан Наср-эд-дин и лидер повстанцев Абдурахман Автобачи прислали к Кауфману посольство с заверениями дружбы, но едва послы уехали, кокандцы вторглись в пределы генерал-губернаторства, начав резню и грабежи. Социальное движение, направленное против ханского деспотизма, явно принимало окраску религиозной нетерпимости, антирусский характер. Это было результатом усилий фанатично настроенного Автобачи, поднявшего знамя пророка и объявившего джихад. Отряд генерала Н.Н.Головачева отбил нападение, но по долгому опыту местной войны командование знало, что отбитием атаки ограничиться нельзя и что новые нападения можно предотвратить только нанесением противнику полного и решительного поражения. Началась долгая и кровопролитная кокандская война.

Читатель, наверное, уже решил: Скобелев выступал завоевателем, поработителем.

Вот это и есть то ходульное представление, которое обусловлено незнанием подлинных событий и создает слепое предубеждение против Скобелева. Кокандская война вовсе не была войной народа за свою свободу. Это была борьба феодальной верхушки и фанатичного духовенства за сохранение своих привилегий, своего деспотизма. Некоторую поддержку этой борьбе оказывала только одна этническая группа — воинственные кипчаки (одна из ветвей потомков древних половцев), державшие в страхе узбекское население и заинтересованные в сохранении прежнего положения, при котором они могли грабить и терроризировать народ. Кипчаком был и Автобачи. Население же, измученное разбоями и произволом, желало жить в составе России. В первой половине 1874 г. жители Узгена в своем письме на имя Джура-бека (служившего переводчиком в канцелярии туркестанского генерал-губернатора) просили его ходатайствовать перед генералом Кауфманом о принятии их в подданство России. В этом письме подчеркивалось, что «при согласии его превосходительства несчастные кокандские поданные могли бы избавиться от тиранства Худояр-хана и найти спокойствие». Известны и другие многочисленные факты подобных обращений, также встретивших отказ, и случаи бегства тысяч семейств на русскую территорию в поисках безопасности и спасения от невыносимой тирании.

Нет необходимости подробно рассказывать о ходе войны и ее перипетиях. Обозначим только самые главные события. Первое, оно же самое большое и решающее сражение произошло под Махрамом, сильной крепостью, занимавшей выгодную по рельефу местность. Оно закончилось полной и убедительной победой немногочисленного русского отряда. Исход боя решил ураганный натиск кавалерии под командованием Скобелева. За это дело он был в тридцать два года произведен в генерал-майоры и зачислен в императорскую свиту. Теперь Кауфман выказывал ему уже свое полное уважение.

После Махрама движение на Коканд было триумфальным, жители, уставшие от террора шаек разбойников и религиозных фанатиков, встречали войска хлебом и солью. Оседлое узбекское население, мирное и трудолюбивое, стояло от движения в стороне или участвовало в нем пассивно, лишь под давлением кипчаков, не желавших теперь смириться со своим поражением. Борьба с кипчаками составила второй период кокандской кампании. Действия в ней Скобелева были более чем успешными. И Кауфман, отклонив многие другие кандидатуры, назначил его начальником управления Наманганского отдела (области). Это решение вызвало тайную зависть одних и явное возмущение других, считавших себя более опытными и достойными этого поста. Но Кауфман все продумал. Ему нужен был сотрудник не только решительный, знающий местные условия, понимающий события и лично честный, но, главное, разделяющий его взгляды на цели и методы управления. Скобелев вполне отвечал этим требованиям. Для решения вопроса о дальнейшей судьбе Кокандского ханства Кауфман выехал в Петербург, оставив за себя генерала Колпаковского. Скобелеву он предоставил довольно большой отряд и снабдил его инструкциями, предусматривавшими, между прочим, и возможность занятия Коканда.

Тем временем упорный Автобачи не сложил оружия и, собрав большие силы, продолжал нападения. В нескольких новых сражениях Скобелев разбил его, за что был удостоен нового Георгиевского креста, уже III степени.

Однако Автобачи и теперь не отказался от борьбы. 9 октября он разбил ханские войска и захватил Коканд, а затем Маргелан. Наср-эд-дин, подобно отцу, бежал к русским. Новым ханом был провозглашен Пулат-бек. Кипчаки вторглись в Наманганскую область, но под селом Балыкчи 11 ноября были разбиты Скобелевым. До конца 1875 и в течение января 1876 г. Скобелев вел непрерывные бои. Заключительное сражение произошло под Андижаном. После двукратного отклонения предложения о капитуляции лагерь подвергнули бомбардировке и взяли штурмом. Вслед за этой победой был занят Андижан. Автобачи сделал еще одну, последнюю попытку добиться успеха. Недалеко от Андижана он собрал 15-тысячное войско и готовился к нападению. Но Скобелев предупредил его намерения, разбив его войско при Ассаке.

24 января Автобачи сдался на милость царя. Из Петербурга пришло предписание разрешить ему взять одно из трех его семейств и отправить на жительство в Россию. Четырехмесячная война, разорявшая край, закончилась. Но это еще не означало спокойствия.

Население стремилось к миру и вхождению в состав России. Но ханские слуги решили использовать Наср-эд-дина, формально остававшегося ханом, чтобы сохранить свои привилегии. С довольно большим отрядом выступил и Пулат-бек, но, разбитый, бежал. Из-за эгоизма и алчности феодалов, которые никак не могли поделить власть, продолжались нестабильность, террор, доводившие до крайности бедствия истерзанного населения. 5 февраля 1876 г. замещавший Кауфмана генерал Колпаковский получил телеграмму из Петербурга, в которой объявлялось, что, удовлетворяя желание кокандского народа принять подданство России и не видя иной возможности успокоить население, император соизволил принять ханство в состав империи, переименовав его в Ферганскую область. Начальником области, по ходатайству Кауфмана и к неудовольствию и возмущению многих старослужащих, был назначен Скобелев. Ему Кауфман сообщил о петербургском решении в то же время, что и генералу Колпаковскому.

Характерно, как реагировали на эту телеграмму ташкентская администрация и Скобелев. Ташкентцы рассчитывали на серьезную экспедицию и на лавры, поэтому и не спешили. Надев походную форму, они отправились в ней в театр. При такой неторопливости экспедиция могла привести к новой, хотя, наверное, и небольшой войне. Совершенно иначе действовал Скобелев. Предвидя петербургское решение, он своевременно подготовил воинские части к выступлению и, получив телеграмму, проявил те качества, которым, собственно, и был обязан тем, что стал полководцем и крупным администратором: во-первых, он мгновенно оценил обстановку, во-вторых, на основе этой оценки действовал решительно, смело и без промедления. Телеграмма пришла 5 февраля, а 8-го он уже занял Коканд, телеграфировав об этом Колпаковскому. Впечатление в Ташкенте было ошеломляющим, возмущению всех, кто потерял возможность принять участие в историческом событии, не было предела. Скобелева обвиняли в самовольстве и превышении власти, требовали его судить, даже казнить. Но приехавший Кауфман разочаровал недовольных, разъяснив: не Скобелев вас опередил, а вы опоздали.

Прибывшим из Ташкента войскам Скобелев устроил торжественную встречу: парад, офицерам — пир, солдатам — угощение. Население же приняло весть о вхождении в состав России с восторгом. В донесении после инициативного занятия Коканда Скобелев писал: «При движении отряда жителям кишлаков объявлялось о принятии их в подданство великого государя. В кишлак Бульбы пришли ночью. Улицы были освещены кострами; народ повсеместно ликует, узнав о присоединении к России». О движении другого отряда он доносил: «Объявление о присоединении к России… принималось народом восторженно. Жители Маргелана просили отряд войти в город, что и было исполнено; улицы города и базары были иллюминированы. По дороге жители кишлаков встречали радостно; везде достархан».

Отношение населения Коканда к вступлению в состав России вполне соответствовало объективному историческому значению этого факта. Вхождение Средней Азии в состав Российского государства имело исторически прогрессивный характер. Оно принесло мир и спокойствие, законность и равноправие. Рабство было упразднено, ускорился переход кочевников к оседлой жизни. Началась консолидация племен и народностей в узбекскую нацию. Получили начало развитие промышленности, железнодорожное строительство, становление экономики на капиталистические рельсы. Присоединение Средней Азии к России ускорило ее социально-экономический и культурный прогресс. Следует отметить и другую, очень важную, но менее известную сторону.

Русская политика в Средней Азии фактически направлялась прогрессивной частью общества — интеллигенцией в лице Императорского географического общества и деятелями передового тогда российского востоковедения. Пределы вмешательства власти в местные дела строго ограничивались. Уклад жизни населения, религиозные верования и обряды, деятельность культовых учреждений — все это оставалось в неприкосновенности. Вместе с обеспечением политической стабильности в крае, где ежегодно происходило до двухсот междоусобных войн, присоединение к Российской империи сразу изменило к лучшему жизнь народа. Помимо «господ-ташкентцев» в Среднюю Азию пришли и многочисленные специалисты, которые самоотверженно и бескорыстно трудились на ниве просвещения, здравоохранения, агрономии, техники. Чиновники по инициативе генерала Кауфмана были обязаны изучать местные языки, знать и уважать местные обычаи и нравы. Войск в Средней Азии было мало, границы с Персией и Афганистаном оставались открыты. Управленческий аппарат был также очень немногочисленным. Русские жили рядом с местным населением, вместе трудились, тесно общались. Выше стали оцениваться плоды труда дехкан. Если в прошлом местные купцы за бесценок скупали продукты сельского хозяйства и ремесла, то теперь доход дехканина повысился. Когда началось развитие хлопководства, за килограмм чистого хлопка земледелец получал сумму, достаточную для покупки коровы. На рынок потекли промышленные товары из России. Все сказанное в полной мере относится и к Туркмении, о которой скоро пойдет речь. Россия умела строить национальные отношения.

Скобелев был противником произвола и всякой жестокости. Казни, проводившиеся англичанами в Индии, Афганистане и в других колониях, вызывали в нем протест. Против этих расправ восставала не только его гуманность — он считал, что они вместо покорности вызывают ненависть и приносят не пользу, а вред. В 1882 г., в момент наивысшего подъема славы Скобелева, английский корреспондент Марвин добился встречи и беседы с ним, которую затем опубликовал. «Казни, предпринятые генералом Робертсом в Кабуле, были ошибкой, — говорил Скобелев. — Каков бы ни был род вашей казни, он все-таки уступит изобретательности восточного деспота. К этому туземцы привыкли; мало того, совершение казни вызывает в них ненависть. Я предпочел бы бунт целой области казни одного туземца. Если вы победите их силой в бою и нанесете жестокий удар, они этому подчинятся как воле Божией. Моя система — сразу сильно ударить и наносить удар за ударом, пока не сломлено сопротивление. Но с наступлением этого момента вводится строжайшая дисциплина, кровь перестает литься и с побежденным обходятся мягко и гуманно».(На личной практике Скобелева остановимся ниже.)

В связи с колониальной политикой России и лично Скобелева необходимо и важно подчеркнуть коренное различие между колонизацией, проводимой русской и западными державами. Расширение России происходило и мирно, путем расселения русских крестьян на неосвоенных землях необъятных просторов Урала, Сибири и Дальнего Востока или путем добровольного вхождения тех или иных соседних территорий в состав России, и не мирно, путем завоевания. В Средней Азии, как и за Уралом, имел место и тот, и другой путь. Но здесь, как и везде, — в этом и состоит принципиальное отличие — русские поселенцы не ставились в положение народа-господина по отношению к коренному населению и не добивались такого положения. Поэтому не было отчужденности и вражды между русским и нерусским населением. Политика Скобелева в Средней Азии была не открытием, хотя непосредственно опиралась на его личные убеждения и свойственное ему великодушие к побежденным, а продолжением многовековой традиции русского государства. Сам Скобелев подчеркивал, что он следует исконным принципам Московского царства, не делавшим различия между русским и нерусским населением, как на новоприобретенных, так и на коренных территориях. Иностранцы, в том числе англичане, при ознакомлении с положением в русских колониях быстро убеждались, что дело обстоит именно так. После присоединения к России Туркестана лорд Керзон, специалист по колониальному вопросу, предпринял путешествие по Бухаре, Коканду и Хиве. Вот его непосредственные впечатления: «Россия бесспорно обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой… Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами. Его непобедимая беззаботность делает для него легкой позицию невмешательства в чужие дела; и терпимость, с которой он смотрит на религиозные обряды, общественные обычаи и местные предрассудки своих азиатских собратьев, в меньшей степени итог дипломатического расчета, нежели плод врожденной беспечности. Замечательная черта русификации, проводимой в Средней Азии, состоит в применении, которое находит завоеватель для своих бывших противников на поле боя. Я вспоминаю церемонию встречи царя в Баку, на которой присутствовали четыре хана из Мерва… в русской военной форме. Это всего лишь случайная иллюстрация последовательно проводимой Россией линии, которая сама является лишь ответвлением от теории «объятий и поцелуев после хорошей трепки» генерала Скобелева. Ханы были посланы в Петербург, чтобы их поразить и восхитить, и покрыты орденами и медалями, чтобы удовлетворить их тщеславие. По возращении их восстановили на прежних местах… Англичане никогда не были способны так использовать своих недавних врагов». К сказанному Керзоном я мог бы добавить другие не менее характерные примеры. Вот один из них, приводимый М.И.Полянским и относящийся к судьбе плененных Скобелевым в 1870 г. двух шахрисябских беков: «Дальнейшая судьба беков хорошо характеризует отношение России к побежденным. Оба бывших правителя поступили на нашу службу. Оба умерли: Баба-бек — подполковником, а Джура-бек — генерал-майором».

Керзон с удивлением передает свои впечатления от того, что было необычно для англичан, но совершенно естественно для русских. Он по-своему формулирует «теорию» Скобелева, познакомившись с ней, по-видимому, по вышецитированной беседе Скобелева с Марвином, хотя английский лорд все же не удержался от термина «низшие расы».

Кокандская кампания сыграла важную роль в становлении Скобелева как полководца. Эта своеобразная война, в которой ему постоянно приходилось иметь дело с численно превосходящим противником, заставила его выработать умение, не теряя времени и быстро передвигаясь, наносить молниеносные и точные удары. Любимые им разведки приобрели целесообразное и осмысленное значение, стали реально и действенно подготовлять бой и достижение победы. Определилась и такая главная форма ведения боя, как атаки и штурмы (она станет в дальнейшем неотделимой от самого имени Скобелева), а также личное вождение войск. Скобелев всегда был впереди, и это, особенно в условиях азиатской войны, играло важную психологическую роль. Он выработал единственно правильную для этой войны тактику в виде быстрого и решительного натиска в сомкнутом строю, которого не могли выдержать массы храбрых, но не организованных в дисциплинированное войско восточных воинов. Скобелев уже вполне владел такими необходимыми полководцу умениями, как изучение обстановки и постановка ближайших задач и конечных целей, обеспечение тыла и похода, подготовка боя, организация взаимодействия родов войск.

Важные сведения в этом отношении сообщает Марвин в своем отчете о беседе со Скобелевым. От политики Англии и России в Азии разговор перешел к боям кокандской кампании, в которых довелось участвовать Скобелеву, в частности к Махраму. «Когда Кауфман осмотрел позиции, — рассказывал Скобелев, — он обратился к штабу и спросил: «Кто знает что-либо о битве при Феразеше?» Я читал все, что ее касалось, но промолчал, ожидая ответа других офицеров. Никто, оказалось, не знал ничего про этот бой. Тогда я его изложил генералу. Мы не сделали ошибку, которую допустил в первый день боя английский генерал при Феразеше. Мы сразу воспользовались возвышенностями, обошли неприятеля и загнали его в реку».

Корреспонденция Марвина говорит о многом, прежде всего о четкости и ясности тактического мышления Скобелева. Из нее следует, что во время этого сражения Скобелев был единственным из офицеров, кто благодаря своей начитанности знал ход боя, проведенного англичанами в сходной обстановке, и допущенные ими ошибки. Командуя кавалерией, Скобелев ясно представлял не только свои задачи, но весь замысел Кауфмана и свою роль в его осуществлении. Уже в это время он был не просто лихой рубака, который лишь исправно выполняет свое дело, но не видит и не понимает всю картину боя, в нем уже формировались черты полководца.

В этой кампании сложился и внешний ритуал, сопровождавший появление Скобелева на поле боя, его, так сказать, обрядовая сторона, снискавшая ему имя «белого генерала». Скобелев считал, что для военного человека бой есть главное событие в жизни, своего рода праздник. Поэтому и выходить на него надо как на праздник, который может к тому же стать последним днем в жизни. И он появлялся нарядный и надушенный. Одет он был во все белое: белый китель, белая фуражка и всегда на белом коне. Поскольку его окружали ординарцы, одетые в темную форму, получалось сочетание красок, противоположное тому, которое рисуют на мишенях: белый центр и черный круг. Это создавало оптический эффект, мешавший прицельному выстрелу и попаданию в белую фигуру, особенно при быстром передвижении всадников (Скобелев, как мы знаем, был прекрасным кавалеристом). Нельзя, правда, сказать, что Скобелева никогда не коснулись пуля или шашка. Во время хивинского похода пиками и шашками ему нанесли семь ран, несколько контузий он получил в турецкую войну. Но эти попадания можно считать нулевой величиной по сравнению с тысячами пуль, которые в него направлялись. И свои, и чужие солдаты считали его заговоренным. Врач, проведший со Скобелевым его последнюю кампанию, вспоминал: «Как вообще текинские пули, назначенные собственно для Михаила Дмитриевича, убивали или ранили его врачей, ординарцев и лошадей, а его же не трогали, то как солдаты, так и азиаты верили, что он неуязвим (храним)». При этом еще нужно учесть, что Скобелев сам возглавлял все атаки, штурмы и разведки, часто вырывался вперед один, не обращая внимания на смертельную опасность.

Еще одна особенность боевого ритуала Скобелева — боевой значок, следовавший за ним во всех его походах, который вез и развертывал во время боя один из ординарцев. Вот типичный пример поведения Скобелева в бою, уже во время турецкой войны, описанный сопровождавшим его В.И.Немировичем-Данченко: «Сам он стал в центре имеющего начаться боя. По обыкновению, вокруг сгруппировались его ординарцы, на позиции был развернут значок, следовавший за ним как в Фергане, как во всех туркестанских походах, так и здесь… Сосредоточенный огонь 15-ти орудий был направлен сначала исключительно против группы Скобелева. После нескольких перелетов гранаты стали ложиться около нас, но генерал не менял своего места, дорожа пунктом, откуда видны были все наши позиции».

В литературе не раз делались попытки ответить на вопрос, почему у Скобелева сложилась привычка быть во всем белом. Указывали на его нелюбовь к черному цвету и пристрастие к белому. Тот же Немирович-Данчекко зафиксировал следующий, широко, впрочем, известный факт (под Плевной). «Скобелев был очень суеверен. Накануне отец ему подарил черный теплый полушубок, в котором его контузили — тотчас же. Через два дня он опять надел его — его контузили опять». Причиной этих контузий Скобелев считал черный цвет полушубка. Известен также случай, когда Скобелев выругал денщика, подавшего ему белый китель с черным пятном. Генерал сказал, что это пятно — место, куда может попасть пуля. Указывали (например, Н.Н.Кнорринг) и на эпизод из академической жизни Скобелева, когда во время практических занятий он квартировал у крестьянина Никиты, жившего на берегу Финского залива. Помогая хозяину в заготовке жердей для крыши, он чуть не утонул в трясине. Вытянула белая лошадь. «Она спасла меня. Я никогда ее не забуду. Если где придется мне на лошади ездить, так, чтобы мне твою сивку помнить, всегда буду белую выбирать», — сказал Скобелев Никите.

Но все это не объясняет, почему одетый во все белое генерал неизменно был впереди, даже, как казалось многим, без нужды, как бы вызывая на себя неприятельский огонь. Между тем вопросы эти — белая одежда и поведение во время боя — связаны. Наиболее убедительное объяснение, которое почему-то осталось незамеченным писавшими о Скобелеве, дал его академический профессор А.Витмер. Белый на белом коне — прекрасная цель. «Зачем так бравировал умный, расчетливый Скобелев? — ставит вопрос Витмер. — Чтобы действовать на войска, импонировать им своим бесстрашием? Очень может быть… Но достаточно раз, два выказать перед войсками свое бесстрашие, а не представлять из себя постоянно заметной цели. Не было ли здесь и другого рода соображения?» Отвечая на этот вопрос, Витмер рассказывает о рекомендациях, которые он давал в своих лекциях офицерам — слушателям академии. Из множества храбрецов наполеоновской эпохи выделялись своей картинной храбростью два — Мюрат и Милорадович. Они гарцевали впереди цепей в своих ярких костюмах, и никогда их не поражала пуля, а вокруг пули поражали всех. Ермолов говорил: чтобы быть ординарцем у Милорадовича, надо иметь не одну жизнь, а две. Разъясняя обязанности офицера Генерального штаба, Витмер особенно рекомендовал рекогносцировки неприятельских позиций с близкого расстояния, что сберегает людей и решает бой. В этом, конечно, есть риск, но он нужен и не так велик. Хотя Мюрат и Милорадович считались заговоренными, здесь не было ничего чудесного, наоборот, в основе была естественная причина. «Чтобы понять ее, взгляните на мишень после продолжительной стрельбы, — пояснял я. — Вы увидите, что мишень вся испещрена пулями, а самое яблоко, та точка, куда все метили, осталась нетронутой. Такое яблоко во время боя, когда дистанция определена неточно и стрелок лишен хладнокровия, представляет собой человек, которого стараются снять с седла. Пули жужжат вокруг него, а сам он остается невредимым. Вот почему и Мюрат, и Милорадович оставались точно заговоренные… Поэтому-то и рекомендую вам, господа, делать рекогносцировки с самых близких расстояний не только во имя долга, но и потому, что это совсем не так опасно, как кажется с первого взгляда». И в подтверждение Витмер ссылался на собственный опыт участия в польской кампании 1863 г., когда польский «наиперший стршелец» несколько раз, как рассказывали поляки после боя, «визировал пана» в белом кителе и не попал. Погиб лишь конь.

Очевидно, рекомендации Витмера запали в сознание Скобелева, а после их удачного практического испытания такое поведение вошло в привычку. Кроме того, белый конь всегда символизировал победу. Выезжая в бой на белом коне, Скобелев как бы бросал неприятелю вызов, заявляя о своем намерении победить. Но в любом случае нужно огромное самообладание, чтобы сознательно сделать себя мишенью для неприятельских пуль. Этим Скобелев заслужил безграничное доверие и любовь солдат. Его боевой ритуал получил широкую известность и оброс в дальнейшем подробностями, придававшими ему легендарный характер и сообщавшими славе Скобелева в глазах широкой публики своеобразное обаяние и налет некоей таинственности.

Нужно отдать Скобелеву справедливость: он никогда не старался представить себя сверхчеловеком, которому чужд страх и который отличается от массы обычных людей особыми, данными природой свойствами. Когда его спрашивали о сущности человеческой храбрости и, случалось, высказывали мнение, что есть люди, которые ничего не боятся, не испытывают страха смерти, он отвечал:

— Плюнь в глаза тому, кто скажет, что он ничего не боится. Боятся все. Но трус не может совладать со своим страхом, он поворачивается и бежит, тогда как храбрый человек находит в себе волю подавить, преодолеть страх и, несмотря на опасность, заставляет себя идти вперед.

Из разъяснений Скобелева следовало, что различие между мужественным, храбрым человеком и трусом заключается не в том, что второй испытывает страх, а первому он якобы не присущ, чужд. Страх — естественная реакция на угрожающую человеку смертельную опасность и потому присущ всем людям. Различие состоит в присутствии или отсутствии достаточной силы воли и чувства долга, необходимых для преодоления страха. И это различие между людьми, как правило, не врожденное, а воспитывается сознательным отношением к выполнению воинского долга и долгим опытом боевой жизни.

Перейдем, наконец, к гражданской, административной деятельности Скобелева. Его генерал-губернаторство продолжалось ровно год. В новой для него административной деятельности он руководствовался такими главными целями, как экономическое процветание края, законность и спокойствие. Путь к их достижению он видел в замещении административных должностей достойными кадрами, в подборе которых исходил из принципов честности и прочной оседлости, привязанности к месту службы и проживания. С помощью политики, построенной на этих началах, он считал возможным завоевание доверия и уважения населения. Указывая на гнет Худояр-хана как на причину народного восстания, он нисколько не закрывал глаза на злоупотребления русской администрации. «Ханство стонало под непомерным гнетом свирепого Худояр-хана, и русская администрация на него полагалась, — позже анализировал события Скобелев. — Чрезвычайно интересно и поучительно это предисловие к кровопролитной кокандской войне и в смысле политическом, и в смысле административном. Оно доказывает всю нашу беспомощность и близорукость, всю ежеминутную опасность для нашего владычества, пока мы в Средней Азии будем продолжать держать худшие элементы нашей бесчисленной гражданской и военной бюрократии и не будем стремиться рядом экономических и воспитательных преобразований создать из туземцев надежный и преданный оплот… Генерал-губернатор Кауфман обратился к Худояр-хану письменно с советами, в которых выражалась необходимость более справедливого отношения к своему народу… Но… в нашей собственной Сыр-Дарьинской области народонаселение было задавлено поборами не менее, чем в соседнем ханстве… Сотни семейств хищнически сгонялись с родной земли самим правителем канцелярии туркестанского генерал-губернатора (ныне преданным суду)… уездные начальники… пользуясь правом административной ссылки, уже довели народ до отчаяния…»

Эта оценка, которую нельзя назвать иначе как честной и дальновидной, лучше всего характеризует цели и смысл административной деятельности Скобелева. Перед своим аппаратом он поставил четкое требование: управлять населением честно и справедливо. Так же — и с кипчаками. В письме начальнику Андижанского уезда он требовал «обращаться с кипчаками твердо, но с сердцем. Кипчаков, как всякий честный народ, можно привлечь к себе честным управлением и вниманием к ним в обширном смысле этого слова».

В области наступили мир и спокойствие, непосильные налоги, установленные Худояром, были сокращены, оживились сельское хозяйство, ремесла, торговля. Население радовалось происшедшим переменам и с доверием относилось к новой власти. Скобелев пресекал злоупотребления некоторыми располагавшими к этому местными обычаями, например достарханом (подарки населения прибывшему начальнику). Когда ему в Андижане поднесли богатый достархан, он распорядился продать его с аукциона, на вырученные деньги купил участок земли, провел к нему воду и построил кишлак, назвав его Кауфманом. В кишлак он поселил семьи, больше других пострадавшие от происходивших здесь военных действий. Скобелев ревниво относился к созданию для себя репутации справедливого правителя. Объявления о часах приема всех желающих были расклеены по всему городу. Он был действительно доступен и прост, да и дом его был широко открыт для гостей званых и незваных. Канцелярской работы он не знал, но, как всегда, быстро разобрался в новом деле.

Заслуживают внимания в этом отношении воспоминания одного из сослуживцев. Скобелев часто приглашал товарищей на пирушки, во время которых «велись свободные разговоры на разные злобы дня… На одном из обедов, когда развязались языки от выпивки, над ним начали подсмеиваться, какой-де он губернатор, правитель и устроитель области, когда он не имеет никакого понятия о гражданских законах, а их 16 томов… Скобелев не возражал, промолчал и задумался. Этим, по-видимому, дело и кончилось, и все забыли о разговоре. Кажется, месяц спустя я зашел к Михаилу Дмитриевичу… Смотрю, у него на письменном столе какие-то новые книги, томы свода гражданских законов, один из коих раскрыт и, видимо, он только что читал его…

— Помните, как-то раз за обедом надо мною подсмеивались и говорили, что я не могу быть хорошим губернатором, потому что незнаком с гражданскими законами? Так я же вам докажу, что могу быть и гражданским правителем не хуже других!…Он начал говорить, что недостаточно только вызубрить статьи законов, на что способен и мелкий чиновник… нужно знать дух законов, да не одних только русских… Из его слов было видно, что он составил себе довольно-таки обширный план и горячо принялся за его исполнение… Потом я несколько раз… заставал его за усердным изучением искусства быть хорошим правителем. Он не был лишен настойчивости и упорства во всяком деле, за которое брался».

Эти качества помогли Скобелеву стать если не мудрым, то достаточно компетентным правителем. Вообще работоспособность его не знала пределов. Несколько раз он верхом объехал всю область, поражая сопровождавших выносливостью и неутомимостью.

Скобелев придавал большое значение поддержанию престижа армии и административной власти, но в то же время в каждом местном жителе видел полноправного гражданина и по возможности старался обходиться без репрессий. Казни он считал злом и прибегал к ним лишь при крайней необходимости, но обставлял их, как и другие наказания, торжественно, стремясь обеспечить прежде всего их воспитательное воздействие. Один такой факт — казнь Пулат-бека. Это был в полном смысле изверг и садист, упивавшийся жестокостью. Двор цитадели, где совершались зверства, пропитался кровью, заражая смрадом воздух. За три месяца он казнил четыре тысячи человек. Скобелев поручил его поимку много от него потерпевшим джигитам. Его удалось схватить. 29 февраля 1876 г. Пулат-бека повесили в Маргелане. Другой случай, когда Скобелев счел необходимым применить смертную казнь, был связан с появлением в окрестностях Андижана шайки авантюриста, назвавшегося Джатым-ханом.

В рапорте К.П.Кауфману о поимке Джатым-хана от 5 октября 1876 г. Скобелев сообщал, что по получении сведений о появлении шайки он (сам губернатор!) выступил с сотней казаков 3-го Оренбургского полка, но по пути узнал, что другие казаки этого полка уже имели столкновение с шайкой и одного ее участника захватили в плен. Пленного Скобелев казнил на базарной площади Ханабада при одобрительных криках народа. С помощью джигитов он пошел в преследование и рассеял шайку. Население, подчеркивал Скобелев, не поддержало и не сочувствовало этому «сброду бродяг». В заключение он докладывал: «Мною предписано полковнику Гродекову казнить смертью расстрелянием 16 (шестнадцать) человек, взятых в шайке Джатым-хана, из них 15 на базарной площади в Узгенте, завтра, 6-го октября, и одного на базарной площади в Ханаба-де по усмотрению полковника Гродекова. Обряд смертной казни предписано произвести со всевозможной торжественностью». Требование публичности и торжественности имело глубокий смысл: власть не расправлялась тайно, в застенках, с лицами, не угодными ей по каким-то непонятным народу причинам, не мстила, а заслуженно карала вооруженных бандитов во имя обеспечения населению спокойствия и мирного труда. Этими двумя фактами и ограничилось применение Скобелевым такой крайней меры, как смертная казнь. В обоих случаях народ громкими возгласами одобрял решение генерал-губернатора. Когда же юродивый на базаре ударил палкой русского офицера, то, хотя ему полагалась суровая кара, Скобелев оставил его без наказания, рассудив, что «это — животное, таковым и останется», и незачем делать из него мученика.

Вообще жестокость была органически чужда Скобелеву. Это свойство присуще, как известно, лично трусливым людям. Настоящий же герой — а именно таким был Скобелев — не может расправляться с честным, открытым противником. Так Скобелев учил и солдат: «лежачего не бьют», «никогда храброе русское войско не умело бить лежачего врага». Его рыцарственность, благородство, великодушие были так же неотделимы от его имени, как личная храбрость.

Уже в туркестанский период четко прослеживается отличавшая Скобелева любовь к солдату, забота об условиях жизни и быта, а также боевой подготовке войск. По его приказу в частях были устроены чайные и при каждой чайной — библиотека. Офицеры обучали солдат грамоте. По праздникам устраивались спортивно-воинские состязания и спектакли. Для облегчения колонизации и поддержания нравственности солдат, а также для избежания столкновений с местным населением он разрешил приезд семей, которые поселял в специально построенных слободках, превратившихся в богатые поселки. Многие солдаты остались в крае и после службы. Из нездорового климатом Коканда, порождавшего заболевание зобом, Скобелев решил переместить административный центр. Изучив местность, как он докладывал Кауфману, «для приискания места под областной город», он заложил новый Маргелан. При нем же были сделаны первые шаги по планировке и застройке города (в 1907–1924 гг. город Скобелев, ныне Фергана). Много внимания Скобелев уделял своим помощникам и сотрудникам, как военным, так и гражданским. К каждому он подходил индивидуально, соответственно руководил и поощрял, внимательно следил за удовлетворением своих представлений к наградам.

В конце 1876 г. область посетил Кауфман, торжественно встреченный Скобелевым. Познакомившись с состоянием дел, он остался весьма довольным. Своему начальнику штаба генералу Троцкому, находившемуся в Петербурге, он писал: «17 ноября 1876 г. Вас интересует знать, какое впечатление на меня произвела поездка в Ферганскую область. Общее впечатление самое хорошее. Михаил Дмитриевич занимается серьезно своим делом, вникает во все, учится и трудится… Войска везде строились и во время моего объезда. Войска славные, с прекрасным духом». Население довольно. В общем, он спокоен за Фергану, добавлял Кауфман.

Летом 1876 г. Скобелев осуществил экспедицию к границам Кашгарии, к Тянь-Шаню, которая была решена год назад, но отложена из-за народного восстания против Худояра. В 70-х гг. прошлого века Кашгария (таково было название страны, Кашгар — река и стоящий на ней город, ныне Синцзян-Уйгурская автономная область КНР) представляла неизвестную, даже таинственную страну. Со времен Марко Поло проникнуть в нее удалось считанным иностранцам. Точно это известно лишь об иезуите Гаесе и о немецком географе Шлагинтвейте. Первый посетил Кашгарию еще в XVII в., второй был в ней в середине XIX в., но судьба его оказалась трагичной: за свою любознательность ему пришлось заплатить головой, которую отсек топор кашгарского палача. Лет за десять до экспедиции Скобелева путешествие в эту страну совершил Чокан Валиханов, первый европейски образованный казах, офицер русской службы, талантливый ученый и друг Ф.М.Достоевского. Он прибыл в составе купеческого каравана, сделав все, чтобы не возбуждать к себе внимания и подозрительности. Ему наверняка не поздоровилось бы, если бы узнали, что этот ничем с виду не примечательный путник в действительности — русский офицер. Первое, что увидел Валиханов в Кашгарии, были клетки с человеческими головами, выставленные на устрашение. Подвергаясь тем же опасностям, что и другие иностранцы, Валиханов все же сумел увидеть и записать многое, относящееся к истории, географии, хозяйству, языку и нравам страны. По возвращении он доложил результаты своих исследований в Петербурге, на специальном заседании Русского Географического общества.

Скобелев не имел цели вторгаться в Кашгарию, напротив, он хотел предупредить любые конфликты. Кашгария, конечно, интересовала его, но он не был намерен предпринимать что-либо большее, чем внешний осмотр страны, однако границу изучал детально. С этой точки зрения экспедиция представляла собой не более как рекогносцировку.

Экспедиция включала 8 рот, 4 сотни, 3 горных орудия, ракетную батарею. Кроме войск, в состав экспедиции входили специалисты для проведения физико-географических, естественно-научных, топографических и статистических исследований и работ. Отряд выступил 15 июля тремя колоннами, которые должны были соединиться в долине Алая в начале августа. Отряду пришлось совершить при жестоких морозах переход через перевалы Сары-Могул, Кары-Кызак, Арчат-Даван, по высоте значительно превосходящие альпийские и кавказские. Вот где Скобелеву пригодился испанский опыт, который был теперь приумножен несравненно более трудными условиями. Алайская царица Курман-Джан, узнав о движении русских, бежала в Кашгарию, но там ее ограбили, и она вернулась (ее земля исторически и формально была частью Кокандского ханства). Скобелев принял ее ласково, сделал богатые подарки, убеждал ее успокоить население и дал ей полную свободу. Курман-Джан сдержала слово. Население без сопротивления подчинилось русскому правлению, немногие непокорные были обложены небольшим штрафом и направлены на строительство Гульчинско-Алайской дороги, получившей название «скобелевского пути».

7 августа Скобелев выступил к кашгарской границе. Он внимательно изучал местность и население, наиболее удобный путь из Ферганы. Его «Письма с кашгарской границы» К.П.Кауфману — образец научного исследования и глубоких стратегических оценок. Он считал, что Ферганский Тянь-Шань, этот, по его определению, «снеговой бруствер», территориально и по населению тяготевший к Коканду и исторически составлявший его провинцию, должен быть в составе России. Он необходим как для отражения возможных набегов с юга и востока, так и для осуществления его идей борьбы с Англией, которые будут рассмотрены ниже. В результате экспедиции Скобелева граница была занята. Экспедиция имела и большое научное значение: открыты новые страны, впервые нанесены на карту 26 тыс. верст неизвестной местности, проведены естественно-научные исследования, собраны богатые коллекции. В сентябре Скобелев вернулся в Фергану, где все нашел в спокойствии и порядке.

Все же почетная и ответственная, но мирная губернаторская деятельность начинала тяготить Скобелева. Сначала, когда прошел слух о возможном переводе генерала Троцкого в Петербург, он хотел занять становившуюся вакантной должность начальника штаба при Кауфмане. Но вскоре в Туркестан начали поступать вести о готовящейся войне против Турции, и теперь Скобелев всеми своими мыслями устремился на Балканы. О настроениях его этой поры Кауфман писал Троцкому в Петербург: «Скобелев высказал мне желание быть начальником окружного штаба. Вы знаете, что это была и моя мысль… Я… сказал, что буду рад такому начальнику штаба, как он, если вы не возвратитесь. Михаил Дмитриевич трудится и вникает во все, но любит он только военное дело. Он весь проникнут мыслью полететь в армию, которая по-видимому собирается на берегах Дуная. Если война будет в Европе, его нельзя будет удерживать. Он мне пишет: «Я буду служить, где вы потребуете, но должен вас предупредить, что душа моя и мысли мои будут там, где будут греметь наши пушки»». И Скобелев умолял Кауфмана отправить его на войну. В ответ из Петербурга пришла шифрованная телеграмма: «Государь не соблаговолил на перевод Скобелева».

Кауфман, представления которого всегда уважались, был удивлен и поражен. Сам Скобелев стал нажимать в Петербурге на все пружины, засыпал письмами дядю А.В.Адлерберга. Через неделю пришла новая телеграмма: «Генералу Скобелеву высочайше поведено немедленно прибыть в Петербург для направления в действующую армию». Радость Скобелева была омрачена сухой формой вызова. Было очевидно, что в Петербурге им за что-то недовольны. Неизвестность его угнетала.

Проводы Скобелева и войсками, и населением были очень теплыми, даже сердечными. Жители ценили и любили Скобелева, прежде всего за справедливость. Михаил Дмитриевич был искренне растроган. К войскам он обратился со следующим прощальным приказом: «Расставаясь с доблестными войсками Ферганской области, которыми я имел счастье командовать в столь памятное и славное время, с благодарностью и гордостью вспоминаю о совершенных вместе подвигах… В продолжение полуторагодичного командования… я имел случай неоднократно убедиться… что войска относились ко мне с доверием и сознавали ту беспредельную привязанность к их славе и благосостоянию, которая постоянно меня одушевляла в этот продолжительный и незабвенный период. Благодарю всех офицеров и нижних чинов вверенных мне войск. Воспоминание о службе с ними навсегда останется лучшим воспоминанием моей жизни… Прошу их не поминать меня лихом и верить, что только надежда на вероятное близкое столкновение с неприятелем может одна, хотя отчасти, заглушить глубокую скорбь расставания с ними».

Приказ искренен и прост, но не лишен своеобразного красноречия. Не может быть сомнения, что он правдиво передавал состояние грусти, которое испытывал Скобелев, прощаясь с любимыми и любившими его войсками и ставшей ему милой Ферганой.

В связи с отъездом Скобелева Кауфман объявил прощальный приказ по округу, в котором выражал грусть расставания и благодарил Скобелева за его труды на военной и административной службе. Кауфман сыграл большую и полезную роль в воспитании Скобелева. Михаил Дмитриевич это хорошо понимал и был благодарен своему другу-начальнику. Выехав из края 16 февраля 1877 г. и достигнув его рубежа, он из форта Казалинск направил Кауфману письмо, в котором были следующие строки: «Позвольте еще и еще раз выразить Вам мою глубокую и сердечную признательность… я в особенности должен никогда не забывать, каким человеком я прибыл во вверенный Вам край в 1869 г. и каким человеком я теперь еду от Вас в действующую армию».

Приглашаю читателя, в том числе (и здесь даже в первую очередь) узбекского читателя, к выводам из туркестанской главы жизни Скобелева. По-моему, на основании всего, что я рассказал, — а рассказ мой построен на строгом следовании источникам, — должен быть сделан вывод, что Скобелев не был ни деспотом, ни злодеем, ни грабителем. Узбекам не за что обижаться на бывшего губернатора. И в Узбекистане стоит памятник ему, который никто не сможет снести. Я имею в виду город Фергану. Несмотря на новостройки, Фергана сохраняет скобелевскую планировку, да и отдельных зданий той поры сохранилось немало. И насколько мне известно, жители Ферганы поминают Скобелева добрым словом. Думается, что оно заслужено Михаилом Дмитриевичем.

 

Глава III. Болгария

День 5 марта 1877 г. был одним из самых тяжелых в жизни Скобелева. Наверное, даже самым тяжелым. Это был день царской аудиенции. О том, как проходила беседа, мы знаем из письма генерала В.Н.Троцкого Кауфману от 12 марта: «Приехал сюда М.Д.Скобелев. Он поражен, да и я вместе с ним, приемом у государя. Не подав руки, Е.В. сказал Скобелеву: «Благодарю тебя за молодецкую боевую твою службу, к сожалению, не могу сказать того же об остальном» (о чем именно — ни слова). Затем, волнуясь и возвысив голос, государь продолжал: «Я помню, я знал твоего деда, и я краснею за его славное имя». Это место из слов государя так сразило Михаила Дмитриевича, что он говорит, что и не помнит, так ли именно была произнесена его величеством эта фраза, но что в его, Скобелева, ушах особенно тягостно отозвалось слово «краснею». Была еще и такая фраза: «Я осыпал тебя милостями». Государь закончил свое обращение словами: «Я надеюсь, что на новом назначении, которое я тебе дам, ты покажешь себя молодцом»». Скобелев, писал Троцкий, всюду выпытывает, что все это значит, он просит защиты Кауфмана, и продолжал: «По всем признакам, выяснившимся пока, все это крупная интрига, имеющая началом личные доклады х и письма z к w, доведенные и читанные. Военный министр (Д.А.Милютин. — В.М.) принял его очень сухо и, не объясняя ему и не указывая, в чем, собственно, он, Скобелев, провинился, говорил о беспорядках у нас в крае, об открытых злоупотреблениях. Вообще тон всего, что говорил военный министр, не понравился Скобелеву и произвел на него тяжелое впечатление… Нельзя не заметить, что что-то недоброе тут делается и интрига работает».

В этом же письме Троцкий писал о том, что же, в конце концов, конкретно инкриминировалось Скобелеву: «Обвинительные против Скобелева пункты — распущенность войск, панибратство с офицерами, демократизация, умышленное непривлечение помощников с громкими именами и проч…Военный министр пополнил свои обвинения, что на государя произвели впечатление письма о Скобелеве из Коканда, что он фамильярничает с офицерами, в штабе его слишком свободно критикуют правительство и что, наконец, Скобелев будто бы мечтал устроить поход на Кашгар». Последние строки действительно проливают свет на то, за что могли ухватиться лица, создавшие интригу.

В литературе давно отмечалось, что такого рода обвинения всегда выдвигались против военачальников, командовавших войсками, действовавшими на окраинах, например на Кавказе против Ермолова или в данном случае — против Скобелева. В условиях специфической горной войны или войны в пустыне, где офицерам приходилось одинаково делить с солдатами трудности и лишения, вызванные местными природными условиями и своеобразной тактикой противника, обычные, строго уставные отношения между солдатом и офицером не годились, определенное сближение между ними было неизбежным и оправданным. Обвинения в панибратстве и фамильярности шли от тех, кто исходил из принципа, что «война портит войска». Скобелев же считал, что армия существует не для парадов, а для войны. Кроме того, молодое офицерство и сам Скобелев были проникнуты либеральными идеями, духом реформ 60-х гг. Отсюда обвинения в демократизации. Что же касается непривлечения помощников с громкими именами, то именно обиженные этим «громкие имена» и были авторами доносов и клеветы.

Наше представление о механизме интриги несколько дополняют свидетельства иностранцев. Военный агент США Грин рассказывает о ней в книге «Sketches of army Life in Russia» (его цитирует в своих воспоминаниях о Скобелеве и французская журналистка Ж.Адан). Я не располагаю подлинником книги Грина, но ее подробный обзор был опубликован в 1892 г. в газете «Новое время». Грин близко знал Скобелева, был его горячим поклонником. Вот что он пишет: «…генерал Скобелев, со своим обыкновенно строптивым нравом, пустился в поход против «интендантских чиновников». Эти последние приняли вызов, и так как они столь же ловки, сколь и неразборчивы, то и не замедлили обвинить его в Петербурге в весьма серьезных злоупотреблениях. Один флигель-адъютант послан был для расследования дела; холодно принятый генералом… флигель-адъютант вернулся в Петербург с докладом, в котором Скобелев обвинялся во взяточничестве на сумму около миллиона рублей. Как только Скобелев услышал об этом, он тотчас же испросил по телеграфу отпуск у генерала Кауфмана… и отправился в Питер. По приезде в столицу он представил все свои счета в государственный контроль. После самого тщательного следствия генерал был оправдан… Но человек со столь задорным характером всегда имеет врагов. Хотя официально он и был оправдан, но все-таки некоторая тень осталась на его репутации».

Грин и вслед за ним г-жа Адан говорят лишь об обвинениях во взяточничестве и, очевидно по недостатку информации, ничего не говорят о политических обвинениях. Между тем именно они оказались для Скобелева самыми опасными.

Это со всей определенностью утверждают вышедшие в Париже в 1887 г. воспоминания о Скобелеве «Quelques mots sur le general Skobeleff par un officier russe. По поводу брошюры г-жи Адам «Генерал Скобелев»», которые уже цитировались в этой книге.

Судя по всему, воспоминания принадлежат боевому товарищу и близкому к Скобелеву офицеру, много писавшему о его походах и о нем самом под псевдонимом NN. Воспоминания, единственное в советской литературе упоминание о которых содержится в исследовании академика А.З.Манфреда «Образование русско-французского союза» (М., 1975), вышли на французском и параллельно, в виде несброшюрованного оттиска, на русском языке (я пользуюсь этим последним). Этот крайне интересный и содержательный источник до сих пор еще ни разу не цитировался ни в русской, ни в советской литературе. И неудивительно: его нет в советских хранилищах. Брошюру прислала парижская Bibliotheque de Documentation International Contemporain.

Автор компетентно и существенно уточняет и дополняет то, что писала о Скобелеве французская журналистка г-жа Адан. Он снимает налет сенсационности, явственно ощущаемый в ее работе, и как бы приземляет ее описание, старается, по его собственным словам, сделать рисуемый ею портрет более похожим на оригинал. Приведем его свидетельство по интересующему нас вопросу: «Отчасти правда, что Скобелеву повредила здесь интрига интендантов, с которыми он всю жизнь боролся за интересы солдата. Но это не главное. Сама по себе интрига была бессильна скомпрометировать Скобелева, но здесь на стороне интендантов стал сильный человек, который и после, с упорством ожесточенной злобы и безграничной зависти, неотступно следует за триумфальной колесницей Скобелева… Командированный в Ферганскую область, флигель-адъютант князь Долгорукий… представил своего товарища в Петербурге как вора, утаившего миллион казенных денег, и как человека, политически неблагонадежного, опасного для престола. В своей честности Скобелев оправдался, представив точные счеты расходам государственному контролю, но политический донос возымел свое действие. Впечатлительный государь, Александр Николаевич, поверил гнусной клевете».

Что именно Долгорукий был главным интриганом, свидетельствует запись в дневнике Д.А.Милютина: Скобелев «оказал многие отличия, получил одну награду за другой до тех пор, пока не свернул ему шею флигель-адъютант князь Долгорукий, командированный в Ташкент по особому высочайшему повелению в 1876 г. и привезший оттуда рассказы о предосудительном поведении Скобелева. Князь Долгорукий пользовался особенным покровительством государя. Скобелев, занимавший уже в то время пост начальника Ферганской области, в чине генерал-майора свиты е. в….попал в такую немилость, что в начале войны 1877 г. не смел даже показываться государю и скромно состоял вместе со своим отцом при штабе командующего армией».

Для полной ясности следует сказать несколько слов о моральном и общественном лице Долгорукого. Отпрыск влиятельной семьи, любимец всемогущей великой княгини Ольги Федоровны, скандалист и придворный паразит, это был тип аристократа-космополита, в семье которого русский язык был изгнан даже из детских. Он жаждал боевой славы, но не отличался ни умением, ни храбростью. Во время турецкой кампании он отказался от командования стрелковым батальоном, предложенного ему после гибели его прежнего командира под Горным Дубняком. Союзником Долгорукого по интриге был князь Витгенштейн, беспринципный наемник, изгнанный с австрийской службы и поступивший на русскую благодаря протекции одного из немецких принцев. В России он вел жизнь ландскнехта, смотревшего на военную службу как на выгодное ремесло и занимавшегося некрасивыми проделками, всегда сходившими ему с рук.

Вот кому обязан был Скобелев тем, что не смог отправиться на Балканы в должности, соответствующей его чину и заслугам. Биографы Скобелева не раскрывают этих лиц, отчасти по цензурным условиям, отчасти из-за недоступности или неизвестности им использованных здесь источников. Характерно: ни в одной работе о Скобелеве, напечатанной в России, не были названы эти имена. Даже в 1916 г. Е.Толбухов именовал их х, у и z, а дневник Д.А.Милютина был опубликован только в советское время. Напечатанный же в Париже отзыв о работе Ж.Адан был предназначен, по-видимому, для ограниченного и доверительного пользования. Только этим я могу объяснить, что даже Н.Н.Кнорринг, работавший после эмиграции в Париже, не использовал столь важные воспоминания русского офицера и, в сущности, не раскрыл всего содержания интриги.

Несколько штрихов добавляет в своих кратких записках, опубликованных в 1908 г., граф Ю.А.Борх, служивший со Скобелевым в 1875–1877 гг. Отношения его с Михаилом Дмитриевичем неясны. Он признает существование разногласий, но они были чисто боевого свойства, когда каждый остается при своем мнении, поэтому оба решили впредь не встречаться на одном поле боя. По словам Бор-ха, «в горной экспедиции на Алай приняли участие незадолго перед тем приехавшие из Петербурга два лица, принадлежавшие к высшему цвету столицы, члены яхт-клуба, имевшие, кроме того, далеко не заурядное положение при высочайшем дворе. Так или иначе, но господа эти не поладили с Михаилом Дмитриевичем, а может быть и наоборот. О причинах возникнувших неладов говорить я не намерен, но в итоге нелады эти тяжело отозвались… на служебном положении Скобелева… В феврале 1877 г. разразился громовой удар над головою Скобелева» — телеграммой из Петербурга ему было приказано немедленно сдать должность и выехать в столицу. Приказ застал Скобелева врасплох и без гроша денег. Борх пригласил его к себе. Встреча была сердечная, «многое в прошлых недоразумениях быстро стало ясным для обоих». Официальные проводы Скобелева, как утверждает Борх, были запрещены. Это противоречит нашему описанию, почерпнутому из обстоятельного исследования Толбухова. По-видимому, запрет поступил после официальных проводов. С дороги Скобелев прислал Борху два письма, опубликованные вместе с записками.

Хотя в этом воспоминании имена не названы и о причинах конфликта автор говорить даже избегает, все совпадает с тем, что мы установили по другим источникам. Тон записки можно было бы считать оправдательным, но письма Скобелева действительно дружественны. Эти сведения еще пригодятся, так как имя Борха встретится нам в связи с другим эпизодом.

В отделе рукописей Российской Государственной библиотеки я увидел в листе использования одного из документов подпись: Н.Н.Кнорринг. Документ как раз скобелевский. Я сейчас же спросил работников отдела, тот ли это Кнорринг, ведь он жил за рубежом. Наведя справки, они ответили: да, тот самый. Запись была сделана в пятидесятых годах. Получалось, он вернулся из эмиграции после войны, наверное с той волной, с которой прибыл и Лев Любимов, автор воспоминаний «На чужбине».

Получив сведения, я отправился на поиски. Но было уже начало восьмидесятых, шансов на то, что Кнорринг жив, оставалось мало. Действительно, в адресном столе Москвы выдали справку: «Не значится». Позже я узнал, что Кнорринг, который в эмиграции не совершил ничего антисоветского, возвратился на родину вместе с дочерью Ириной, поэтессой, выступавшей в советской печати. В 1957 г. он умер. Я опоздал. А жаль. Как интересно было бы обменяться мнениями! А может быть и информацией.

Пятно, легшее на Скобелева, особенно после слухов, касавшихся царской немилости, вызывало и позже неблагоприятные для него толки. Об этом говорят, например, хранящиеся в ЦГВИА и нигде еще не опубликованные воспоминания о Скобелеве генерала Д.Г.Анучина. Этот генерал, познакомившийся со Скобелевым в 1864 г. в Варшаве, а в 1877 г. снова встретившийся с ним на Дунае, предупреждает, что со Скобелевым он не был близок, но скобелевская легенда слагалась на его глазах и записывает он то, что знает доподлинно: от кого слышал — со ссылкой, виденное лично — без прикрас. Туркестанская служба, писал Анучин, уже положила начало скобелевской легенде, но прервала ее, так как «…породила ряд недоразумений чисто личного, нравственного свойства… неблагоприятные о Скобелеве слухи ходили в обществе и даже высказывались ему в глаза публично…». В Болгарии, после переправы через Дунай, Анучин со свитским генералом М.А.Домонтовичем (в академии во время учебы там Скобелева Домонтович, еще не бывший генералом, исполнял обязанности наблюдавшего за слушателями) направились в ресторан. «Между посетителями был высокий, стройный и по виду не знакомый мне свитский генерал. М.А.Домонтович прямо направился к нему, и я, к крайнему моему удивлению, услыхал следующее: — Мишка, да это ты? Как ты носишь свитский мундир, ведь тебе, подлец ты этакий, следовало быть в арестантских ротах, с рваными ноздрями, в каторге… А он в генеральских эполетах!

Скобелев — это был он, — видимо, смутился, поспешил навстречу Домонтовичу и, торопливо прервав его неприличные излияния, стал дружески с ним здороваться, обнимаясь и целуясь. Видно было, что сказанные Домонтовичем слова были в тоне того, что говаривалось в широком круге, считавшем Скобелева за своего присного. Через несколько секунд поздоровался с ним и я. Хоть Домонтович снова пытался ставить свои некрасивые вопросы, кто-то перебил его, начав рассказывать о новых подвигах Скобелева… дравшегося простым волонтером».

Эпизод, рассказанный Анучиным, отражая ходившие в обществе слухи, позволяет в то же время допустить, что Скобелев совершал какие-то проступки «личного, нравственного свойства», обусловленные, скорее всего, его холостяцкой жизнью. Но едва ли это могло вызвать столь тяжкие обвинения и последствия. Основа обвинений была, безусловно, политическая: «слишком свободная критика правительства», демократизм, планы похода на Кашгар и т. п. Это то, что мы знаем из письма генерала Троцкого. Можно не сомневаться, что сверх этого Долгорукий добавил еще многое.

О чувствах и мыслях Скобелева, связанных с этим делом, говорит его письмо тетке графине Адлерберг от 20 мая 1878 г., хранящееся в вывезенном из России лондонском архиве князей Белосельских-Белозерских (потомков сестры Скобелева Надежды), опубликованное наряду со многими другими документами Н.Н.Кноррингом, единственным, кто использовал этот архив. «В минуту тяжких испытаний, — изливал душу Скобелев, — когда не думал вернуться живым, я всякий раз спрашивал себя, виноват ли я настолько, чтобы краснеть перед государем, и всякий раз совесть говорила мне, что нет… Я, наверное, делал ошибки, но ведь мне выпало на долю управлять более чем миллионного по числу жителей областью в 32 года. Да, наконец, теперь говорит за меня и время.

1. До сих пор, а я сдал область полтора года тому назад, не поступило на меня ни одного местного, ни контрольного начета.

2. Административное деление осталось без изменения.

3. Личный состав администрации, скажу это с гордостью, мной избранный, остался по сие время в главных своих представителях, почти без изменения и при генерале Абрамове.

4. Инспектировавший войска округа генерал Нотбек нашел их везде без исключения в блистательном состоянии. Это было в свое время доложено государю. Мне слишком больно оправдываться, не догадываясь до сих пор, в чем меня обвиняют…» Незаслуженная обида осталась в душе Скобелева вечной, незаживающей раной.

Теперь Скобелев оказался перед проблемой, как быть, что делать. Решение соответствовало его характеру и бьшо, как всегда, смелым и основанным на уверенности в своих силах. Если ему не дали ни дивизии, ни полка, то надо ехать на войну без назначения и участвовать в ней хотя бы нижним чином, а там его талант и отвага сами сделают дело, несмотря на происки завистников и интриганов. Так примерно он рассуждал. Так и поступил. Расчет оказался верным, и действительность даже превзошла его надежды. О мыслях и планах Скобелева в этот решающий момент его жизни говорит только один источник — воспоминания Н.Н.Врангеля. В беседе со Скобелевым он спросил:

«— А если тебе никакого назначения не дадут?

— Если! Не если, а наверное не дадут. Я сам, брат, возьму, что мне нужно. Поверь, ждать подачек не стану. Мы сами с усами.

Он, как известно, при переправе через Дунай так и сделал».

Помимо стремления принять участие в большой войне и этим быть полезным армии и родине, Скобелевым руководил и такой принципиальный мотив, как страстное желание бороться за свободу славянских народов, томившихся под диким в своей беспощадности османским игом. «…Как глубоко искренний и честный по характеру человек, Скобелев всеми силами своей души отдался тому освободительному движению, которое в 1876 г. (после подавления турками восстания болгар и последовавшей за ним грандиозной резни. — В.М.) распространилось в русском обществе и народе. Как и известный Аксаков, он был одним из самых горячих и сознательных представителей этого движения. Да, Скобелев был идеалистом в самом чистом значении этого слова. Никто так страстно не принимал к своему сердцу дело освобождения славян…» — писал автор той же парижской брошюры.

Появление в Дунайской армии молодого, со многими наградами генерала было встречено с настороженностью и недоброжелательством. Говорили, что карьеру он сделал не на настоящей войне, что свои награды он должен еще заслужить. Сначала Скобелеву удалось получить лишь временную должность начальника штаба Кавказской казачьей дивизии, которой командовал его отец. Пребывание в этой дивизии все же дало Скобелеву возможность провести небольшой, но важный, оперативного значения бой. Русские войска, выступившие из Румынии 12 апреля, шли тремя колоннами. Левая колонна генерал-лейтенанта Ф.Ф.Радецкого с дивизией Скобелева-первого в авангарде двигалась по направлению к городу Журжево. Ее движение могло быть задержано, если бы турки взорвали Барбошский железнодорожный мост через реку Серет. Нужно было во что бы то ни стало овладеть мостом в день объявления войны. Эту задачу выполнил отряд казаков под командой М.Д.Скобелева. Пройдя за сутки 100 верст, отряд захватил мост и обеспечил переправу войск.

При прибытии к театру военных действий дивизия была расформирована и вместо нее образована Кавказская казачья бригада, командиром которой был назначен полковник Тутолмин. Скобелев потерял и эту, не удовлетворявшую его должность. Мучимый бездеятельностью, он предложил Тутолмину уже не раз испытанный им способ — переправить бригаду через Дунай вплавь. Был разлив, ширина Дуная в районе г. Журжево, где стояла бригада, достигала четырех верст. Тутолмин, конечно, не согласился. Тогда Скобелев в одной рубахе, но с Георгием на шее, вскочил на коня, погнал его в воду и поплыл, сначала сидя в седле, а потом держась за хвост и помогая коню руками и ногами. Несколько охотников, поплывших с ним, скоро вернулись. Но Скобелеву вернуться было нельзя — засмеют. С большим трудом он преодолел Дунай. Его лошадь через два часа пала. Конечно, о переправе всей бригады таким способом не могло быть и речи. Но Скобелев добился, что о нем заговорили. Да и после этого случая он несколько раз переплывал Дунай и хозяйничал в тылу турок. 8 июня, с целью отбросить турецкую батарею, мешавшую своим огнем движению судов русской флотилии, Скобелев участвовал в боевых действиях моряков.

Следующим, уже настоящим делом, в котором пришлось участвовать Скобелеву, была переправа авангарда армии через Дунай и бой за овладение высотами южного берега и городом Систово. В переправе Скобелев участвовал в качестве ординарца генерала М.И.Драгомирова, учителя его в академии, командовавшего теперь дивизией. Переправа, подготовлявшаяся в глубокой тайне (о ее месте и времени до ее осуществления не знал даже император), была организована классически и вошла в учебники тактики. В этом большая заслуга высшего командования и Драгомирова. Но и Скобелев немало способствовал ее успеху. Ночью, третьим рейсом лодок, Драгомиров со своим штабом и адъютантами под турецкими пулями переправился через Дунай. Был с ним и Скобелев. В бою на турецком берегу Михаил Дмитриевич выказал те качества, которых не имели другие его участники, лишенные боевого опыта, в том числе его начальник и учитель, — умение ориентироваться, направлять удары, чувствовать ход боя. В суматохе боя, когда Драгомиров не мог сориентироваться в обстановке, вдруг раздался голос Скобелева:

— Ну, Михаил Иванович, поздравляю!

— С чем?

— С победой, твои молодцы одолели.

— Где ты это видишь? Ведь дело еще в начале.

— Где? На роже у солдата. Гляди на эту рожу! Такая у него рожа только тогда, когда он одолел; как прет, любо смотреть.

Прогноз Скобелева оправдался, бой действительно кончился победой. Умение читать победу на лицах дается только опытом тесного общения с солдатом в боевой обстановке и даже при этом условии — далеко не каждому. Никакие учебники и лекции дать такое умение не могут.

— Не пора ли остановить солдатиков? — спросил Скобелев Драгомирова.

— Пора-то пора, да некого послать, все ординарцы в расходе.

— Хочешь, пойду?

В белом кителе, спокойной походкой Скобелев направился в самую гущу боя, проходя между огнем турок и своих. Останавливаясь, чтобы передать приказ, он ободрял стрелков, разъяснял обстановку.

Поведение Скобелева может показаться ненужной бравадой, но только на первый взгляд. Спокойный вид генерала, не боявшегося вражеских пуль, понятное всем разъяснение приказа и обстановки снимали страх первого боя, внушали необстрелянным солдатам уверенность в командовании и победе. Это понял и оценил Драгомиров. В письме товарищу он рассказывал: «Если бы Скобелев был плут насквозь, то не стерпел бы и пустил бы гул, что удача этого дела (переправы. — В.М.) принадлежит ему, а между тем, сколько мне известно, такого гула не было… напросился он сам на переправу, и я его принял с полной готовностью, как человека, видавшего уже такие виды, каких я не видел; принял, невзирая на опасения, что Скобелев все припишет себе и, как видишь, не ошибся, а между тем, его помощь действительно была велика. Он первый поздравил меня с «блестящим», как он выразился, «делом», и при этом в такую минуту, когда я был глубоко возмущен безобразием творившегося; он же пешком (лошадей тогда у нас ни у кого не было) передавал приказ, как простой ординарец, набиваясь сам быть посланным, а не ожидая предложения сходить туда или сюда. Ему во мне нечего искать, ибо как же я могу его подвинуть? Почему я полагаю, что во всем этом он явил себя человеком даже весьма порядочным». Выше, из воспоминаний генерала Анучина, мы видели, что поведение Скобелева в этом бою вызвало одобрение и других офицеров, о нем много говорили.

После того, как войска, оставив Дунай позади, начали продвижение вглубь страны, Скобелев участвовал во все более важных делах: 25 июня — в разведке и занятии города Белы, 3 июля в отражении турецкой атаки Сельви и 7 июля, в авангарде Габровского отряда, в занятии Шипкинского перевала.

Для понимания дальнейшего бросим беглый взгляд на обстановку того времени на Балканском полуострове и на предвоенное состояние русской армии. Описываемое время было периодом подъема национально-освободительного движения балканских славян. В июне 1875 г. восстала Герцеговина, за ней Босния, а в апреле 1876 г. вспыхнуло восстание в Болгарии, зверски подавленное турками. Вслед за этими турецкими провинциями в июне 1876 г. выступила независимая, но не имевшая юридических суверенных прав Черногория и за ней — вассальная Сербия. Осенью того же года огромная турецкая армия разбила сербов. России удалось предотвратить турецкую оккупацию этой страны, но усилия русской дипломатии добиться от Турции улучшения положения ее христианских подданных оказались бесплодными, из-за противодействия прежде всего Англии. Становилась очевидной неизбежность войны. Чтобы вести войну, требовалось решить две дипломатические задачи: обеспечить нейтралитет Австро-Венгрии (Англия без континентального союзника, как всегда, не пошла бы на войну с Россией) и договориться с Румынией, еще остававшейся вассалом Оттоманской империи, о пропуске русских войск к Дунаю, в Болгарию.

Добиться нейтралитета Австро-Венгрии оказалось нелегко. Еще 28 июня (8 июля) 1876 г. в замке Рейхштадт (Чехия) на встрече Александра II с австрийским императором Францем-Иосифом выяснилось, что австрийцы по-прежнему против образования крупного славянского государства на Балканах, даже за свое согласие на автономию областей со славянским населением Австро-Венгрия хотела аннексировать Боснию и Герцеговину. Соглашение было зафиксировано лишь в записях, причем русский и австрийский тексты расходились друг с другом в ряде существенных пунктов. 15 января 1877 г. в Будапеште была подписана секретная конвенция (дополненная 18 марта). В обмен за свой нейтралитет Австро-Венгрия получала право оккупировать Боснию и Герцеговину, вновь подтверждалась недопустимость создания большого славянского государства на Балканах. Соглашение было явно невыгодным, но у русского правительства не оставалось другого выхода. В апреле была подписана конвенция с Румынией. Подготовив войну дипломатически, Россия сделала еще одну попытку мирного урегулирования кризиса, но Турция отклонила все предложения. Теперь Россия уже не могла отступать. 12 (24) апреля 1877 г. Александр II подписал манифест об объявлении войны.

60—70-е гг. XIX в. были в России периодом очень важных, во многом даже коренных реформ. Они распространялись и на армию, прежняя система рекрутских наборов была заменена всеобщей воинской повинностью. Реформированию подверглось все военное устройство и управление. К началу войны реформы далеко еще не были закончены, почему война в это время и была нежелательна. В записке военного министра Д.А.Милютина, составленной по его поручению начальником Генерального штаба Н.Н.Обручевым и представленной Александру II 8 февраля 1877 г., говорилось: «Внутреннее и экономическое перерождение России находится в таком фазисе, что всякая внешняя ему помеха может повести к весьма продолжительному расстройству государственного организма. Ни одно из предпринятых преобразований еще не закончено… По всем отраслям государственного развития сделаны или еще делаются громадные затраты, от которых плоды ожидаются лишь в будущем… Война в подобных обстоятельствах была бы поистине великим для нас бедствием… вся полезная работа парализовалась бы…» Попутно заметим, что Скобелев правильно понимал обстановку и считал войну преждевременной. Позже в частной беседе он говорил: поспешили мы с этой войной, мы были к ней еще не готовы, следовало начать ее на восемь лет позже.

Однако военно-политическая обстановка сложилась так, что царю и правительству пришлось принять решение о войне, несмотря на незавершенность реформ и неготовность армии. Этому решению немало способствовало настроение общественности и печати, возмущенных турецкой резней в Болгарии и требовавших от правительства решительных мер по отношению к Турции, вплоть до войны.

В советской литературе была распространена следующая точка зрения: царизм решился на войну, преследуя собственные цели и уступая требованиям общественности, и лишь объективно выступая освободителем славянских народов Балкан. Мы не можем с этим согласиться. Государственные цели отрицать не приходится. Они были. Но была и цель освободительная, причем она проявлялась не только объективно, но и преследовалась субъективно. Следует помнить, что Александр II, воспитанный В.А.Жуковским, был лично гуманным человеком, впечатлительным и даже чувствительным. Информация о турецких зверствах не могла не вызывать в нем чувства сострадания. Можно было бы указать на факты прямого обращения к государю общественных организаций и отдельных лиц с призывом к активным дипломатическим действиям и к военному вмешательству в защиту страдающих единоверцев. Учтем также, что государь был искренне верующим, религиозным человеком и не мог равнодушно наблюдать издевательства иноверцев над христианами. Эти настроения разделяла значительная часть окружения царя, в том числе наиболее влиятельные лица. Армия же вдохновлялась исключительно лозунгами гуманности, ей был совершенно чужд и непонятен всякий прагматизм. Как вспоминали некоторые мемуаристы, в беседах с иностранцами, чтобы не выглядеть совсем смешными идеалистами, отдельные офицеры даже придумывали в действительности не существовавшие прагматические цели. Все это не исключает двойственности поведения правительства и самого царя, опасавшихся социальных последствий войны, направленной на поддержку освободительного движения народа.

Предвидя войну, Генеральный штаб разработал оригинальный и смелый план. Автором его основной идеи и руководителем всей работы был начальник Генштаба генерал-лейтенант Н.Н.Обручев. Согласно плану, после частичной мобилизации армия должна была форсировать Дунай и посредством быстрого и решительного наступления, обходя крепости и громя турок в полевых сражениях, овладеть Константинополем. Но поскольку война была отложена в надежде добиться от Турции уступок дипломатическими средствами, турки использовали зиму для сосредоточения сил и получения помощи от Англии. «Осенью, — писал Н.Н.Обручев, — пока Балканский театр был совершенно беззащитен, пока вся турецкая армия была отвлечена на запад (для борьбы с освободительным движением в Сербии и Черногории. — В.М.), можно было даже с небольшими регулярными силами достигнуть самых решительных результатов…Теперь совсем не то… только при более обширных средствах мы можем опять выиграть время и быстроту похода. Необходимо, чтобы армия, двигавшаяся в Турцию, могла бы сразу выделить за Балканы не слабый отряд, а вполне достаточные силы для безостановочного движения и взятия Константинополя. Иными словами, нам теперь нужно подготовить уже не одну, а можно сказать две армии, из коих одна приняла бы на себя всю борьбу в Придунайской Болгарии, а другая, тотчас по переправе, двигалась бы прямо в Константинополь, видела бы перед собой только 500 верст пути и стремилась бы пройти их возможно скорее, в 5 — буде возможно в 4 недели, не отвлекаясь от этой цели никакими побочными операциями…» Кавказскому фронту отводилась вспомогательная роль.

Хотя план был в конечном счете реализован, ошибки командования привели к затяжке войны и к неоправданным жертвам. Главная ошибка в начале войны состояла в том, что в Передовой отряд были выделены слишком малые силы, всего 11 тысяч, в результате чего вместо решительного наступления на Константинополь получилось, по словам полковника Генерального штаба М.Газенкампфа, «наездничество». Преодолев Балканы и ведя успешные наступательные бои, Передовой отряд генерала И.В.Гурко занял Казанлык и оказался в тылу турецких войск, оборонявших Шипку. Одновременным ударом с юга и с севера противник был сбит с Шипкинского перевала и отступил к Филиппополю (Пловдив). Перевал был занят. Но перебросив из Черногории корпус Сулеймана-паши и собрав другие резервы, турки перешли в наступление с ближайшей целью вернуть Шипкинский и Хаинкиойский перевалы. Чтобы не допустить их к перевалам, Передовой отряд, овладев в конце июля городами Стара Загора и Нова Загора, занял этот рубеж перед Шипкой. Свои главные силы турки направили против Стара Загоры, оборонявшейся небольшим русско-болгарским отрядом под командованием генерала Н.Г.Столетова. Несмотря на стойкую оборону, под натиском превосходящих сил отряд должен был оставить город, в котором турки учинили кровавую резню. Силы Гурко, шедшие на помощь Столетову, 31 июля разбили встретившийся им отряд Реуфа-паши, но, установив нахождение впереди крупных сил противника, отошли к перевалам, где соединились с войсками генерала Ф.Ф.Радецкого. Таким образом, Забалканье на этом этапе войны было оставлено, русские остановились и закрепились на перевалах. Более спокойной была обстановка в районе действий Рущукского отряда, на левом, восточном фланге. Здесь находился четырехугольник турецких крепостей — Рущук, Шумла, Варна, Силистрия, в которых противник имел 70-тысячное войско. Половина его могла, оставив крепости, вести полевое сражение. Русское командование приняло правильное решение не штурмовать крепости, а блокировать их, не допуская со стороны турок никаких активных действий. Эта цель была в полной мере достигнута.

Западному отряду сначала сопутствовал успех. 15 июля войска 9-го корпуса под командованием генерала Н.П.Криденера (но не благодаря ему) штурмом овладели важной турецкой крепостью Никополь. Но из-за нераспорядительности Криденера, не сумевшего правильно оценить значение находившегося неподалеку города Плевна, он не был своевременно занят. Это позволило талантливому военачальнику Осману-паше ввести в Плевну лучшую из турецких армий и возвести сильные укрепления. Теперь войска Западного отряда оказались перед необходимостью вести не полевое сражение, а штурмовать хорошо укрепленный лагерь, построенный в выгодной для обороны местности. К тому же русское командование не имело ясного представления о силах турок в Плевне, считая их небольшими, и об организации ее обороны. Поэтому атака слабого отряда генерала Ю.И.Шильдер-Шульднера была 8 (20) июля отбита турками.

Началась длительная, затянувшаяся почти на пять месяцев, кровавая эпопея Плевны. Задержка у Плевны, которая приковала Дунайскую армию и остановила русское наступление, означала если не отказ, то значительное отклонение от стратегического плана, предусматривавшего обтекание крепостей. Правильным решением было бы выставить против Плевны достаточный блокирующий отряд, как это было сделано на восточном фланге, и всеми свободными силами продолжать наступление. Однако Александр II отклонил эту идею. Он опасался наступать, пока крепости на востоке и Плевна на западе оставались в руках турок, находясь под гипнозом преувеличенного представления об их силах и их способности к наступательным действиям. Таким образом возникли и возобладали теория и практика, которые породили ненужную эпопею Плевны, столь дорого обошедшуюся и затянувшую войну. Историки, сразу после войны занявшиеся всесторонним анализом ее уроков, например Е.А.Епанчин, Е.И.Мартынов, М.А.Домонтович, уделили Плевне большое внимание. Е.И.Мартынов в работе, специально посвященной этому вопросу и отличающейся высоким профессиональным уровнем, писал, что вплоть до падения Плевны были и сторонники решительных действий, доказывавшие, что проблему Плевны нужно решать за Балканами. К ним он относил И.В.Гурко и «талантливейшего из русских генералов — Скобелева». После разгрома главных сил турок крепостям осталось бы только капитулировать, как это и произошло с крепостями на левом фланге. Но высшее командование было неспособно на смелые и решительные действия. Дилетант в военном деле главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, его начальник штаба дряхлый канцелярист А.А.Непокойчицкий, бездарный Криденер не соответствовали своему назначению. «Войска наши превосходны, но начальники оставляют слишком много желать», — писал в своем личном дневнике М.Газенкампф, занимавшийся при Главном штабе ведением журнала военных действий и составлением донесений царю.

Подготовляя новый штурм, напуганный Криденер на этот раз завышал численность гарнизона Плевны, считая его в 60 тысяч. В действительности он достиг ко второму штурму 30 тысяч, из которых 6–8 тысяч Осман-паша отправил в Ловчу. Главное командование имело верные сведения о численности плевненского гарнизона, но делало неправильный вывод из факта количественного превосходства русской артиллерии, не понимая неспособность полевых орудий с маломощным снарядом к разрушению возведенных турками укреплений. При планировании штурма решающее значение могло бы иметь использование полученных Скобелевым сведений о расположении турецких укреплений. Он выяснил, что к западу от реки Тученицы у турок не было укреплений фронтом на юг и на запад и что наносить удар надо именно здесь. Сильный удар в этом направлении заставил бы турок выйти из укреплений в поле или вовсе оставить Плевну.

Но донесения и предложения Скобелева не были использованы Криденером именно потому, что он не верил в победу и еще до штурма думал о его неудаче и об отступлении на восток. Диспозиция, разработанная Криденером, предусматривала наступление двумя главными группами — правой и левой. Войска правой группы под командованием генерала Н.Н.Вельяминова наносили главный удар с востока на Гривицу, левая группа во главе с генералом А.И.Шаховским — вспомогательный удар с юго-востока на Радишево. С севера наступление прикрывал конный отряд генерала П.С.Лошкарева, с юга — отряд Скобелева, состоявший из Кавказской казачьей бригады и двух батарей. Затем Шаховской придал ему батальон пехоты и одну батарею. В резерве была пехотная бригада с тремя батареями. Из всех возможных вариантов Криденер выбрал самый невыгодный, да и инструкции командирам о способе ведения боя и руководстве войсками во время самого боя были такими же бездарными. Все это предопределило неудачу штурма.

На главном направлении войска попали под сильный огонь и существенного продвижения добиться не смогли. На вспомогательном направлении было занято Радишево, но турецкий огонь заставил войска сначала остановиться, а затем в беспорядке отступать. Скобелев в этом бою играл второстепенную, но уже заметную роль, ему был поручен один из участков штурма. В отличие от Лошкарева, бездействовавшего в течение всего дня, его конный отряд действовал активно. Решительной атакой он захватил гребень Зеленых гор и прорвался к самой Плевне. Поддержка Скобелева крупными силами могла бы решить исход штурма. Но поддержки он не получил. Его немногочисленный отряд не мог преодолеть убийственный огонь турок и должен был отойти. Тем не менее атака Скобелева значительно облегчила наступление Шаховского, а во время отступления Скобелев спас его войска от угрожавшего им поражения. С горстью солдат Скобелев бросился навстречу наступавшим туркам, которые при виде такой дерзости решили, что перед ними авангард крупной контратакующей части. Шаховской официально доносил, что спасением от окончательного поражения его отряд обязан Скобелеву.

Во время атаки Скобелев, как всегда, когда требовалось воодушевить солдат, был впереди. Под ним была убита лошадь, потом ранена вторая. С.Верещагин соскочил с седла и предложил свою.»— Вижу, простая гнедая, — сказал Скобелев, добавив крепкое слово. — Нет, не хочу. Неужели нет коня?» Но огонь турок был так густ, что пришлось воспользоваться не самой красивой кобылой. В этом бою проявились и другие лучшие качества Скобелева. Готовясь к отступлению, он подозвал С.Верещагина и сказал ему:

— Поручаю вам удаление с поля раненых. Я не сойду с места, пока не получу от вас известия, что последний раненый унесен с поля.

Лишь получив подтверждение, что последний раненый подобран, Скобелев дал сигнал к отступлению.

Помимо неумелого использования войск, в основе неудачи лежало непонимание командованием (кстати, и военной мыслью всей Европы) самого характера боя, который должна вести армия, атакующая укрепления при возросшей скорострельности и дальнобойности ручного оружия. Всего двадцать лет назад именно русская армия во время обороны Севастополя, который, как и Плевна, не был сухопутной крепостью, положила начало полевой окопной войне. Даже с гладкоствольными ружьями войска одиннадцать месяцев держали оборону в борьбе с сильнейшим врагом, вооруженным винтовками. Оборона укреплений была в то время сильнее наступления, прежде всего из-за маломощности артиллерии. Однако в 1877 г. под Плевной эти уроки не пошли впрок, командование пыталось добиться успеха лобовыми атаками, полагаясь лишь на героизм русского солдата.

Можно себе представить возмущение и бешенство импульсивного Скобелева, видевшего ошибки командования и не имевшего возможности повлиять на его решения! По общему мнению, зафиксированному тем же Газенкампфом и многими другими, один Скобелев заслужил одобрение войск. Указывали на его инициативу, умение быстро и точно ориентироваться, решительность, личную храбрость. Командованию пришлось обратить на него внимание, и 22 июля решено было дать ему под команду отряд из трех батальонов пехоты, 22 эскадронов и 22 орудий. Это была уже значительная сила, обещавшая некоторую самостоятельность. С подвигов, совершенных Скобелевым летом 1877 г., начинается слава, которая сделает его в глазах армии и народа главным героем всей войны.

После второй Плевны положение русской армии изменилось к худшему. Наступать, имея в тылу армию Османа, командование не решалось. Турки же воспряли духом и, собрав за Балканами большие силы, планировали наступление. Д.А.Милютин, находившийся при Западном отряде, оценив положение, в записке Александру II от 2 августа предложил временно перейти к обороне и в ожидании пополнений готовить решительное наступление. В течение оборонительного периода предусматривалось удержание перевалов и срыв турецкого контрнаступления, отражение возможных вылазок противника в районе действий Рущук-ского отряда и ликвидация Плевны. Царь согласился с этим мнением.

Задача овладения Плевной была тесно связана с защитой позиций на Шипке. Если бы превосходящим силам Сулеймана-паши удалось захватить перевалы, то турецкое наступление стало бы реальностью, и армия Сулеймана могла бы соединиться с запертой в Плевне армией Османа. Это угрожало переломом всего хода войны в пользу Турции.

Командование Дунайской армии, конечно, понимало значение Шипки. Скобелеву, в частности, было поручено осмотреть эти позиции и доложить их состояние. Как сообщает на основании архивных материалов автор фундаментального советского исследования об этой войне Н.И.Беляев, Скобелев после осмотра сделал ошибочный вывод, что «позиция у Шипки в настоящее время чрезвычайно сильна». Однако в оценке Скобелева, если ее правильно понимать, не было ничего ошибочного. Сила позиции была в рельефе местности, в нахождении русских на гребне перевала. Но Скобелев вовсе не утверждал, что эту позицию не следует укреплять в инженерном отношении и огневыми средствами, припасами и людьми. Напротив, безразличие командования к нуждам защитников Шипки вызывало с его стороны возмущение и требования конкретных мер по оказанию помощи слабому шипкинскому гарнизону. Лишь благодаря героизму солдат и болгарских ополченцев в ожесточенных августовских боях турецкие атаки были отбиты и перевалы удержаны.

Скобелеву в это время было поручено наблюдение за движением турок. Опасались движения Османа из Плевны на Ловчу, движения турок из-за перевалов и из Ловчи на Сельви и Габрово. Пассивная роль наблюдателя не удовлетворяла Скобелева. К тому же он скоро понял, что наступление турок из Ловчи невозможно. В этом его убедили личная рекогносцировка пути на Ловчу, донесения поставленного им казачьего разъезда, лазутчиков и болгарина, выбравшегося из города. В письме Газенкампфу он анализировал: «В Ловче, которую рекогносцировали 3-го дня, нет признаков присутствия значительных сил. В окрестностях Траяна, кроме шайки в несколько сот башибузуков, нет ничего. Не слишком верьте грозным сообщениям из Сельви. Больное место на Шипке, а не здесь. Султан в Казанлы-ке. Две турецкие колонны взлетели на воздух, но не успели еще обломки упасть, как следующие колонны шли в атаку — каково? Султан объявил, что проклянет армию, если она не возьмет Шипку. Повторяю — там больное место…»

Бесполезное стояние на месте выводило Скобелева из себя. Ведь гарнизон Шипки в это время изнемогал в неравной борьбе. Пренебрегая дисциплиной, Скобелев бомбардировал Ф.Ф.Радецкого и Святополка-Мирского письмами, доказывая необходимость идти на помощь войскам на перевалах. Дорогу он разведал, и она пригодна даже для артиллерии. 14 августа он писал Мирскому: «Потрясающее впечатление… о положении наших на Шипке заставляет меня высказать вам мое глубокое убеждение: неприятель искусно маневрирует, отвлекая часть наших сил от сражения на перевале. Немедленное прибытие 9 батальонов может иметь решающее значение в нашу пользу… В данный момент Сельви не угрожает никакой опасности… Только что с двумя сотнями из-под Ловчи; никаких признаков значительных сил».

Скобелев правильно определял положение. Опасения движения турок из Ловчи с ее небольшим гарнизоном были совершенно беспочвенными. Выхода же Османа из Плев-ны следовало опасаться лишь в том случае, если бы Сулейман прорвался через перевал. На следующий день Скобелев вновь писал Радецкому: «Вверенный мне отряд, по моему убеждению, бесцельно стоит впереди Сельви… Между тем присутствие в бою на Шипке 4-х отличных батальонов… могло бы иметь большое значение… Начальник штаба вверенного мне отряда капитан Куропаткин объяснит вам, на основании каких дисциплинарных соображений я беру смелость прямо обращаться к вашему превосходительству». Не добившись результата и потеряв терпение, Скобелев 16 августа направил Радецкому новое письмо, прося разрешения ударить турок, атакующих Шипку, с тыла. Не решаясь взять на себя ответственность, Радецкий ответил Скобелеву, что переслал его предложение Непокойчицкому. Но тот по-прежнему боялся за Сельви!

Наконец, 19 августа перед Скобелевым открылась перспектива активного действия: его отряд был включен в качестве авангарда в большой отряд генерала А.К.Имеретинского, предназначенного для овладения Ловчей. К счастью для Скобелева, Имеретинский не стеснял его инициативы. Как вспоминал много лет спустя участник ловченского сражения Е.К.Андреевский, «Имеретинский при мне в ответ на обращение к нему Скобелева, который сказал, что уже наметил себе многое в предстоящем деле и просит лишь снисходительно смотреть на некоторую его самостоятельность… ответил ему: — Михаил Дмитриевич, было бы странно, если бы я вздумал строить из себя человека, знающего больше, чем ты… Ты своим большим умом поймешь, где и насколько тебе надлежит пользоваться тем plein pouvoir, который я тебе охотно предоставляю… — Да, — ответил Михаил Дмитриевич, — лучшего я ничего не мог и получить от тебя в ответ на обуревавшие меня мысли…».

Не часто Скобелеву приходилось встречать такую доброжелательность. Воспряв духом, он развернул бурную деятельность, разработал план действий и того же 19 августа послал Имеретинскому записку следующего содержания: «Задача: взять город Ловчу с возможно меньшими потерями». Дальше излагался план, в основе которого лежали принципы, выработанные Скобелевым еще в Туркестане и ставшие основой его полководческого искусства: «Основные принципы:

1) Тщательное знакомство с местностью и расположением противника.

2) Обширная артиллерийская подготовка с дальних и близких позиций.

3) Постепенность атаки.

4) Содействие фортификации.

5) Сильные резервы и экономное их расходование».

Весь русский отряд насчитывал 25 батальонов пехоты, 1 эскадрон и 14 сотен кавалерии, 2 саперных взвода и 98 орудий. Турок было в Ловче 8 тысяч (из них 2,5–3 тыс. черкесов и башибузуков) при 6 орудиях, но это были дальнобойные орудия, которых не было у русских. Превосходство наступающих в живой силе было пятикратным, в артиллерии почти шестнадцатикратным. Однако город был окружен высокими холмами, позволившими туркам создать сильную оборону. Командовала над местностью гора Рыжая, расположенная на правом, восточном берегу реки Осмы. На ней противник организовал главный пункт обороны. На западном берегу располагалась вторая позиция турок, в том числе сильный редут. Рельеф местности позволял создать здесь вторую Плевну, но сил для этого у турок было мало. Командовал турецким войском Рифат-паша.

Исследователями давно отмечалось, что опасность Ловчи для Западного отряда была надуманной, силы турок были для этого слишком незначительными. Занятие Ловчи Османом стало его большой ошибкой, так как 8 таборов очень пригодились бы в Плевне, но оказались бесполезны в Ловче. Что же касается решения русского командования о взятии Ловчи, то его никак нельзя назвать ошибкой. Ловча была важным узлом коммуникаций, через нее шли дороги на Плевну, Сельви, Траян, через нее Осман-паша получал подкрепления от Сулеймана. Окружение Плевны без взятия Ловчи было неполным. Необходимость ее ликвидации станет еще очевидней позже, когда будет принято решение о блокаде Плевны. Кроме того, взятие этого сильно укрепленного пункта имело бы большое значение для поднятия морального духа войск Западного отряда, терпевших неудачи под Плевной.

Атака Ловчи велась двумя колоннами: правая под командованием генерала Добровольского наносила демонстративный удар по левому флангу турок с целью отвлечь их внимание от Рыжей горы. Левая, скобелевская колонна, включавшая основную массу наступавших сил, наносила главный удар, за ней двигался резерв под командованием генерала Энгмана. С севера и северо-запада, с юга и юга-запада наступление прикрывала конница. Для подавления вражеской обороны и уменьшения потерь планировалась сильная артиллерийская подготовка.

Наступление началось с непредусмотренного препятствия: турецкие снаряды долетали до изготовившейся к атаке колонны Добровольского, огонь же русской артиллерии, подготовлявшей атаку, был малоэффективным. Добровольский принял правильное решение: не дожидаясь результатов артподготовки, он без приказа атаковал турок и отбросил их на левый, западный берег Осмы, где стоял сам город.

Скобелев решил сначала захватить возвышавшиеся на восточном берегу Осмы, против Ловчи, командующие высоты, чтобы обеспечить выгодную позицию для наступления. Дойдя до высот без боя, войска встретили огонь с двух из них. Третью, прикрытую слабой цепью конников, заняли почти без сопротивления и назвали ее Счастливой. Овладев затем двумя другими высотами, Скобелев приказал установить на них артиллерию, а когда обнаружил неточность стрельбы, отправился на батарею. Здесь он увидел, что прислуга прячется в ровиках от крупнокалиберных снарядов турок. В это время на позицию упал снаряд. Скобелев остался на месте и, успокоив солдат, сказал: «Теперь сам приказываю вам при приближении снарядов прятаться в ровики, затем посылать ответ».

Около 12 часов колонна Скобелева с распущенными знаменами и при поддержке артиллерии перешла в наступление, держа направление на Рыжую гору. Встретив сравнительно слабое сопротивление, войска почти без потерь захватили этот важный пункт, Скобелев же расположился на площадке, карнизом висящей над городом. Турки продолжали вести огонь из заречного редута, но теперь огонь и русской артиллерии стал действенным. При ее поддержке войска ворвались в город и овладели им после короткого боя. Один из батальонов Эстляндского полка, состоявший из новобранцев, дрогнул и побежал через кладбище. Для ободрения людей Скобелев прибег к приему, который он не раз применял впоследствии: выстроив батальон, он проделал короткое учение ружейным приемам и, когда солдаты пришли в себя, отправил батальон по назначению.

Взятием турецких позиций на правом берегу Осмы и города закончился лишь первый этап ловчинского сражения. Оставались еще укрепления, расположенные за рекой. Их атака началась в 14 часов. На левый фланг турецкой обороны наступала колонна Добровольского, на правый — колонна Скобелева, с тыла позиции противника охватывала конная бригада Тутолмина. Перейдя реку, Калужский и Либавский полки скобелевской колонны попали под сильный огонь турок. Трудность продвижения вызывалась открытым характером местности. Впереди возвышалась только мельница с окружавшими ее несколькими деревьями. Нарушая обычный порядок наступления, солдаты по своей инициативе стали передвигаться к мельнице перебежками, небольшими группами. Потери резко сократились. Солдатское изобретение, сделанное под давлением необходимости, положило начало новой тактике атаки. Так же перебежками полки приблизились к высоте и, следуя ее обрывистым склоном, атаковали траншеи. Одновременно Ревельский полк ударил туркам во фланг. Не выдержав штыкового удара, турки бросили траншеи и бежали к редуту.

Занятые в зоне действия скобелевской колонны защитой своего левого фланга, турки отвлеклись от правого. Этого момента ждал Скобелев, находившийся на своем левом фланге с семью батальонами. Как всякий настоящий полководец, он безошибочно выбрал момент для атаки. В 17.30 он лично, с музыкой и распущенными знаменами, повел свои батальоны на правый фланг турок. Внушительное зрелище уверенно наступавших русских войск, уже чувствовавших близкую победу, деморализовало турок. Оставив траншеи, они бросились к редуту, но редут был одновременно атакован калужцами, либавцами и ревельцами. Теперь турки уже не отступали, а бежали. До самой темноты их преследовала кавалерия Тутолмина. Разгром противника был полный. Из 8-тысячного гарнизона спаслись всего 400 человек. По подсчетам турок, они потеряли только убитыми две тысячи человек. Русские потери убитыми и ранеными составили 1700 человек. Принимая во внимание силу турецкой позиции и дальнобойность артиллерии, Ловчу следует расценить как большой успех, пример хорошо организованного и проведенного боя, выгодно отличавшегося от двух штурмов Плевны. Заслуга победы принадлежала Скобелеву. Успех дела еще до штурма был предрешен проведенной им тщательной и всесторонней подготовкой. Ловча показала, на что способен Скобелев, когда ему дается хотя бы относительная самостоятельность.

После Ловчи положение турок в Плевне ухудшилось, связь их с Сулейманом была теперь затруднена. Русское же командование решило, что пришло время покончить с Плевной. Наученное горьким опытом двух неудач, оно готовило новый штурм очень тщательно. Решено было провести длительную и сильную артиллерийскую подготовку. Артподготовка длилась четыре дня, но разрушить укрепления не удалось несмотря на огромный расход снарядов, который вызывал, по словам начальника артиллерии генерала Н.Ф.Масальского, большие трудности в их пополнении. Это в некоторой степени повлияло на исход штурма. Гораздо важнее были ошибки плана. Главная из них заключалась в неверном направлении главного удара. На западе Плевна была почти не укреплена. Имелась полная возможность, обойдя укрепления, атаковать лагерь с этой стороны. Но диспозиция предусматривала штурм с трех других, самых укрепленных сторон, да и разослана она была всего за несколько часов до штурма. Большим недостатком подготовки было и то, что разведка своевременно не установила всех турецких укреплений. Наконец, и время начала штурма было выбрано неудачно, после долгого ливня и при моросящем дожде, размокшей почве и плохой видимости.

Успешно развивалось наступление только на левом фланге, где штурмом руководил Скобелев. Самой близкой к русским турецкой позицией был третий гребень Зеленых гор, за ним располагалась система редутов, протянувшихся к северо-востоку, по направлению к городу. Основным укреплением были редуты, получившие название скобелевских: Каванлык (№ 1) и Иса-Ага (№ 2). Путь к этим редутам, являвшимся ключом всей обороны, преграждал глубокий и обрывистый овраг, по дну которого протекал Зеленогорский ручей с одним непрочным мостиком. Редуты соединялись глубокой траншеей, на самом гребне, при подъеме из лощины, были отрыты окопы для стрелков. Задачу предстояло решить очень трудную, тем более что разведка не дала сведений о существовании трех редутов к западу от редутов № 1 и 2.

Общий штурм был назначен на 15 часов. Чтобы приблизиться к турецким редутам и обеспечить выгодную исходную позицию для атаки, Скобелев решил сначала захватить гребень Зеленых гор. После короткой артподготовки в 10 часов стремительной атакой турки были сбиты с гребня, а их попытки вернуть позиции отражены. В 15 часов вместе с другими войсками скобелевцы пошли в атаку. Но удачно начатое наступление встретило сильное и даже неожиданное сопротивление врага. Войска попали под огонь с востока, справа, из редутов Араб-табий и Омар-бей-табий, с фронта и с запада, слева, в том числе из редутов Таль-ат-табий, Милас-табий и Баглар-баши, о существовании которых в отряде Скобелева никто не знал. Владимирцы, суздальцы и два приданных им батальона стали нести большие потери и залегли у ручья. Скобелеву пришлось двинуть им на помощь из резерва Ревельский полк. Но атака снова была остановлена. В резерве оставались только Либавский полк и два батальона. Видя, что чаша весов колеблется и медлить нельзя, Скобелев послал в бой этот последний резерв. Но перелома и теперь добиться не удалось. Резервов больше не было.

Тогда Скобелев поступил так, как он всегда поступал в критические моменты боя. Верхом на коне, с обнаженной шашкой в руке, он бросился вперед, увлекая за собой солдат. Вот как описывает этот момент его начальник штаба А.Н.Куропаткин, оставивший не только наиболее достоверные воспоминания о действиях Скобелева в этой войне, но и один из наиболее обстоятельных военно-ученых трудов:

«Успех боя окончательно заколебался… Тогда генерал Скобелев решил бросить на весы военного счастья единственный оставшийся в его распоряжении резерв — самого себя. Неподвижно… стоял он верхом… окруженный штабом, с конвоем и значком. Скрывая волнение, генерал Скобелев старался бесстрастно-спокойно глядеть, как полк за полком исчезали в пекле боя. Град пуль уносил все новые и новые жертвы из его конвоя, но ни на секунду не рассеивал его внимания. Всякая мысль лично о себе была далека в эту минуту. Одна крупная забота об успехе порученного ему боя всецело поглощала его. Если генерал Скобелев не бросился ранее с передовыми войсками, как то подсказывала ему горячая кровь, то только потому, что он смотрел на себя как на резерв, которым заранее решил пожертвовать без оглядки, как только наступит, по его мнению, решительная минута. Минута эта настала; генерал Скобелев пожертвовал собою и только чудом вышел живым из боя, в который беззаветно окунулся. Дав шпоры коню, генерал Скобелев быстро доскакал до оврага, опустился или, вернее, скатился к ручью и начал подниматься на противоположный скат к редуту № 1. Появление генерала было замечено даже в те минуты, настолько Скобелев уже был популярен между войсками. Турки… не выдержали… и бегом отступили… Казалось, в рядах турок замечалось колебание. Еще несколько тяжелых мгновений — и наши передовые ворвались с остервенением в траншею… Генерал Скобелев… из числа первых ворвался в редут. Внутри и около редута завязалась короткая рукопашная схватка. Упорнейшие турки были перебиты, остальные отступили…»

В 16.25 воодушевленные скобелевцы выбили турок из редута Каванлык, а в 18.00 под натиском трех сборных рот во главе с подполковником Мосцевым пал редут Иса-Ага. Турецкая оборона была сломлена. Впереди, перед городом, укреплений уже не было. Оставалось только направить войска из резерва для овладения самим городом. Момент был решительный, промедление грозило гибелью. Но командование, одержимое страхами о надуманной угрозе на других направлениях, игнорировало призывы Скобелева о подкреплениях. Тем временем опомнившиеся турки усилили огонь и начали контратаковать. Понесшим большие потери скобелевцам приходилось отчаянно трудно: они не спали три ночи, не имели продовольствия, шанцевого инструмента. Чтобы хоть как-то прикрыться от огня, окапывались штыками и руками, использовали для сооружения бруствера трупы своих и чужих солдат. За ночь Осман-паша собрал войска со всех, ставших теперь второстепенными, участков и из резерва и сосредоточил против взятых редутов 15 свежих таборов. Утром следующего дня (31 августа) на скобелевских редутах начались бои, превосходившие по своему ожесточению все, что было накануне. Турки пошли в атаку под исламским зеленым знаменем, с пением мулл, позади наступавших следовали заградительные отряды, получившие приказ стрелять по всем, кто сделает хоть шаг назад. Четыре, следовавшие одна за другой, турецкие атаки были отбиты.

Что происходило тогда на редутах, можно представить по следующему донесению Скобелева: «Редуты представляли к этому времени (3,5 часа пополудни) страшную картину. Масса трупов русских и турок лежала грудами… На редуте № 2 часть бруствера, обращенного к гор. Плевне, была сложена из трупов. На редуте № 1 три орудия… были частью исковерканы и лишены прислуги и лошадей». Как выглядел сам Скобелев, рассказывает Мак-Гахан: «Это было олицетворение воинского исступления. Одетый в мундир, обрызганный кровью и грязью, со сломанной шпагой в руке (ее переломила турецкая пуля. — В.М.) и согнутым Георгиевским крестом… с лицом, почерневшим от дыма и пороха, и глазами, блуждающими и налитыми кровью, высохшими губами и хриплым голосом, Скобелев отдавал приказания среди трупов и раненых».

После отражения четвертой турецкой атаки стало ясно, что удержать редуты остатками измотанных непрерывными боями немногочисленных войск Скобелева невозможно. Скобелев дал приказ подобрать раненых и отходить. Только доблестный майор Ф.М.Горталов отказался покинуть редут и, когда в 16.30 началась пятая атака врага, бросился на турок и был ими поднят на штыки. Героизм и все жертвы оказались напрасными, победа, которая, казалось, была уже достигнута, снова ускользнула. Однако, несмотря на общую неудачу, благодаря захвату главных редутов и стойкому сопротивлению турецким контратакам столь небольшими силами, «оставшиеся в живых вынесли сознание, что поддержали славу своих знамен», — доносил Скобелев в рапорте.

После оставления редутов Скобелев стал энергично укреплять второй гребень Зеленых гор. Но саперов ему не дали, прислали, наконец, один Шуйский полк. «Поздно, — сурово, сквозь зубы проговорил Скобелев. — Двумя часами раньше мне нужно было только бригаду, теперь же этот полк может только прикрыть отступление. Да и что это за полк, когда в нем только 700 штыков! Это батальон, хоть и с тремя знаменами». Все же шуйцы помогли. Когда турки атаковали позиции на гребне, они были отбиты дружным огнем батарей и ружей, и две сотни казаков под личным предводительством Скобелева гнали их до оврага.

Третий штурм Плевны стоил 13 тысяч погибших русских и трех тысяч румын (Румыния вступила в войну в августе 1877 г.). Главной причиной новой неудачи была неспособность командования правильно оценить положение, соответственно распределить силы и направить резервы на развитие успеха, достигнутого на скобелевских редутах. По подсчетам А.Н.Куропаткина, на главном направлении действовали 22 батальона, а на второстепенных — 84. Но есть верные сведения и о том, что командование понимало решающее значение скобелевских редутов. Об этом после осмотра позиций еще до штурма говорил состоявший при ставке генерал Левицкий, один из авторов диспозиции и старый недруг Скобелева. После штурма его открыто обвиняли в сознательном лишении Скобелева поддержки с целью сведения личных счетов. «Россия и армия клянут Николая Николаевича, и Левицкого, и Непокойчицкого… у нас только один Скобелев и умеет водить войска на штурм», — писал М.Газенкампф. Однако и турки были деморализованы упорной борьбой русских. После падения Плевны Осман-паша и его генералы говорили, что если бы их последняя, пятая атака была отбита, они отступили бы, оставив Плевну.

Третья Плевна своей кровопролитностью потрясла Скобелева. «До третьей Плевны я был молод, оттуда вышел стариком! — сказал он Немировичу-Данченко. — Разумеется, не физически и не умственно… Воспоминания об этой бойне — своего рода Немезида, только еще более мстительная, чем классическая». В то же время, по справедливому замечанию Н.Н.Кнорринга, эта третья атака Плевны — самый яркий и патетический момент за всю жизнь Скобелева, волнующий своим высоким трагизмом и внутренней силой. В этом эпизоде Скобелев предстает во всей своей простоте и самоотверженности. Как никогда убедительно и ярко, сейчас проявилось его пренебрежение своим «я», самой своей жизнью ради победы, армии, родины. За свою боевую жизнь Скобелев совершил много подвигов. Но третью Плевну, думается, с полным основанием можно считать звездным часом всего его боевого пути. Чрезвычайно поучительным оказался штурм и в чисто военном отношении. «Для немецких стратегов, зорко наблюдавших за карьерой белого генерала, этот штурм был своего рода классическим и вошел в учебники», — констатировал Кнорринг.

После третьей Плевны изменилось и отношение к Скобелеву царя и командования. 1 сентября он был произведен в генерал-лейтенанты, а в середине месяца получил 16-ю дивизию, ставшую его любимым детищем и вошедшую в историю войны как скобелевская. Скобелева хорошо уже знали и турки. Как писал Всеволод Крестовский, другой, наряду с Немировичем-Данченко, писатель-корреспондент, но, в отличие от последнего, начинающего, в литературе уже известный, «…сами турки уже знают Скобелева и, по рассказам пленных, называют его Ак-пашою (белым генералом). Это тот Ак-паша, что всегда впереди русских, говорили они, отвечая на вопрос, известен ли им Скобелев: да, мы знаем его, и когда мы видим его впереди, тогда нашим худо приходится, тогда мы грязи наедаемся (т. е несем срам поражения), и прибавляли с фаталистическим вздохом: «Инш-аллах…Инш-аллах» (т. е божья воля, или так богу угодно)».

Оценив значение Зеленых гор, дававших возможность приблизиться к турецким позициям, Скобелев решил овладеть этим важным пунктом. Захватив его, он занялся его инженерным укреплением. Турки стремились во что бы то ни стало вернуть потерянную высоту. 30 октября ночью шла сильная стрельба, записывал в дневнике ДА.Милютин. Это турки атаковали вновь занятую Скобелевым позицию на Зеленой горе. Атака отбита без наших потерь. 3 ноября. В эту ночь — сильная турецкая атака на позицию Скобелева. Турки отбиты, но мы потеряли 100 человек, и Скобелев контужен. 4 ноября. Опять на скобелевской позиции сильная перестрелка, Скобелев вновь ранен, но легко. Одна из контузий оказалась серьезной и, по мнению доктора Алышевского, стала причиной слабости сердца и преждевременной смерти Скобелева. «Хуже всего то, — писал Газенкампф, — что Скобелев сильно контужен в поясницу и теперь лежит. Смерть его была бы всероссийским бедствием, ибо сомнения нет, что он уже сделался народным героем». Но, как ни странно, солдаты, которые сами видели Скобелева контуженным, по-прежнему оставались при убеждении, что он «заговорен».

Скобелев отправился в Бухарест подлечиться и отдохнуть. Отдых, правда, получился довольно своеобразным. Большую часть времени Скобелев проводил за рабочим столом. Вечерами же он нередко появлялся в местном обществе, иногда и крепко кутил. Румыны полюбили молодого, обаятельного, уже овеянного громкой славой генерала, а румынки — еще больше. От них просто не было отбоя. Скобелев любил женщин и не скрывал своего интереса к ним. Но на этот раз он не был расположен к приключениям подобного рода. Он все еще не мог забыть бруствер из трупов и поднятого на штыки Горталова. На этой почве у Скобелева произошел забавный эпизод. Молодая, красивая и эксцентричная валашка прислала ему записку с предупреждением, что придет завтра. О записке забыли. На другой день Скобелев сидел со старым и дряхлым генералом С. Вдруг лакей докладывает о приходе дамы. Скобелеву пришла спасительная мысль: " — Ваше-ство, выручите меня!

— В чем?

— Да вот, обратилась ко мне одна женщина… Она меня никогда не видела… Скажите ей, что вы Скобелев.

С. улыбается. Ему нравится эта мысль… Генерал, явившийся Скобелевым, потом рассказывал свои впечатления:

— Помилуйте, дура какая-то… Я ведь не таких, как она, в Венгрии видывал! В 48 году! И всего только 30 лет назад!.. Посмотрела на меня, да как расхохочется…»

Румынка же говорила:

«— У русских понятие о молодости очень оригинальное!.. Скобелев, по-ихнему, молодой генерал… Я его видела — просто старая обезьяна, да и к тому же еще с облезшей шерстью!»

В Бухаресте произошло знакомство Скобелева с Э.И.Тотлебеном, знаменитым организацией инженерных работ при обороне Севастополя. Он направлялся в Западный отряд, куда был вызван после неудачи третьего штурма для организации блокады Плевны. Для этой роли, когда требовались прежде всего такие качества, как методичность, осмотрительность, система, более подходящего командующего подобрать было нельзя.

Тотлебен умело организовал осаду. Для обеспечения полной изоляции плевненского гарнизона было решено прервать его сообщения, что требовало овладения турецкими укрепленными позициями, расположенными к югу и юго-западу. Эта задача была выполнена 50-тысячным отрядом под командованием И.В.Гурко, в упорных боях взявшим Горный Дубняк, Телиш, отбросившим деблокирующий отряд турок и занявшим удобные рубежи для перехода Балкан.

Участие Скобелева в этих событиях не было значительным. Под Горным Дубняком он отвлек турок ложной атакой, чем в некоторой степени способствовал общему делу. Его дивизия выполняла другую важную задачу — несла службу по обеспечению блокады. Мысли и усилия Скобелева были направлены на сплочение дивизии, состоявшей из сильно потрепанных в результате третьего штурма и получивших необстрелянное пополнение полков, на ее боевую выучку, приобретение боевого опыта. Цель его состояла также в том, чтобы вернуть потерянные после третьего штурма позиции и не давать туркам покоя ни днем, ни ночью, деморализовать их. Поэтому он не ограничивался пассивным наблюдением и стремился к активным действиям.

Здесь, под Плевной, оказались два столь нужных армии и столь же во многом различных генерала и человека — Скобелев и Тотлебен. Они близко сошлись и прониклись уважением друг к другу. Оба были боевыми генералами, преданными своему делу. В блокадной ситуации они хорошо дополняли друг друга. Все рекогносцировки мудрый и осторожный Тотлебен проводил с участием Скобелева. Вдвоем они обсуждали результаты своих наблюдений и план обложения Плевны. «Когда же затем турки заняли возле Плевны Зеленые горы, Скобелев первый увидел, насколько эта позиция будет опасна в руках турок общему плану осады Плевны, хотя, впрочем, это предвидел он много раньше. Самое взятие им Зеленых гор — дело столько же храбрости, сколько искусства, особенно инженерного искусства, что привело в восторг даже самого Тотлебена…» — вспоминал автор парижской брошюры.

В дальнейшем, однако, между Скобелевым и Тотлебеном наметилось некоторое расхождение. Слишком они были противоположны. Один был сама осторожность, другой весь — порыв. Во время блокады действия Тотлебена Скобелев находил чрезмерно выжидательными. Окончательно их расхождение обозначилось после падения Плевны. Тотлебен был и теперь за методичную войну: требовал обратить главное внимание на осаду Рущука, возражал против перехода Балкан. Это противоречило обручевскому плану войны и обрекало армию на пассивность. В своей критике этих предложений Скобелев был безусловно прав. Кроме того, Тотлебен не понимал и не разделял дорогую для Скобелева славянскую идею, даже не сочувствовал целям войны. «Мы вовлечены в войну мечтами наших панславистов и интригами англичан, — писал он. — Освобождение христиан — химера… Их задушевное желание — чтобы их освободители по возможности скорее покинули страну». Самого Скобелева Тотлебен охарактеризовал так: «…генерал Скобелев — герой, какого редко встретишь, mais un homme sans foi, ni loi» (но человек без веры и закона). Вообще «осторожный и спокойный Тотлебен не особенно долюбливал горячих храбрецов».

В боевой обстановке, требовавшей постоянного напряжения всех сил, душевные раны, полученные Скобелевым по возращении из Ферганы, стали если не закрываться (полностью они никогда не закрылись), то успокаиваться. В письме К.П.Кауфману из-под Плевны от 13 октября 1877 г. он сообщал, что туркестанцы показали себя на этой войне отлично: «…в настоящую кампанию в глазах общества значение Туркестана как боевой школы значительно поднялось; этому помогло и геройское поведение всех наших офицеров, служащих в болгарском ополчении, и чрезвычайное боевое самолюбие нижних чинов Туркестанского округа перед неприятелем…» Он с удовлетворением писал о ласке государя: «Ласка государя ко мне, при всех случаях, не знает пределов. Последний раз за обедом я, конечно, сел за стол с последними: это ведь не в деле. Государь тотчас же послал за мной Войекова и меня усадили против князя Суворова, который сидел по правую руку государя. За обедом он почти исключительно говорил со мною и, наконец, подняв бокал, пил мое здоровье… Кланяйтесь Виталию Никитичу (Троцкому. — В.М.); я ему так много обязан и искренно его люблю… Мы готовимся». Последние слова следовало понимать: готовимся к подвигам.

Казалось бы, ласка государя, повышение по службе, которое вскоре произойдет, были достаточным основанием, чтобы забыть о мартовском приеме и спокойно продолжать службу. Но Скобелев иначе смотрел на дело. Поскольку государь не возвращался к обсуждению его губернаторства и лишь благодарил его за подвиги, получалось, что Скобелев был и остался виновным, но заслужил прощение своим поведением на войне. Против этого и восставала оскорбленная честь Скобелева, который в течение всего уже довольно долгого периода, прошедшего с марта 1877 г., постоянно анализировал свою деятельность в Фергане и каждый раз приходил к выводу о своей невиновности и о незаслуженности нанесенной ему обиды. Направление мыслей и намерения Скобелева отразились в его письме дяде от 7 августа 1878 г., когда война уже окончилась и на параде 5 августа объявили указ о демобилизации армии, а сам Скобелев был уже генерал-лейтенантом и командовал войсками 4-го корпуса (копия с собственноручного черновика).

Уважаемый дядя!…Чем более проходит времени, тем более растет во мне сознание в совершенной моей невинности перед государем, а потому и чувство глубокой скорби не может меня покинуть…

Не мне судить о моей службе в Дунайской действующей армии в минувшую кампанию, но: я присутствую при ее расформировании с совершенно спокойною совестью, с тем же чувством, с каким 19 месяцев назад оставлял службу в Туркестанском крае. Я глубоко тронут милостью, которою государь император удостоил меня под Плевной и, конечно, век не забуду. Но, добрый дядя, только обязанности верноподданного и солдата могли заставить меня временно примириться с невыносимою тяжестью моего положения с марта 1877 г. Я имел несчастье потерять доверие, мне это было высказано и это отнимает у меня всякую силу с пользою дчя дела продолжать службу. Не откажи поэтому, добрый дядя, своим советом и содействием для отчисления меня от должности, с зачислением, на первое время, по запасным войскам. Я не желаю делать чего-либо поспешно или неосновательно, а потому и обращаюсь к Тебе, вполне полагаясь на Твое решение.

В армии я сжился как нельзя лучше. Уверен, что ген. — ад. Тот. (Тотлебен. — В.М.) в свое время это подтвердит. Еще вчера, на параде, ему угодно было особенно благодарить вверенный мне корпус; вниманием князя Дундукова я издавна пользовался; с подчиненными отношения мои создались и окрепли целым рядом боевых испытаний и, наконец, побед; оккупация меня не пугает — служить по захолустьям, после Туркестана, мне дело обычное; следовательно, причины моего решения Тебя беспокоить вышесказанным — нравственные— истекающие из веры, что молчать значило бы признать себя виновным.

Ты знаешь, как я всем сердцем, всею страстью предан службе государя, я старался всегда доказывать на деле, где Бог позволял. Я всем доволен, всем удовлетворен, но ставлю свою и честь Скобелевского имени выше всего.

Тебя любящий и Тебе всем благодарный М.Скобелев.

Письмо многое объясняет. Скобелев прямо говорит о том, что его мучит. Смысл письма в том, что лишь долг заставил его на время примириться с незаслуженной обидой, но теперь, когда война окончена, он не может продолжать служить как ни в чем не бывало, потому что «ставит свою и честь Скобелевского имени выше всего». Он даже готов уйти в запас, чтобы (так, наверное, следует понимать) совсем оставить службу. Можно ли верить в искренность этого намерения, зная безграничную любовь Скобелева к военной службе, вне которой он не мыслил своей жизни? На наш взгляд, при этих обстоятельствах — без сомнения.

Никакие чины и блага не могли заставить его забыть о чести, а честь была оскорблена. Чего же он добивался? По-видимому, какой-то формы реабилитации. Посоветовать и что-то предпринять в этом направлении мог только дядя.

На службе Скобелев все же, как мы знаем, остался. Новые важные поручения и новая война снова поставили на первый план интересы дела, а слава национального героя, которую он, вернувшись из Болгарии, встретил на родине, послужила бальзамом для его душевных ран. Указаний, что А.В.Адлерберг после приведенного письма говорил с Александром II и тот на словах передал для Скобелева что-то успокаивающее, нет. Но, как мы покажем ниже, после турецкой войны Скобелев не раз был принят царем и имел с ним беседы по поводу новых поручений и назначений. Трудно допустить, чтобы во время этих приемов не возник вопрос о Фергане. Во всяком случае является фактом, что у Скобелева не осталось недобрых чувств по отношению к государю. Вину за все он приписал клеветникам.

На время турецкой войны приходится завершение формирования Скобелева как человека и военного. Теперь он был уже не тем юнцом, каким мы его видели в начале его службы. Конечно, недостатки у него, как и у всякого, были и сейчас. Но это уже не те недостатки, которые принесли ему такие неприятности в Туркестане. Человек сильной воли, Скобелев сумел оставить их в безвозвратном прошлом. Желание выдвинуться, конечно, осталось (а кто из военачальников его лишен?), но теперь оно достигалось только теми средствами, которые допускало строгое отношение к выполнению воинского долга, дисциплина и самодисциплина. Недостатки теперь были другого рода. Гордый сознанием собственного превосходства, окруженный любовью и поклонением подчиненных, он бывал временами капризен, вспыльчив, иногда даже несправедлив. Но все это никогда не доходило до самодурства. Скобелев был отходчив, научился быть строгим к себе и, если допускал несправедливость или другую ошибку, первым сознавал и исправлял ее. Вот характерный пример.

Во время третьего штурма Плевны, рассказывал в своих воспоминаниях П.А.Дукмасов, отчаянно храбрый хорунжий, выполнявший впоследствии самые рискованные поручения Скобелева, последний сказал ему, указывая на полусотню казаков:

«— Вот, посмотрите, Дукмасов. Этим господам я приказал выбить из огородов башибузуков. Опять ваши казаки… (тут генерал употребил крепкое слово), — продолжал Скобелев, заметно раздражаясь. — Поезжайте и скажите, чтобы сейчас же выбили эту сволочь!

Скобелев сильно задел мое казачье самолюбие. Вспылив и не сознавая, что говорю, я ответил:

— Если вы, ваше превосходительство, ругаете так нас, казаков, то я не могу исполнить вашего приказания.

— Как вы смеете рассуждать, хорунжий! — грозно крикнул Скобелев, весь вспыхнув. — Я прикажу вас расстрелять!

— Как угодно… Каждый из нас может быть расстрелян неприятелем, но, если прикажете, меня расстреляют свои пули».

У Скобелева между тем мгновенная вспышка прошла. Он протянул руку Дукмасову и с добродушной улыбкой сказал:

— Ну, извините меня, голубчик, я погорячился.

«Эта искренняя фраза, — объяснял Дукмасов, — еще более расположила меня к этому человеку, которым я был просто очарован…» В дальнейшем Дукмасов стал беззаветно преданным помощником и личным другом Скобелева.

Вот другое свидетельство, уже В.В.Верещагина: «…Скобелев положительно совершенствовал свой нравственный характер. Вот, например, образчик военной порядочности из его деятельности последних лет: на третий или четвертый день после Шейновской битвы я застал его за письмом.

— Что это вы пишете?

— Извинительное послание; я при фронте распек этого бедного X., как вижу, совершенно напрасно, поэтому хочу, чтобы мое извинение было так же гласно и публично, как и выговор…»

Боевые донесения Скобелева теперь отличались точностью, лаконизмом, даже некоторой сухостью. Все заслуги он приписывал подчиненным. Его представления к наградам были составлены так убедительно, что ему невозможно было отказать. Все его ближайшие помощники имели очень много наград. Он не боялся около себя талантов и, напротив, выдвигал их, стараясь извлечь из них максимум пользы.

При русской армии во время этой войны было много иностранных корреспондентов и военных агентов. Здесь был старый друг Скобелева по Туркестану Мак-Гахан, были корреспонденты английских, американских, французских, немецких, итальянских газет — Форбс, Бракенбери, Каррик, Гавелок, Грант и другие. Они посылали о Скобелеве восторженные статьи, отзывались о нем как о восходящей звезде, военном гении. Хотя Скобелев, вопреки распространявшимся о нем недоброжелателями слухам (их опровержению был посвящен специальный материал в «Голосе минувшего» в 1914 г., № 6 и 9), не заискивал в корреспондентах, они все же тянулись к нему, предпочитали его общество всякому другому. Объяснялось это просто: здесь они не только встречали искренние отношения, товарищескую обстановку, но было на что смотреть и о чем писать. Не только во время боя, но и в антракты в 16-й дивизии происходило что-нибудь интересное: учения, рекогносцировки, обсуждение итогов боевых действий. И общество самого Скобелева оказывалось интересным и поучительным. Здесь не иссякала живая мысль, шли и споры, и серьезные беседы, обсуждались не только военные, но и общественные, и научные вопросы. Всякий, кто имел интеллектуальные интересы, хотел чему-то научиться, в этом обществе был как дома. Больше всего иностранцев поражал сам Скобелев.

— Послушайте, да это какой-то профессор! — изумился немецкий военный авторитет Лигниц после знакомства со Скобелевым.

— Трудно сказать, чего в нем больше, ума или знаний, — резюмировал свои впечатления военный агент США Грин.

Рассказанное, что мы передаем со слов Немировича-Данченко, полностью подтверждается свидетельствами других лиц, например книгами Грина, генерала П.Д.Паренсова, начальника контрразведки, а потом начальника штаба у генерала Имеретинского, и всеми, кто посещал 16-ю дивизию. Теперь и В.В.Верещагин отзывался о Скобелеве совсем иначе. 3 декабря 1877 г. он писал из Плевны брату Александру: «Я… еще раз убеждаюсь, что Скобелев молодец первой руки, и храбрец, и умница». Одним словом, Скобелев вполне сформировался как человек, как выдающийся военный специалист, мастер своего дела. Его дарование еще не вполне развернулось, его подчиненная должность не давала для этого достаточного простора. Но он созрел для выполнения крупных задач, требующих самостоятельности, инициативы и широты мышления.

Здесь придется на время отойти от последовательного изложения и рассказать (что я обещал выше) о моих поисках потомков другого, наряду с Е.В.Гущиком, ординарца Скобелева — П.А.Дукмасова. Другого подходящего места уже не будет.

В 50-х гг. я работал в Новочеркасском политехническом институте. Там у меня была студентка Дукмасова. Она мне запомнилась, наверное, из-за своей внешности: смуглая брюнетка с немного восточным типом лица. Потом, понятно, я о ней забыл, но, как часто бывает, новые события вызывают в памяти давно прошедшее и, казалось бы, прочно забытое. Когда я начал изучать Скобелева и читать Дукмасова, вспомнил эту студентку и подумал: П.Дукмасов после войны жил в Новочеркасске, где и кончил свои дни. Этот факт плюс совпадение фамилии не могут быть случайными, по-видимому, это люди одного рода, и тогда в этой семье могут храниться письма, документы, вещи тех времен. Я написал своему новочеркасскому другу, и оказалось, что в другом институте, где он работает, тоже есть Дукмасов. Но ни этот Дукмасов, ни та студентка, которая давно стала специалистом, ничего не могут сказать о своем далеком предке и не имеют никаких материалов. Но новочеркасский Дукмасов помог другим: он сообщил адрес ленинградской Дукмасовой, по его словам, пожилой образованной женщины, которая знает о прошлом рода больше его и может дать сведения об ординарце Скобелева. Я написал в Ленинград и скоро получил большое, подробное и чрезвычайно интересное письмо. Написано оно очень грамотно, хорошим слогом и выдает культуру моего корреспондента. Хотя содержащаяся в нем информация мало связана со Скобелевым, она, как сейчас увидит читатель, имеет определенный самостоятельный исторический интерес.

Евгения Ивановна Дукмасова, которой сейчас далеко за семьдесят, по интересовавшему меня делу рассказала действительно больше, чем могли бы это сделать более молодые ее родственники.

Согласно преданию, бытовавшему в их семье, начало роду положил пленный шотландец Дук-Мас, осевший на Дону. О Петре Дукмасове Евгения Ивановна знала еще в детстве, но он не был ее прямым предком, ее деду он приходился двоюродным братом. После турецкой войны он действительно поселился в Новочеркасске и жил в семье родных, как полагает Евгения Ивановна, у брата. Он не был женат и умер рано, в конце прошлого века, не оставив потомства. Наверное, дала себя знать война. У брата же было много детей. В начале нового, двадцатого века произошло событие, которое сблизило обе ветви рода. У деда Евгении Ивановны Антона Ивановича был брат Аркадий Иванович, как большинство казаков, военный. Он окончил академию Генерального штаба и дослужился до чина генерала. Его сын Александр Аркадьевич, двоюродный брат отца Евгении Ивановны, женился на одной из дочерей брата Петра Дукмасова и поселился в том же доме, где жил скобелевский ординарец. Евгения Ивановна помнит этот дом, в котором бывала со своими родителями. От этого брака в 1906 г. родился сын Борис Александрович.

Александр Аркадьевич был казачьим офицером, с первого дня войны 1914 г. он на фронте. Но его боевой путь сложился очень несчастливо. Он занимал должность заместителя командира полка, входившего в армию генерала Самсонова, одну из двух армий, выделенных Северо-Западным фронтом для Восточно-Прусской операции. Как известно, из-за фактического предательства генерала Ренненкампфа удачно начатая операция потерпела крушение. Весь полк Александра Аркадьевича попал в плен. В ту войну лагерей смерти еще не было, но немецкие условия содержания военнопленных уже тогда были крайне суровыми, если не сказать жестокими. В России военнопленные пользовались относительной свободой. В 1917 г. многие из них примкнули к революции, а потом пошли на службу в Красную Армию. Немцы же содержали военнопленных в лагерях, обнесенных колючей проволокой.

Именно в Германии среди военнопленных возник особый род душевной болезни, получивший название «психоза колючей проволоки». Как ни странно, особенно тяжелыми были условия жизни офицеров. Их содержали в изолированных камерах замков и крепостей. На работы, чтобы не допустить общения с населением, их не посылали, разрешая лишь кратковременные прогулки на специально отведенных площадках. Подпоручик М.Н.Тухачевский также сидел в крепости (кстати, вместе с де Голлем и другими французскими офицерами). Он прошел все муки лагерного ада, совершил четыре неудачных побега и лишь пятый, когда ему удалось, наконец, пересечь швейцарскую границу, принес долгожданную свободу.

Можно представить условия жизни Александра Аркадьевича, заключенного в кенигсбергскую крепость. Побег был невозможен. К казакам немцы относились особенно жестоко. Да и куда бежать? Весь Кенигсберг и окружавший его район представляли сплошную крепость. Дукмасов провел в немецком плену несколько лет и вернулся на родину в результате обмена военнопленными в 1920 или 1921 г. Но свобода принесла ему только новые невзгоды. В семье его считали погибшим и не ждали. Главное же в том, что, как пишет Евгения Ивановна, «по тем временам это было более чем нежелательное родство, а сына надо было учить». Молодому читателю это может показаться непонятным. Но тогда только-только закончилась Гражданская война. Офицер в той обстановке представлялся явным или потенциальным врагом. Неважно, что он не был белым и даже не имел понятия о красных и белых. Достаточно того, что это был царский офицер, а тут еще и сын генерала. Жена немедленно уехала из Новочеркасска и увезла с собой сына. Не знаю, можно ли осуждать эту женщину: ведь она заботилась о сыне. Александр Аркадьевич остался один, без средств к жизни. Его приютил брат, врач-хирург, отец Евгении Ивановны. О своем дяде она пишет: это был «человек очень горькой судьбы. Немецкая неволя его раздавила, а кроме того, будучи в плену, он ничего толком не знал ни о революции, ни о становлении советской власти. Когда он вернулся в Россию, то так до конца своих дней не смог ни в чем разобраться. Никакой профессии, кроме военной, у него не было; это был человек, вышвырнутый из жизни. Умер он в 1926 г. Вот он хорошо знал всю родословную, очень интересовался геральдикой. Я хорошо помню, что он показывал мне родословное древо, составленное им, и очень сожалею, что по молодости лет не заинтересовалась этим и все куда-то пропало».

Сын Александра Аркадьевича Борис Александрович получил диплом инженера и незадолго до войны с гитлеровской Германией переехал в Ленинград. Когда началась война, он пошел добровольцем в ленинградское народное ополчение и в 1941 г. погиб на Лужском оборонительном рубеже. Его сын Владимир Борисович, родившийся в 1935 г., окончил вуз в Ленинграде и живет там же. К нему перешли хранившиеся в семье военные регалии Петра Дукмасова. Довольно скоро Евгения Ивановна связала его со мной. Его письмо оказалось не менее интересным. Инженер по профессии, он очень интересуется историей, много читает, кое-что пишет. На просьбу Евгении Ивановны сообщить мне что знает, он откликнулся «охотно, потому что разделяю, — писал он мне, — Ваш интерес к личности М.Д.Скобелева, нашего замечательного соотечественника, и надеюсь, что Ваша книга о нем, кроме познавательной ценности военно-исторической литературы и возрастающего интереса к подобной тематике, явится также вкладом в дело укрепления национального самосознания русских людей и воспитания патриотизма и верности отечеству и долгу». В первом письме Владимир Борисович лишь описал упомянутые регалии, так как раньше никак не мог собраться к специалисту и еще сам не знал их значения. Чтобы дать мне необходимые сведения, Владимир Борисович выбрал время и побывал в военно-историческом музее у нумизмата, который провел квалифицированную атрибуцию. Выяснилось следующее.

Одна из наград — орден Анны с мечами. Им награждались только за военные заслуги. Бант утрачен, поэтому степень определить невозможно, но Владимиру Борисовичу известно, что Петр Дукмасов был награжден Анной III степени. Носился этот орден в петлице мундира (I степень — на муаровой ленте на бедре, II — на шее, IV — на эфесе шашки). Другая награда — медаль «В память о русско-турецкой войне 1877–1878 гг.». Ею награждались участники непосредственно боевых действий по окончании войны. Она была трех степеней, которые легко определялись по цвету: серебряная, светло-бронзовая и темно-бронзовая. У Владимира Борисовича — светло-бронзовая. На ней (и на медалях других степеней) вычеканено библейское изречение: «Не нам, не нам, а Имени Твоему». Оно же начертано на фронтоне Казанского собора, чего Владимир Борисович никогда раньше не замечал (признаться, и я, во время своих поездок в Ленинград, тоже). Награды эти имеют малые размеры, поскольку были предназначены не для парадного ношения, а для повседневного, соответственно теперешним орденским колодкам. Такова же маленькая сабелька с золотым эфесом, с черными эмалевыми ножнами. Это — свидетельство награждения данного лица золотым оружием. Носилась также на груди. К этому можно добавить, что сохранилось, по-видимому, не все. Из литературы известно, что Дукмасов, как и другие порученцы Скобелева, выполнявшие его сопряженные с риском задания, имел много наград.

Вот история, которую, несмотря на ее весьма косвенное отношение к моему основному сюжету, я все же решил включить в книгу. Не только потому что она интересна сама по себе, но и потому, что судьба этого рода — кусочек истории, по-своему отражающий многие страницы истории всего народа. Она мало говорит о Петре Дукмасове и почти ничего о Скобелеве? Да. Но ведь история народа — это не абстрактное, не книжное понятие, это история конкретных людей, в том числе наших современников, и генеалогические исследования обогащают наши общеисторические знания. А закончив чтение, читатель увидит в этой истории еще один смысл: она подтверждает внешнеполитические взгляды Скобелева, о которых речь пойдет в шестой главе.

…Тем временем положение плевненского гарнизона быстро ухудшалось, запасы продовольствия и боеприпасов истощились. Своевременно оставив Плевну, Осман еще мог спасти армию. Теперь же, когда войска Западного отряда, румыны и болгарские ополченцы плотно обложили лагерь, а войска И.В.Гурко и Н.Г.Столетова надежно закрыли перевалы для армии Сулеймана, спасения уже не было. Турки не сумели использовать трудный для русской армии второй, плевненский, оборонительный период войны, попытки наступления имели разрозненный, несогласованный и в общем неудачный характер. В этом безнадежном положении Осман-паша попытался прорвать кольцо блокады. 26 ноября Скобелев привел к Тотлебену перебежчиков из турецкого лагеря, сообщивших о последних приготовлениях Осман-паши к этой отчаянной попытке. Действительно, через сутки, в ночь на 28 ноября, построившиеся в глубокие колонны турки бросились в атаку на русские позиции. Удар обрушился на гренадер, которым пришлось отойти во вторую линию обороны. Но здесь противник сначала был остановлен перекрестным огнем, а затем подвергся русской контратаке. Окруженный превосходящими силами, раненый Осман-паша капитулировал, потеряв около шести тысяч человек. Было взято в плен 41 200 солдат, 2128 офицеров, 10 генералов.

Плевненская эпопея, стоившая стольких жертв, закончилась. Перестала существовать лучшая полевая турецкая армия, руководимая лучшим полководцем. Русская же армия, до сих пор скованная осадой, получала свободу действий, открывалась возможность перехода в наступление. Не только стратегическая, но и военно-политическая обстановка складывалась теперь в пользу России. 1 декабря объявила Турции войну Сербия. Война принимала характер общеславянской борьбы за полную ликвидацию османского ига.

Все москвичи знают памятник-часовню, стоящий на бульваре за Политехническим музеем. Но я не уверен, что всем понятно его значение. Этот памятник поставили на собственные средства, собранные вскладчину, полки гренадерского корпуса своим товарищам, павшим под Плевной при отражении прорыва турок. И пусть читатель внимательнее присмотрится к скульптуре. Она рассказывает сама (архитектор— В.О.Шервуд).

В занятой Плевне Скобелев был назначен комендантом. В знакомой уже ему административной должности он выказал не только умение, но и великодушие к побежденным. Турки прозвали его справедливым. Но они были недовольны тем, что конвоировать их он поручил болгарам. Скобелев так объяснил свое решение: «До сих пор болгары были рабами. Нужно, чтобы они поняли, что теперь они граждане и воины». В Плевне царь приехал к Скобелеву в дом, чтобы лично его благодарить. Предложив сопровождавшим его выйти из комнаты, он обнял и поцеловал генерала. Августейшая милость такой степени была редкостью. Царский поцелуй! Это значило много.

Относительно плана дальнейших действий возникли разногласия. Дело было зимой, переход через Балканы казался невозможным. Генералы Тотлебен, Радецкий, Святополк-Мирский, Дмитровский были против перехода, за то, чтобы подождать до весны. Когда вопрос обсуждался в штабе главнокомандующего, Левицкий и Непокойчицкий панически реагировали на предложение о переходе Балкан. Левицкий «особенно волновался, хватался за свои довольно длинные волосы и восклицал: «Он погубит нас!» (о великом князе. — В.М.). Артур Адамович (Непокойчицкий), говорили, становился на колени, прося отменить распоряжения…» — вспоминал один из участников войны. «Один Скобелев уверен в успехе», — записывал в дневнике Газенкампф. Восторжествовала вновь, как и при принятии решения о блокаде Плевны и переходе к временной обороне, точка зрения Д.А.Милютина, предложившего следующий план: продолжать на левом фланге блокаду крепостей силами Рущукского отряда и всеми остальными силами идти через Балканы, разгромить противостоящие силы противника и наступать на Константинополь. Решено было двинуть через горы три отряда. Первым должен был перейти Араб-Конакский перевал отряд И.В.Гурко, за ним — Троянов перевал отряд П.П.Карцова и последним направлялся отряд Ф.Ф.Радецкого через Шипкинский перевал. 30 ноября план был одобрен военным советом с участием царя. Начинался третий, заключительный этап войны, период решительного наступления и ее победоносного окончания.

План был правильным и смелым, хотя и ставил перед войсками неимоверно трудные задачи. Он обеспечивал внезапность и разрушал надежды турок на затяжку войны, на помощь стран Запада. Не только противник, но и военные люди всей Европы считали зимний переход Балкан невозможным. Известно, что в германском Генштабе даже убрали карту Балкан, как до весны не нужную. План предусматривал разновременное выступление отрядов (частных армий), чтобы сковать сначала софийскую, затем другие группировки противника и не допустить его маневра имевшимися силами. Выступив 13 декабря, Западный отряд Гурко совершил труднейший переход и, разгромив и частично отбросив турок, 23 декабря освободил Софию. В тот же день выступил Карпов и, несмотря на огромные трудности, также выполнил свою задачу. Теперь настала очередь отряда генерал-лейтенанта Ф.Ф.Радецкого.

Против Шипкинского перевала стояла вторая, как ее оценивали, по своему качеству после армии Османа армия Вессель-паши численностью 35 тысяч человек при 108 орудиях. Ее главные силы располагались в укрепленном лагере Шейново. В отряде Радецкого насчитывалось около 54 тысяч человек при 83 орудиях. План предусматривал наступление тремя колоннами, из которых центральная численностью около 12 тысяч под командованием самого Радецкого должна была сковать силы противника, угрожая ему с фронта и имея позади резерв, а две другие — обойти лагерь врага справа и слева и уничтожить его или пленить.

В левую колонну под командованием ветерана Кавказского фронта Крымской войны генерал-лейтенанта Н.И.Святополк-Мирского выделялось 19 тыс. человек с 24 орудиями. Она должна была пройти Травненским перевалом и к исходу 26 декабря достигнуть Гюсово. Правая колонна под командованием Скобелева насчитывала 16 тыс. человек и 14 орудий. Ей предстояло следовать Имитлийским перевалом и к концу того же 26 декабря быть в Имитли. По прибытии обеим колоннам надлежало совместно атаковать Шейновский лагерь, не допуская отхода Вессель-паши на юг. Поскольку колонне Мирского предстоял более длинный путь, она выступала утром 24-го, колонна Скобелева — в середине того же дня. При этом не была учтена большая сложность маршрута движения правой колонны, что обусловило разновременность прибытия колонн к месту назначения. Кроме того, между ними не было установлено надежной связи. Так как телеграфный парк опоздал, обнаружить друг друга они должны были по звукам стрельбы начавшегося боя.

Предписания Радецкого, не одобрявшего переход, не отличались по этой причине решительностью и определенностью. В предписании Скобелеву от 23 декабря указывалась цель: занять деревню Шипку (а укрепленный лагерь турок был южнее, в Шейново). Указав далее на задание Мирскому, направленному в тыл войскам, занимавшим Шипку, и на движение Карцова, Радецкий продолжал: «Поэтому на первое время, по занятии нами деревни Имитлии, следовало бы там остановиться, устроиться и затем, если представится только благоприятный случай, атаковать Шипку, не ожидая прибытия генерала Карцова. Впрочем, это предоставляется вашему усмотрению, но долгом считаю предупредить, что резервов нет, так что ваше превосходительство должны рассчитывать в своих действиях на собственные силы. Отряд князя Мирского при самом счастливом движении через горы может начать свои действия не ранее 27 числа. Время прибытия генерала Карцова неизвестно. В случае атаки вами деревни Шипка, что будет видно с горы Николая, будет спущена оттуда бригада 14 дивизии».

Как видно, Скобелеву предписывалось стоять в Имитли, и атаковать лишь при благоприятном случае. К нерешительности действий толкало и указание об отсутствии резервов. Не указывалось на необходимость связи с Мирским и одновременность атаки. В предписании от 26 декабря в 9 часов утра говорилось более определенно: «…заняв Имитли 27 утром, идти на дер. Шипка и атаковать неприятеля». Но в 9 часов вечера того же 26 декабря Скобелеву предписывалось: «Рассчитывайте ваше движение так, чтобы князь Мирский прибыл к Шипке раньше вас». Разновременность прибытия колонн и атаки, вызванная этими распоряжениями, повлекла за собой недоразумения, о которых я скажу ниже.

Получив приказ о долгожданном наступлении, Скобелев со всей энергией взялся за подготовку. От его внимания не ускользнули никакие мелочи. Он все продумал и настойчиво добивался экипировки своей колонны всем необходимым в пути и для боя. Помимо содержащихся в ЦГВИА документов, позволяющих проследить движение через Балканы не по дням, а по часам, существует достоверное и подробное описание перехода и дальнейших военных событий самими их участниками. Один из семи ординарцев Скобелева М.Имшенецкий вспоминал, что «…уже за месяц до ее (Плевны. — В.М.) падения Скобелев… заказал вьючные седла для всей 16-й дивизии… скоро он начал довольно неопределенно говорить нам:

— Берегите, господа, лошадей. Приготовляйтесь к большому и трудному походу.

Наконец, он объявил прямо, что мы идем на Шипку. И действительно, 10 декабря (по старому стилю. — В.М.) мы выступили». В приказе от 9 декабря Скобелев перечислял все, на что начальникам частей следует обратить внимание: оружие, боеприпасы, шанцевый инструмент, одежду, запас сухарей, крупы, живого скота, спирта. Он за свой счет одел солдат в полушубки, позаботился о набрюшниках, предписал закупать в пути хлеб у болгар, тяжелые и неудобные ранцы заменил вещевыми мешками. Всесторонность подготовки была следствием не только предусмотрительности, но и большого опыта горной войны, приобретенного в Испании и Средней Азии. После преодоления гор у Скобелева не было ни одного обмороженного.

Перед выступлением в поход Скобелев обратился к войскам со следующим приказом: «Нам предстоит трудный подвиг, достойный постоянной и испытанной славы русских знамен. Сегодня начнем переходить через Балканы с артиллерией, без дорог, пробивая себе путь в виду неприятеля через глубокие снеговые сугробы. Нас ожидает в горах турецкая армия; она дерзает преградить нам путь. Не забывайте, братцы, что нам вверена честь отечества… Да не смущает вас ни многочисленность, ни стойкость, ни злоба врагов. Наше дело святое и с нами Бог!» С особым воззванием Скобелев обратился к находившимся в составе отряда болгарским ополченцам: «Вы заслужили любовь и доверие ваших ратных товарищей — русских солдат. Пусть будет так же и в предстоящих боях». Войска встретили призыв Скобелева громовым «ура». «Спасибо, товарищи, я горжусь, что командую вами! — отвечал Скобелев. — Низко кланяюсь вам!» И, сняв шапку, он поклонился своему отряду. Как вспоминают все участники похода, настроение войск было превосходным, все верили в полный успех. Один из мемуаристов выразил общее мнение: «Мы все были твердо убеждены, что со Скобелевым никогда не проиграем дела».

В 18 часов 24 декабря выступил авангард под командованием старого туркестанского сослуживца и начальника Скобелева генерала Н.Г.Столетова с заданием в тот же день занять гору Караджу. На рассвете следующего дня выступили главные силы. Войскам приходилось преодолевать препятствия пути, по которому, как говорили болгары, зимой с трудом пробирались даже охотники. За 25 декабря колонна прошла всего 8 километров из намеченных шестнадцати. На подходе к Шипке войска около 10 верст буквально ползли в глубоком снегу и выбились из сил.

Успеху перехода немало помогла беспечность турок, уверенных в непроходимости Балкан зимой. Но их силы, хотя и небольшие, все же обстреливали колонну. Приходилось выбивать их с вершин и укрытий. В рекогносцировке одной из подобных позиций был тяжело ранен Куропаткин. Выбыл из строя начальник штаба, храбрый и хладнокровный офицер, хорошо дополнявший Скобелева. Новым начальником штаба был назначен подполковник граф Ф.Э.Келлер.

В ночь на 27 декабря авангардом отряда с помощью обходного маневра была занята Имитли, которую, как оказалось, турки покинули без боя. Цель была достигнута с опозданием на сутки. Но главные силы растянувшейся колонны были еще в горах. Колонна же Мирского уже вся спустилась с гор и отбросила турецкий авангард. В 8 часов утра 27 декабря до войск Мирского с запада донеслись звуки стрельбы (как выяснилось позже, это вел перестрелку Столетов). Считая себя обязанным атаковать, Мирский перешел в наступление. В 12.30 его войска заняли первую линию обороны противника. Контратаки турок были отбиты. Но и Мирский не имел сил атаковать дальше, в резерве у него было всего три батальона. Бригада генерала Шнитникова, действующая южнее, в тот же день, 27-го, без боя заняла Казанлык. По-видимому, правильнее было бы использовать этот отряд в составе главных сил, тогда бой 27 декабря мог бы иметь более решительный результат.

Слышу недоумевающие голоса не только дотошного, но и обычного читателя: ведь планировалась одновременная атака двух колонн. Почему же Мирский вел бой один? Почему Скобелев его не поддержал?

Здесь-то и начинается цепь фактов и вопросов, вызвавших на Скобелева многочисленные, заслуженные или незаслуженные, нарекания. В час ночи 27 декабря Скобелев доносил Радецкому: «Быть готовым к атаке завтра в 12.00 со всеми силами оказывается почти невозможным, т. к., по страшной трудности дороги, главные силы до сих пор еще не спустились. Сделаю все от меня зависящее, чтобы атаковать турок завтра к вечеру, но во всяком случае и в котором часу бы то ни было, если увижу атаку левой колонны, поддержу ее, какими бы малыми силами я ни располагал. Считал бы все же предпочтительнее атаковать позже и буду действовать в этом смысле, если обстоятельства не переменятся».

Как видно из этого донесения, Скобелев собирался атаковать даже не всеми силами в случае, если бы было точно установлено, что левая колонна ведет бой. На следующий день, 27-го, Скобелев такие сведения имел. О стрельбе с той стороны, откуда ожидалось наступление Мирского, докладывали частные начальники правой колонны. Видеть мешал туман. В 12.55 и в 14.30 командир бригады болгарского ополчения полковник Вяземский докладывал Скобелеву об атаке левой колонны. Обязанный оказать помощь, но не собравший еще всех своих сил, Скобелев решил предпринять демонстрацию. В 14.00 он построил 9 батальонов и 7 сотен казаков с шестью горными орудиями. С развернутыми знаменами, под звуки оркестра эти силы двинулись на шейновский лагерь и, не переходя в атаку, на расстоянии 2000 шагов стали окапываться. Хотя обстановка требовала немедленно идти на помощь Мирскому, Скобелев в этот день так и не вступил в бой. К Радецкому он в 18.30 послал верхом лихого Дукмасова с докладом, в котором сообщал, что сбор войск еще не закончил, что колонну Мирского не видел, поэтому не атаковал, атакует завтра. Посланного Скобелев просил не задерживать и передать директивы хотя бы устно. Дукмасов благополучно вернулся на следующий день с одобрением предложений Скобелева, когда сражение было уже в разгаре.

Мучительные колебания, ощущение какой-то своей неправоты заставили Скобелева созвать военный совет с участием Столетова и Келлера. Все единодушно высказались за невозможность атаки с имевшимися в готовности двумя полками. Келлер обвинял Скобелева в том, что страх возможных, пусть даже неизбежных упреков он ставит выше интересов дела, и брал ответственность на себя. Всю ночь Скобелев промучился, терзаемый сомнениями и сознанием определенной обоснованности будущих обвинений.

К вечеру 27-го левая колонна отбила атаку противника, но сам Мирский пал духом и потерял веру в победу. На военном совете он предложил отойти и ждать подкреплений. Против этого предложения решительно выступил командир батальона саперов полковник Свищевский, который, справедливо указывая, что бой далеко не проигран, обещал за ночь надежно укрепить позицию. Военный совет согласился с ним, и за ночь были спешно возведены укрепления. Вессель-паша, со своей стороны, использовал ночь для того, чтобы сосредоточить силы в восточных редутах лагеря, намереваясь в утреннем бою сокрушить левую колонну. Правой колонне он уже не придавал серьезного значения. Проведя в 6.30 утра часовую артиллерийскую подготовку, турки пошли в атаку, но, попав под сильный огонь с неизвестных им новых укреплений, были отбиты с большими потерями. Преследуя их, войска Мирского захватили северо-восточную часть деревни Сикиричево, а на правом фланге — деревню Шипка и ближайший к ней редут, охватив, таким образом, оба фланга восточного фаса Шейновского укрепленного лагеря. Несмотря на этот большой успех, Мирский приказал, уже без военного совета, начать отход к Гюсово. Но теперь войска, руководимые генералом Кроком, просто не выполнили приказ растерявшегося командира. Они уже слышали шум боя с запада, видели, что турки оттягивают туда свои силы.

Утром этого же 28 декабря Скобелев собрал еще не всю колонну, но решил наступать. Согласно его диспозиции, наступление велось тремя линиями, расположенными последовательно в глубину до одного километра: передовой (3 батальона с шестью горными орудиями и 2 болгарские дружины), главными силами такого же состава и общим резервом из шести батальонов. Почти не имея артиллерии, Скобелев прибег к тактической новинке, которая себя с блеском оправдала. В первой линии он поставил батальоны, вооруженные берданками и совершенными для того времени ружьями Пибоди. Поддерживаемые двумя болгарскими дружинами, они провели эффективную ружейную подготовку. К этому времени была, наконец, установлена связь между колоннами (к Скобелеву прибыл посланец Мирского). Решено было начинать общую атаку. В 10 часов Скобелев подал сигнал.

Наступление началось двумя батальонами. Поскольку Вессель-паша получил возможность перебросить конницу с востока, где наступление колонны Мирского выдохлось, Скобелеву пришлось усилить правый фланг атакующей линии Углицким полком под командованием полковника Панютина, после чего редут № 2 был взят. Менее удачно шло наступление на редут № 1, на левом фланге, где обороняющиеся получили подкрепление, а командир наступавших войск, возбужденный успехом соседей и рассчитывая на такой же быстрый успех, не применил разжиженный строй и движение перебежками, как Пинютин. Сильным огнем войска были остановлены и залегли. Положение спасли барабанщик Углицкого полка, который под огнем врага пошел вперед с барабанным боем, и Панютин, взявший у знаменщика знамя и понесший его вперед. Ободренные этим примером, войска стремительно атаковали и штурмом взяли редут. К 14.00 войска Скобелева заняли на правом фланге редут второй линии турецкой обороны, а на левом — редут, батарею и траншею. Вскоре правый фланг скобелевской колонны соединился с левым флангом возобновившей наступление колонны Мирского. Сковывающий отряд Радецкого атаковал противника с севера (эту невозможную по условиям местности атаку, стоившую больших жертв, Радецкий предпринял лишь потому, что не имел верных сведений о ходе сражения).

Около 15.00 Вессель-паша, в ответ на предложение о капитуляции, справившись о чине Скобелева, выкинул белый флаг. Но в горах турки, занимавшие высоты против отряда Радецкого, еще продолжали сопротивление. Предложение о капитуляции турецкий полковник отклонил. Тогда Скобелев отправил в сторону гор колонну с оркестром и через генерала Столетова вторично предложил капитулировать, предупредив, что в противном случае разгромит позицию с двух сторон и тогда пощады не будет никому. Предупреждение Ак-паши подействовало. Враг капитулировал.

— Все-таки мерзавцы, — прокомментировал Скобелев своей свите. — Сдать такие позиции!

При приеме капитуляции произошел непредвиденный эпизод. Была минута, когда Скобелев с несколькими ординарцами оставался один в окружении турок, у которых еще было оружие. Кто-то заикнулся о странности положения.

— Ну, вот еще! — недовольным голосом ответил Скобелев.

— Да, как бы вы поступили на месте турок? Скобелев улыбнулся.

— Сейчас же бы в шашки ударил!

Невозможно описать радость победы, охватившую войска при известии о капитуляции. От восторженного «ура» двух соединившихся колонн и отряда Радецкого вокруг дрожали горы. Солдаты, обнимаясь, поздравляли друг друга. Скобелев бы взволнован не меньше других. Находившийся около него В.В.Верещагин вспоминал: «Скобелев дал вдруг шпоры лошади и понесся так, что мы едва могли поспевать за ним. Высоко поднявши над головой фуражку, он закричал солдатам своим звонким голосом:

— Именем отечества, именем государя, спасибо, братцы!

Слезы были у него на глазах.

Трудно передать словами восторг солдат: все шапки полетели вверх, и опять, и опять, все выше и выше. — Ура! Ура! Ура! — без конца. Я написал потом эту картину».

Кстати, интересно, какое впечатление эта известная картина произвела на Мольтке. «На выставке картин Верещагина в Берлине, которая для военных была почти запрещена (из-за пацифистского характера картин. — В.М.), перед этой картиной долго стоял Мольтке, оценив как пафос самого момента, так и грозную силу будущего главнокомандующего в грядущей русско-германской войне», — комментировал Н.Н.Кнорринг. Советую и читателям еще раз, внимательно осмотреть эту картину (немосквичам хотя бы репродукцию), помня, что она написана не по воображению, а участником события, и дает о нем представление такой же достоверности, как в наше время кинохроника или телевидение.

Победа была действительно полная и блестящая. Была ликвидирована вторая полевая армия из двух лучших, которыми располагала Оттоманская Порта. Сравнительно небольшими силами путем двустороннего обхода и окружения было достигнуто пленение занимавшего укрепленную позицию и прикрытого горным хребтом 22-тысячного войска. Захвачены 83 орудия и другие богатейшие трофеи, большей частью английского происхождения. Шипкинско-Шейновское сражение составляет одну из ярчайших побед русской армии, ее боевую славу.

Военные историки давно согласились, что если почти пятимесячная задержка под Плевной была ошибкой командования, то зимнее наступление через Балканы и дальнейшее стремительное движение к Константинополю были спланированы и осуществлены превосходно. Впервые в истории войн происходил переход гор, занятых противником, на таком широком фронте и такими крупными силами. В общей сложности на фронте в 350 верст через Балканы перешло 110 тысяч человек с 250 орудиями. Действия начальников отрядов, исключившие свободный маневр противника, взаимодействие между отрядами были хорошо продуманы и организованы. Трудности перехода и героизм войск заставляют вспомнить переходы Альп Суворовым и Наполеоном. Но они переходили горы на узком участке и сравнительно небольшими силами. К тому же Суворов совершил свой переход в сентябре, а Наполеон во второй половине мая, в самое лучшее время.

Действия самого Скобелева заслуживают полного одобрения. Его руководство было безошибочным, тактические приемы — новаторскими. В этом штурме ему удалось избежать того, что так дорого обошлось во время третьей Плевны, — продольного обстрела наступавших войск с флангов.

Было, однако, недоразумение, омрачавшее лично для Скобелева радость победы и послужившее основой многих на него нападок: невступление в бой 27 декабря. Причины этого решения Скобелев изложил в рапорте Радецкому о действиях Имитлийского отряда от 3 января 1878 г. В нем он, в частности, мотивировал: «Предпринять в этот день что-либо против Шейново я считал невозможным:

1) вследствие позднего времени дня,

2) вследствие необходимости укрепиться на занятой позиции и, наконец,

3) главное — ввиду необходимости сосредоточить мои силы».

Эти соображения сами по себе совершенно правильны. Надо помнить и об отсутствии постоянной связи между колоннами. Стрельба не могла быть точным сигналом к вступлению в бой. Ведь стрельба с запада, которую Мирский воспринял как сигнал к атаке, была лишь перестрелкой авангарда. Рассуждая задним числом, Мирскому следовало убедиться, что в бой вступили главные силы Скобелева, и лишь после этого начинать атаку. И все же остается фактом: Скобелев не поддержал товарища в бою. Добавляли и еще: преследование личных целей в бою, погоня за лаврами. Обвинение очень тяжелое. Серьезные основания в пользу как обвинения, так и оправдания Скобелева вызвали среди историков разногласия. Кнорринг, отметив, что «трудно произнести окончательный приговор по этому делу даже теперь», приходит затем к выводу, что обвинение в подчинении боевых задач личным интересам «следует снять со Скобелева окончательно».

Вполне законным будет вопрос: как же все-таки следует оценить положение и, в свете его, поведение Скобелева? И каково на этот счет мнение самого автора?

По-видимому, при вынесении приговора следует руководствоваться принципом боевой целесообразности. Даже атака основных сил Скобелева утром 28 декабря была сначала отбита турками. Следовательно, они далеко еще не были сломлены боем 27-го, и два полка Скобелева могли погибнуть не только без всякой пользы, но и к общей победе турок. Удар следовало наносить только сосредоточенными силами. А.Витмер, обстоятельно взвесив «за» и «против», пришел к выводу о несправедливости обвинений Скобелева, который в сложной, колеблющейся обстановке принял единственно правильное решение, обеспечив принцип концентрации сил. То, что Скобелев, несмотря на неизбежность упреков и обвинений, принял это решение, лишь делает ему честь. О вкладе Скобелева в общую победу четко говорят Советские Историческая и Военная Энциклопедии — они прямо указывают на «решающую роль» Скобелева в достижении победы.

Стратегическое значение Шипкинско-Шейновской победы было очень большим. В турецкой обороне образовалась широкая брешь, через которую открывался путь к столице империи. Армии Сулеймана и Восточно-Дунайская, блокированная Рущукским отрядом, были теперь разделены и изолированы. Учитывая обстановку, командование приняло решение немедленно наступать на Адрианополь. Наступление было решено вести отдельными колоннами, каждой из которых ставилась конкретная задача. Западному отряду И.В.Гурко надлежало двигаться на Филиппополь и далее на Адрианополь. С ним взаимодействовал менее многочисленный Троянский отряд П.П.Карцова, расположенный восточнее. Среднюю, центральную колонну составлял отряд Радецкого, предназначавшийся для движения от Шипки на Адрианополь. Слева наступавшие силы замыкал отряд Э.К.Деллинсгаузена, которому поручалось наступление на Адрианополь долиной р. Марицы. Численность всех наступавших войск вместе с общим резервом составляла 165 тыс. человек и 732 орудия.

Противник располагал значительно меньшими силами — 70 тыс. человек. Это были группировка Сулеймана-паши (с отрядом Османа Нури-паши), отошедшая после потери Софии к находящимся юго-восточнее Ихтиманским горам, где она заняла оборону, и разбитый на перевалах силами колонны Гурко отряд Шакир-паши, шедший к Татар-Па-зарджику. Небольшую группировку турки имели в Адрианопольском укрепленном районе. Таким образом, необходимое для наступления превосходство в силах было обеспечено, хотя оно было сравнительно небольшим (немногим более чем вдвое). План действий сводился, в общих чертах, к тому, чтобы, разбив Сулеймана и другие противостоящие силы, занять Адрианополь, эту вторую столицу Турции, и идти на находящийся совсем уже близко Константинополь.

Скобелев был назначен командиром авангарда центрального отряда, причем его начальнику, Радецкому, он не был подчинен. Ему было приказано через Стара Загору идти на Адрианополь, выслав вперед конницу для занятия железнодорожных узлов и мостов. Выбор командования был очень удачным. Никто из генералов не подходил так, как Скобелев, для выполнения этой задачи, требовавшей быстроты действий, энергии и инициативы. Нечего и говорить, что ему самому это назначение, дававшее к тому же самостоятельность, пришлось очень по душе.

Как и при переходе Балкан, Скобелев очень тщательно готовился к походу. На этот раз, наряду с подготовкой оружия и боеприпасов, он уделил особое внимание обеспечению быстроты движения, для чего постарался максимально облегчить солдат, освободить войска от лишних грузов, даже от обоза. В его приказе по войскам указывалось: «Ввиду предполагаемых усиленных форсированных маршей по гористым дорогам, предписываю частям вверенного мне отряда выступить без колесного обоза, с одними вьючными лошадьми… Начальникам дивизий обратить строжайшее внимание на то, чтобы при частях лишних тяжестей не было, при этом разрешается при каждом батальоне иметь не более двух повозок, которые исключительно должны служить для перевозки раненых и следовать пока пустыми».

В соответствии с полученным приказом, Скобелев выделил конный отряд донских казаков под командованием энергичного боевого генерала А.П.Струкова. 3 января отряд Струкова с ходу, стремительно атаковав, захватил железнодорожный узел Семенлы. Бежав из редута, турки, однако, успели поджечь мост, что помешало преследованию. Пожар был потушен спешенными драгунами. В пять часов утра 4 января конники Струкова, пройдя за день 80 верст, заняли стратегически важный населенный пункт Германлы, в котором сходились шоссейные дороги, ведущие на Филиппополь и Адрианополь. В Германлы Струков захватил телеграммы Сулеймана, из которых становилось понятным, что, бежав от Филиппополя, турки ждали русских и с севера, но не могли представить, что они придут так быстро.

Главные силы авангарда выступили 3 января. Пехота Скобелева те же 80 верст (85,3 км) прошла, как и конница Струкова, за один день. Редкая в военной истории скорость! Учитывая, что Сулейман-паша под натиском войск Гурко мог отступать от Филиппополя к Адрианополю, откуда ему навстречу мог быть двинут резерв, Скобелев возвел в Германлы укрепление, обращенное фронтом на запад, в сторону Филиппополя, и на восток, к Адрианополю. Но в трехдневном сражении под Филиппополем 3–5 января Гурко нанес решительное поражение Сулейману, и укрепление в Германлы потеряло свое значение. Крупных сил противника, способных вступить в полевое сражение, уже не было. Теперь следовало спешить к Адрианополю, куда бежали остатки разбитых турецких армий.

Приказ о выступлении Скобелев получил 7 января. Адрианополь необходимо было занять до сосредоточения там сил противника, чтобы не позволить ему создать организованную оборону, используя для этого мощные адрианопольские укрепления. Марш скобелевского отряда по своей быстроте и неутомимости напоминал движение кавалерии. Не встречая организованного сопротивления противника, деморализованного и уже смирившегося с поражением, отбрасывая по пути небольшие группы башибузуков, солдаты проявили чудеса выносливости. Они не отставали даже от казаков Струкова. Когда они падали без сил, Скобелев спешивался и становился в ряды. На подходе к Адрианополю, сделав за день 70-верстный бросок, пехота окончательно выбилась из сил. А тут еще пришла весть о движении к Адрианополю, где-то впереди, таборов египетского принца Гассана.

«— …Голубчики! — обратился Скобелев к солдатам. — Напоследок… Неужели же у самого Адрианополя, да мы осрамимся…

Поднялись солдаты… едва-едва бредут.

— Товарищи… Ну-ка, еще переход; вечером кашей накормлю…

И солдаты, смеясь, пошли так быстро, что не только догнали Гассана, но… захватили громадные обозы и сто верблюдов», — вспоминал Немирович-Данченко.

Перед Струковым же стояли трудные задачи, не оставлявшие времени на долгие размышления. Имея уже в виду Адрианополь, он получил сведения, что под городом стоит 2-тысячный отряд черной африканской пехоты египетского принца и несколько отрядов разбитой сулеймановской армии. С небольшим кавалерийским отрядом без пехоты и артиллерии тут было над чем задуматься. Но военный совет, хотя и не без колебаний, решил наступать. 8 января отряд Струкова, совершив 88-километровый рейд, внезапно налетел на Адрианополь и заставил его гарнизон сдать крепость. В арсенале были захвачены богатые трофеи: 22 крупповских орудия и 4 орудия крупного калибра с прислугой. Как вступившему в город первым, Струкову достались и первые лавры. Прием со стороны горожан был триумфальным, его невозможно описать. Встречая отряд перед городом, христиане целовали землю, ноги солдат, стремена кавалеристов. Вышло православное духовенство с крестами и хоругвями, священники других конфессий. Быстрое вступление отряда в город спасло от резни массу христиан, подвергавшихся издевательствам, грабежам и убийствам.

10 января с развернутыми знаменами, под звуки военного оркестра (эту театральность, воодушевляющую войска, Скобелев очень любил), в Адрианополь вступили главные силы авангарда. Восторг населения, овации повторились и были не меньшими. Высокопоставленные турки из Константинополя не верили, что внушавший им страх Ак-паша так близок, а убедившись, пришли в отчаяние. Возглавлявший депутацию Намык-паша зарыдал. Он решил, что пятисотлетней империи пришел конец. Но Скобелев встретил его с почетом и успокоил. Другие турки также ободрились. Сервер-паша, видя, что он имеет дело с честным и великодушным противником, из русофоба превратился в русофила и ненавистника Англии, которую он обвинял в подстрекательстве и обмане.

С вокзала Ак-пашу с сопровождавшими его лицами проводили в приготовленный для него конак (дворец). Из окон домов, стоявших по пути, выглядывали местные дамы, главным образом гречанки. В.В.Верещагин, ехавший сзади, вполголоса в шутку командовал: «Глаза направо! Глаза налево!»

Дело шло к окончанию войны. Передовые отряды русских войск заняли населенные пункты под самым Константинополем. Налицо был факт полного военного разгрома Турции. 19 января по просьбе турецкой стороны в Адрианополе было заключено соглашение о перемирии. В соответствии с условиями перемирия, установившего демаркационную линию временной русской оккупации, войска продвигались на восток, вглубь европейской Турции. Пали, наконец, крепости, в течение всей войны подвергавшиеся блокаде Восточным отрядом Дунайской армии. Война закончилась полной и славной победой русского оружия. В ее достижение внесли вклад болгарские ополченцы, румынские и сербские войска.

Порой приходится выслушивать скептическое мнение по поводу заслуг Скобелева и вообще победы России в этой войне. Что это за противник, Турция? — говорят оппоненты. Так ли уж велика была победа над этой отсталой, разлагавшейся страной? Чем тут гордиться и за что восхвалять, в частности, Скобелева?

Это крайне поверхностное, глубоко ошибочное мнение. Турки — отнюдь не трусливые и очень упорные солдаты, особенно в обороне, а всю эту войну они провели в обороне, защищая крепости или используя выгодные условия местности, да и вооружены они были не хуже, а кое в чем, благодаря закупкам на Западе и помощи Англии, даже лучше русских. Мольтке, например, условием обеспечения победы для России считал господство на Черном море. Победа была достигнута без подобного господства, но, как мы видели, потребовала большого напряжения сил. Вообще этот «больной человек» умирал бессовестно долго и оказался очень неблагодарным по отношению к своим покровителям. Хотя турки никогда не имели успеха в борьбе с Россией, Англии, так помогавшей им в этой борьбе, пришлось понести от своих бывших подопечных ряд тяжелых и унизительных поражений. Стоит напомнить хотя бы полный крах Галлиполийской операции англо-французов, на которую У.Черчилль возлагал столь большие надежды. Там туркам помогали немцы? Да. Но в Месопотамии турки довольно долго били англичан самостоятельно, без чьей-либо помощи. И после войны, проведя прогрессивные преобразования, Турция нашла в себе силы (теперь уже не без помощи СССР) отразить натиск Антанты и добиться признания своей независимости. А уж в 70-х гг. прошлого века Турция была и вовсе опасным и сильным врагом.

Находясь в Адрианополе, Скобелев внимательно осмотрел его укрепления и был поражен их мощью и замечательным применением к местности. Он называл их гениальными. Вот когда для всех стала очевидной правота Скобелева, так торопившего войска к этой твердыне. Если бы туркам до прихода русских удалось собрать здесь сколько-нибудь значительные силы, они могли бы создать такую новую Плевну, перед которой побледнела бы первая.

В Адрианополе скобелевцы смогли, наконец, немного отдохнуть. Офицеры, по возможности, развлекались. Скобелев при случае показывал себя «кровным аристократом», хотя таковым он, в точном смысле, как мы знаем, не был. Желая выразить симпатии победителям, а может быть и с другими целями, иностранные консулы устроили в Адрианополе бал. Скобелев выразил с этим намерением полное согласие и даже предложил для танцев большой зал в занимаемом им конаке. Зал декорировался под его же наблюдением, были устроены дамская уборная и буфет. Офицеры в походной, пропахшей порохом форме, в поношенных сапогах, заполнили зал. Но Скобелев, как всегда, пришел раздушенный и безукоризненно одетый. На балу он был, разумеется, героем дня.

В разгар приятных событий, связанных с победоносным окончанием войны, Скобелев получил телеграмму, извещавшую о приезде его наставника Жирарде, а за ним — матери. Для Жирарде поставили палатку рядом с генеральской. Вскоре приехала и мать, по воспоминаниям П.Дукмасова, женщина лет 55, с темными, почти не тронутыми сединой волосами, с умным, энергичным и добрым лицом. Встреча с матерью всегда радовала Скобелева, а особенно теперь, в эти дни триумфа, когда все располагало к торжеству.

В период пребывания в Адрианополе Скобелев получил повышение по службе: он был назначен временно командующим войсками 4-го армейского корпуса. Вслед за этим поступил с нетерпением ожидавшийся им приказ о выступлении к Константинополю. Сам он выступил вперед с конницей и все время торопил пехоту и артиллерию, так что марш был таким же быстрым, как к Адрианополю. Но теперь войска отдохнули и, уже победителями, шли весело и налегке. Лишь в Люли-Бургасе, под самым Константинополем, колонна остановилась. Здесь должна была пройти демаркационная линия, установленная перемирием. Но спешка и на это раз имела основания: турки могли потихоньку передвигать демаркационную линию к западу, что они и пытались делать. Благодаря энергии Скобелева, территория, отведенная под русскую оккупацию, была фактически занята.

Видя, что турки постоянно вступают в нейтральную полосу, Скобелев решил отучить их от этого. С конным отрядом он переплыл реку, захватил несколько аскеров и сказал им: «Передайте пашам, что если еще раз будет нарушено условие, то я со своими войсками немедленно займу все редуты». Отпустив перепуганных турок, осмотрев редуты, он заметил: «Хорошо, что мы так близко! В случае неприятельского действия мы успеем раньше турок захватить эти редуты». День закончился импровизированной скачкой: три версты Скобелев и его свита мчались наперегонки. Так он совмещал работу с активным отдыхом. Это — из воспоминаний Петра Дукмасова. И Немирович-Данченко рассказывал, что для разминки и развлечения Скобелев часто отмахивал верхом несколько десятков, а то и полтораста верст.

Наконец, произошло долгожданное заключение мирного договора, правда, пока прелиминарного (предварительного). Он был подписан 3 марта в местечке Сан-Стефано, в 12 км от Константинополя. Согласно условиям договора, Болгария признавалась княжеством, номинально зависимым от Порты, с территорией от Дуная и Черного моря на севере и востоке до Эгейского моря на юге и албанских гор на западе. Турецкие войска должны были покинуть страну, устанавливался 2-летний срок русской оккупации. Договор признавал полный суверенитет Сербии, Черногории, Румынии. Южная Бессарабия и на Кавказском театре войны Батум, Каре, Ардаган и Баязет присоединялись к России. Турция обязывалась уплатить 310 млн. рублей контрибуции.

Условия мира, заключенного в результате русско-турецких двусторонних переговоров, решали все задачи, ставившиеся Россией в этой войне. Однако Англию и Австро-Венгрию такой исход войны, прежде всего образование крупного славянского государства на Балканском полуострове («Великой Болгарии»), никак не устраивал. Они заявили о своем непризнании сан-стефанских условий и потребовали созыва конгресса с участием всех великих держав. Русское правительство, желая избежать военного конфликта с этими двумя державами и не получившее обнадеживающих заверений со стороны Бисмарка, согласилось. Еще раньше оно дало согласие на коллективное обсуждение вопросов окончательного мира, имевших «общеевропейское значение». Пока же русская армия оставалась под Константинополем.

Армия торжествовала победу. Скобелев был доволен более других, считая, что условия Сан-Стефано приближают Россию к решению ее исторической цели, ее, по глубокому его убеждению, предопределенной историко-географическими и военно-политическими факторами миссии: овладению черноморскими проливами. В день полкового праздника Казанского полка он произвел смотр всему своему корпусу, на котором произнес речь, сказав между прочим: «Если потребуются новые усилия, новые жертвы, то полк окажется на высоте своего призвания». Речь оживленно комментировали иностранцы, находившие в ней скрытую угрозу. Между тем ничего антитурецкого в ней не было. Сейчас, после полной и убедительной победы, Скобелев вовсе не был расположен к угрозам. Он был великодушен и щадил чувства побежденных. После речи он предложил тост за Фуад-пашу и турецкую армию, сгладив этим первое неприятное впечатление. Турки даже отвечали комплиментами в восточном вкусе, а русские солдаты в честь праздника самым дружелюбным образом пили с турками водку. В соответствии с традициями русской армии, Скобелев не допускал в побежденной стране насилий и грабежей, требовал от солдат гуманности по отношению не только к населению, но и к аскерам, напоминая, что «…храброе русское войско искони не умело бить лежачего врага». Впрочем, строгих предупреждений и не требовалось, случаев насилия и мародерства среди скобелевцев практически не было.

Как и в военное время, Скобелев проявлял особую заботу о солдате. Он строго требовал действенных мер по устройству жилья, питания и т. д. Поскольку солдаты обносились, он командировал в Одессу офицеров для закупки сукна, вместо кепи приказал сшить фуражки, которые носила только гвардия. Довольные солдаты вообразили, что «скобелевских сравняют с гвардией». Узнав, что его представления к наградам утверждены, он устроил для офицеров — новых кавалеров роскошный ужин в том зале, где был подписан сан-стефанский мирный договор. В своей «Sketches of army Life in Russia» Грин с восторгом отзывается об этой заботливости Скобелева, указывая, в частности, что Михаил Дмитриевич уплатил собственных пятнадцать тысяч рублей за перевозку в Одессу раненых и больных солдат и офицеров своей дивизии на им самим зафрахтованном английском пароходе.

Кстати, большинство иностранных корреспондентов не последовали за армией зимой через Балканы. «Но искреннее участие и расположение к России и к русским, сочетавшееся с действительным интересом к делу, крепко связали с нашими войсками некоторых представителей далекой дружественной страны, — писала в 1892 г. газета «Новое время». — Четверо американцев, уроженцев Соединенных Штатов, дошли вместе с нашими войсками до Мраморного моря, разделив все невзгоды непомерно трудного похода… Из этих четверых американцев трое были корреспондентами: Мак-Гахан и Миллье — лондонского «Daily News», Грант — лондонского «Times», и четвертый, Грин, был капитаном армии США и состоял военным агентом при посольстве Соединенных Штатов. Грин после кампании напечатал большой подробный отчет о своей миссии с планами и картами». В книге Грина больше всего места отведено Скобелеву. Они близко сошлись, особенно за время марша от Адрианополя к Константинополю, много беседовали, по некоторым вопросам и спорили. Грин, в частности, отрицал пользу для военачальника малых войн, а Скобелев ее отстаивал, доказывая, что они дают опыт, необходимый для командования крупными частями. Грин увлекательно рассказывает о боевом ритуале Скобелева, подчеркивая, что это была не бравада, а боевая целесообразность, о его гуманности в отношении населения.

Очень интересно, может сказать пытливый читатель. Но откуда такое расположение к нам американцев? Пусть даже в то далекое время?

Этому были причины. Это целая история. Пусть читатель простит меня, если я несколько отвлекусь. Международная обстановка складывалась так, что обе страны — Россия и США — видели злейшего врага в Англии и почти такого же — во Франции. Следствием было русско-американское сближение. Идеологические различия не мешали. Во время Крымской войны только США сочувствовали России, помогали оружием, медикаментами, посылали врачей-добровольцев. В 60-х гг. настали трудные времена для США. Когда в Америке шла гражданская война, Англия готовила интервенцию в пользу Юга, обе стороны были на волосок от войны. Положение США осложнялось еще и тем, что в 1861 г. началась вооруженная интервенция Англии, Франции и Испании против Мексики. Немногочисленные английские и испанские отряды убрались из Мексики довольно скоро, в 1862 г. Но Наполеон III довел численность экспедиционных войск до 30 тысяч. Французы проникли вглубь страны и овладели столицей. В конечном итоге авантюра Наполеона III кончилась крахом, но американцам пришлось пережить тревожное время. Они хорошо понимали, что французские войска из Мексики легко могли пересечь очень протяженную и ничем не защищенную границу и вторгнуться в соседние американские штаты. Лишь в 1868 г. последний французский солдат покинул Мексику. В этих трудных для США условиях Россия в 1863 г. предприняла военную демонстрацию, направив к американским берегам две военные эскадры под командованием С.С.Лесовского и А.А.Попова. В случае нападения англичан с моря русские моряки готовы были совместно с американцами вступить против них в борьбу. Прием со стороны американцев был восторженным. Президент А. Линкольн завещал своим согражданам хранить эту дружбу. Что значила для США русская поддержка, подчеркнул в своих мемуарах посол США в Петербурге К.Клей: Россия была «нашим единственным искренним и надежным другом в Европе, который уберег нас от войны с Англией и Францией и таким образом сохранил нас как единое национальное государство». В 1866 г. Кронштадт посетила американская эскадра. Адмиралу Лесовскому, тогда командиру Кронштадтского порта, Александр II дал указание: «Принять с русским радушием». После торжественной встречи в Кронштадте американцы совершили двухмесячное путешествие по России и всюду встречали восторженный прием. С такой же сердечностью в следующем, 1867 г., была встречена эскадра прославившегося в гражданскую войну адмирала Д.Фаррагута.

Для России большую роль сыграла позиция, занятая США в 1871 г., когда русская дипломатия добивалась отмены ограничительных статей Парижского трактата 1856 г. Как известно, циркуляр А.М.Горчакова был встречен в Англии бурей негодования, Лондон грозил войной. Ободряемая английской реакцией, подняла голову Вена, за ней — Оттоманская Порта. В России вновь возникла идея посылки эскадр в Америку, чтобы, как предлагал военный агент в Лондоне И.Ф.Лихачев, «ринуться на торговый флот Англии или на ее колонии». Эскадра, прибывшая в Сан-Франциско, и клипер «Всадник», причаливший в гавани Нью-Йорка, горячо приветствовались американцами, на улицах Нью-Йорка происходили бурные демонстрации в поддержку России. Раздавались призывы стать на сторону России в случае ее войны с Англией. По мнению американских газет, никогда и ни к кому не выражалось такой единодушной симпатии. В Синем зале Белого дома состоялся прием моряков с участием президента Гранта и членов правительства. В очередном послании конгрессу президент Грант недвусмысленно пригрозил Лондону. Теперь, почувствовав твердую почву под ногами, Горчаков уже не колебался и решительно отмел английские протесты. Англия отступила, вслед за ней примолкли Австрия и Турция. Победа России была полная. США оказались ее единственным и надежным союзником. Но и они извлекли пользу из англо-русского конфликта в разрешении затянувшегося спора по поводу действий английского крейсера «Алабама», много навредившего американскому Северу во время гражданской войны.

В войну 1877–1878 гг., как и в период Крымской войны, только США выказали симпатии России. Еще перед войной, в начале апреля 1877 г., в Босфоре появились четыре американских фрегата, как было официально объявлено, для защиты интересов американских граждан. Но во всем мире этот шаг был воспринят как демонстрация против Англии и в поддержку России. Многие американцы выражали желание идти в русскую армию добровольцами. Когда война уже началась, США заняли позицию нейтралитета, но он был совсем не таким, как, например, австрийский, а дружественным, даже заключал в себе поддержку. Для получения достоверной информации о войне американское правительство послало в Россию в качестве военного агента имевшего влиятельные связи (несмотря на невысокий чин) и вхожего в Белый дом лейтенанта Ф.В.Грина. Сердечно принятый в Петербурге, он был направлен в ставку и имел доступ ко всем источникам информации. Как писал Грин позже, к нему относились как к своему. В многочисленных донесениях на родину он с восхищением отзывался о боевых качествах русских солдат и предостерегал от доверия английской пропаганде, предрекавшей России поражение. Когда англо-русские отношения обострились до такой степени, что война казалась неизбежной, США поддержали Россию, организовав, чтобы избежать нарушения международного права и американских законов, фиктивное пароходство с целью постройки по русским заказам и чертежам нескольких военных судов для крейсерской войны против Англии, как это делали англичане против американских северян во время гражданской войны в Америке. В США скрытно, в штатском, были направлены 660 военных моряков и квалифицированные инженеры. Несмотря на английские протесты, поскольку сведения об этой деятельности все же просочились в печать, корабли были построены. Небольшая сила по сравнению с огромным английским флотом? Да, но, укомплектованные отважными экипажами (чем всегда отличались русские моряки), эти быстроходные крейсеры могли нанести английской торговле и судоходству неисчислимый ущерб. Сообщения об этой угрозе были восприняты с паникой в английских правительственных и деловых кругах. Как видим, взаимная поддержка позволяла обеим странам успешно разрешать жизненно важные и труднейшие из их проблем. Я уже не говорю о том, что в XVIII в., в царствование Екатерины II, Россия оказала эффективную помощь юной, только что родившейся нации в ее борьбе за независимость против той же Англии. Можно добавить, что народы двух стран всегда питали друг к другу симпатию. Даже когда Аляска была русской и мы граничили с США, конфликтов не было. Есть мнение и о сходстве истории, по крайней мере в отношении освоения огромных неведомых пространств. Говорят и о сходстве национальных характеров. Если иметь в виду простых американцев, людей из народа, то общие черты, по-моему, есть: открытость и широта души, трудолюбие, простота и добросердечие. Справедливости ради нужно, правда, указать, что и тогда, в прошлом веке, наши соотечественники отмечали такие не симпатичные русскому характеру черты американцев, как бездуховность, всепоглощающая жажда приобретательства.

Для полноты картины еще два слова о знакомых нам американцах на этой войне. Первым из американских корреспондентов, специально направленных в Россию, был Мак-Гахан. Он побывал в Крыму, на Кавказе, в Москве и Петербурге, а в 1873 г., как мы знаем, сопровождал русские войска в хивинском походе. В 1875 г. участвовал в сборе фактов о турецких зверствах в Болгарии. В турецкую войну он в числе 60 иностранных корреспондентов был при Дунайской армии, но, в отличие от большинства из них, находился впереди и видел все главные сражения. Не в пример английским газетчикам, посылавшим искаженную информацию, за что один из них был даже выслан домой, корреспонденции Мак-Гахана были правдивы и честны, что высоко ценилось в России. Американского журналиста знала и уважала вся армия. До конца войны он был при армии, но, узнав, что в Петербурге заболел тифом Грин, поспешил ему на помощь и, выходив друга, вернулся в армию. Однако, как выяснилось по возвращении, Мак-Гахан заразился той же болезнью. В начале июня 1878 г. он умер. Был награжден двумя русскими орденами, его память почтили в Москве, Петербурге и других городах.

Такой же честной была деятельность Грина. Вернувшись домой, он, поощряемый в этом деле известным генералом армии северян У.Т.Шерманом, написал подряд две книги. Первая — «The Russian Army and the Campagns in Turkey in 1877–1878», N.Y.—L., 1879. Она — об организации русской армии и о войне на Балканах, та, которая только что упоминалась в связи со Скобелевым. Вторая — очерки о пребывании автора в действующей армии, уже знакомая нам «Sketches of army Life…», London, 1881. На большом материале Грин показал «беспредельную доброту и гостеприимство» русского народа.

В марте Скобелев был с визитом у султана, пожелавшего познакомиться с Ак-пашой, и остался очень доволен приемом.

— Знаете, господа, — говорил он окружающим офицерам, — я совсем другими представлял себе турок. Право, они высматривают молодцами. Прекрасно одеты, опрятны, в высшей степени любезны. Нас приняли так мило, так радушно. Я ими очень доволен.

Временами Скобелев и окружающие его офицеры, как и офицеры его корпуса и дислоцированных вокруг войск, ездили в Константинополь и его окрестности посмотреть чужую, такую не обычную для них столицу, поразвлечься, покутить. Как-то раз Скобелев с тремя офицерами и четырьмя казаками, в том числе с неизменным Дукмасовым, поехал в Буюк-Дере, где у него было дело в русском представительстве. Остановились в лучшей французской гостинице. Хозяйка, бойкая, пикантная дамочка, очаровала всех, в том числе Скобелева, который пригласил ее к общему обеду. В зал он вышел в белом кителе, раздушенный и сияющий, усадил рядом с собой хозяйку и стал за ней отчаянно ухаживать. Вдруг ему пришла в голову мысль выкинуть гусарское коленце. Он подозвал одного из офицеров и шепнул ему что-то на ухо. Тот улыбнулся и вышел. Скобелев между тем что-то рассказывал француженке о России.

— А вот посмотрите на этого господина, — сказал он вдруг, указывая на Дукмасова. — Это казак самый настоящий. Он ест человеческое мясо и сальные свечи.

Француженка сделалась красна, с удивлением посмотрела на руки и на зубы казачьего офицера и, наконец, сказала, что он не похож на людоеда.

— Мы его приручили! — отвечал Скобелев. — Увидите, с каким аппетитом он будет, вместо десерта, есть сальные свечи!

Вошел лакей и подал казаку тарелку с парой сальных свечей. Француженка пришла в ужас. Но когда Дукмасов стал преспокойно уписывать поданные ему свечи, она чуть не упала в обморок. Тут уже Скобелев не выдержал и объяснил, что свечи из сахара и сливок сделал по заказу кондитер. Восторгу француженки не было предела.

Если есть еще читатель, сохраняющий по отношению к Скобелеву скептицизм (хотя мне представляется, что теперь, особенно после Плевны, этого быть не должно), он может сказать: но ведь здесь Скобелев пошутил, одновременно унизив казака?

По-моему, нет. Он устроил веселье для всей компании, а не для одной хозяйки. Но, конечно, это помогло ему завязать с ней интрижку. Дукмасов же, который и рассказал этот эпизод, нисколько не был обижен, ему тоже было весело.

Пока шли дипломатические переговоры, Скобелев использовал время для изучения Константинополя и его укреплений. Они оказались еще гениальнее адрианопольских. По его мнению, турки в области фортификации опередили даже европейское военное искусство. Это и неудивительно, говорил он, ведь уже в течение двух веков Турция ведет только оборонительные войны. Скобелеву удалось познакомиться с турецким инженером, который показал ему не только укрепления, но и еще не реализованные планы. Город Скобелев изучил до дна: его географию, социальный и национальный состав, правительство и влиятельные группировки, военных. Особенно сильное впечатление на турок производил факт, что Ак-паша знал Коран и цитировал его по-арабски. И здесь он был верен себе, стремясь до тонкости изучить все, что может когда-либо оказаться полезным. Он приложил много усилий, чтобы разобраться в сущности английской политики, и преуспел. Этому во многом способствовало его проникновение в английскую колонию в Константинополе и знакомство с Лэйярдом, английским послом, проводником антирусской политики лорда Биконсфилда. Хотя Лэйярд не мог быть откровенным с воинственным русским генералом, Скобелев, тесно общаясь с англичанами, все же сумел многое увидеть и понять.

Турки, не сомневавшиеся во вступлении русских в Константинополь, освободили казармы и приготовились к встрече. У Скобелева была даже дерзкая мысль вступить в город самовольно, без приказа. С этой целью он репетировал штурм новых укреплений, возведенных турками на виду у русских. Аскеры наблюдали эту картину безучастно. Можно представить себе гнев и отчаяние Скобелева, когда он получил сведения об отказе правительства от занятия вражеской столицы. Он и возмущался, и проклинал слабость государственных мужей, и рыдал. Он доказывал, что в случае вооруженного столкновения с Англией, в реальность которого он не верил, английский флот не сможет пройти в Черное море. В этом его убеждала не только возможность занятия Галлиполи, на которую он прямо указывал, но, очевидно, и сотрудничество с адмиралом А.А.Поповым (1821–1898), героем Крымской войны, во время гражданской войны в США водившим русскую эскадру к американским берегам в поддержку северян, крупным ученым-кораблестроителем. Попов занимался установкой минных заграждений в проливах для закрытия английскому флоту прохода в Черное море. В связи с этой совместной работой Попов так отзывался о Скобелеве: «…Скобелев назначен начальником авангарда для занятия пролива, следовательно, придется иметь дело с ним непосредственно. Я с ним спелся до такой степени, что совершенно уверен в успехе заграждения с берега, если теперь подумают о необходимых средствах и дадут их. Узнавши теперь его очень близко, я восхищаюсь не его храбростью, а умом, энергией, предусмотрительностью в мерах, обеспечивающих успех; одним словом, всеми качествами, которыми обладал в такой высокой степени Наполеон I и которые я ставлю выше его побед».

Скобелева возмущали нерешительность и бездействие главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича-старшего. Прямым и непосредственным виновником отказа от своевременного вступления в Константинополь был он. Уезжая, император наделил его всеми полномочиями, в том числе относящимися к этому вопросу. Но царский брат не обладал ни пониманием обстановки, ни способностью принимать ответственные решения. Даже свой отзыв в Петербург и наступившие затем опалу и бесславие он встретил с облегчением, радуясь снятию с него ответственности, которая оказалась для него непосильной, и понимая свою вину.

После отзыва обанкротившегося великого князя главнокомандующим в апреле 1878 г. был назначен Тотлебен. При всем взаимоуважении у Скобелева не могло быть с ним единства взглядов на задачи оккупационной политики. Как я отмечал, Тотлебену был чужды славянские цели войны. Он считал также ненужным и вредным слишком добивать Турцию и хотел непременно избежать войны с Англией. Да и турки-де были вовсе не плохи, и порицания заслуживали только их паши. Тотлебен, считал Скобелев, наряду с великим князем был ответственным за то, что армия не вступила в Константинополь. В каком свете рисовался Тотлебен Скобелеву, говорят следующие его более поздние высказывания: «Сперва я был о нем в самом деле высокого мнения, когда он под Плевной удачно раскинул несколько групп батарей, концентрированный огонь которых мог быть очень вреден туркам. Но потом я в нем разочаровался вполне, особенно в Сан-Стефано. Я считаю, что на нем лежит значительная доля вины, что мы не заняли Константинополя… оставшись за главнокомандующего в Сан-Стефано, он дошел до такой любезности к туркам, что снялся с турецким главнокомандующим Мухтар-пашой на одной карточке. Этот фотографический снимок был воспроизведен в тысячах экземпляров, и турки стали распространять его между болгарами. Впечатление всюду получилось крайне тяжелое, да и в войсках наших это не понравилось… Подарил ему султан корову, зная, что немец любит свежие сливки. Сколько с этой коровой и хлопот было… Тотлебен, говоря о корове, называл ее не иначе, как «величайший знак уважения и расположения ко мне е.и.в. султана». Так титул этот и был присвоен корове: ее все звали — «величайший знак уважения и расположения е.и.в. султана к Тотлебену». Корову эту привели в Адрианополь, а затем Тотлебен с поездом увез ее с собой».

При столь различном отношении к побежденной Турции и к болгарам и всём вообще своем умонастроении Скобелев, конечно, не мог сочувственно относиться к поведению Тотлебена в качестве главнокомандующего. Главнокомандование это продолжалось по январь 1879 г., когда в связи с его отъездом исполняющим обязанности главнокомандующего был назначен Скобелев. Очень характерна для Скобелева сцена, разыгравшаяся при его вступлении в должность. Когда Тотлебен уезжал, его провожала масса официальных лиц, из духовенства — католический нунций и немецкий пастор. С последним Тотлебен поцеловался. О православном же митрополите, затертом в толпе, Тотлебен забыл и не попрощался с ним. Едва только поезд отошел от вокзала, как Скобелев, уже главнокомандующий, направился к стоявшему тут же, на платформе, почетному караулу. На его громкое «Здорово, архангелогородцы!» они отвечали дружным приветствием и криками «ура». Затем Скобелев, сняв фуражку, пошел прямо под благословение митрополита и поцеловал ему руку. Солдаты так и выросли на целый аршин, рассказывал впоследствии Скобелев. Иностранцы притихли. Мухтар-паша подошел к Скобелеву и начал очень развязно спрашивать его по-французски, когда он может поговорить с ним о делах. В ответ Скобелев так же по-французски отвечал: «Императорская победоносная армия занимает Адрианополь, а я, ее главнокомандующий, принимаю посетителей и имеющих дело до меня от 9 до 11. Можете пожаловать в эти часы». Мухтар-паша, как ошпаренный, отскочил от Скобелева. Этим поступком на адрианопольской станции Михаил Дмитриевич вселил такой страх и уважение в турок, что не было даже тени дерзости, грубости или чего-нибудь подобного, уже начавших проявляться во время занятия сравнительно небольшим русским корпусом этой второй турецкой столицы.

В течение своего недолгого пребывания на посту главнокомандующего, как и во время описанной сцены, Скобелев энергично и ревниво поддерживал престиж России, армии, когда это требовалось, и Православной Церкви. Но и он уже не мог решить вопрос о занятии Константинополя, да теперь и не задавался этой целью. Момент был упущен. Главную задачу Скобелев теперь видел в укреплении болгарской независимости. Берлинский конгресс существенно ухудшил условия окончательного мира по сравнению с сан-стефанскими: Болгария была разделена на княжество Болгарию (к северу от Балкан), самоуправляющееся, но обязанное платить дань султану, и Восточную Румелию, часть страны к югу от Балкан, лишь автономную в пределах Оттоманской Порты и поэтому не имевшую права на регулярную армию. Болгары Восточной Румелии крайне опасались, что после ухода русских войск турки начнут здесь новую резню. Следовало найти средство самозащиты, не нарушая в то же время постановлений Берлинского конгресса. Выход был найден в организации стрелково-гимнастических дружеств (обществ), организаций по форме спортивных, а по существу военных. Каждый болгарин в возрасте от 20 до 60 лет должен был пройти обучение в этих обществах. Из запасов русской армии для этой милиционной армии было выделено оружие, вплоть до артиллерии и инженерного имущества, боеприпасы, созданы склады. Для отражения набегов башибузуков были организованы сельские караулы. В дружествах насчитывалось свыше 64 тыс. человек, а всего военное обучение прошли 103 тыс. болгар (в системе сельских караулов обучалось до 28 тыс. человек).

Скобелев вложил в обучение болгар всю душу и был главным организатором всего обучения. В письме начальнику штаба своего корпуса генералу М.Л.Духонину от 9 марта 1879 г. он писал, что болгарам необходимо «внушить, что довольно бегать от турок. На меня возложена, кроме командования расположенных в районе 4-го корпуса болгарских земских войск и румелийской милиции, подготовка края вообще к вооруженному отпору в случае вторжения турок по уходе русских войск». Скобелев высказывал убеждение, что сильному врагу может дать отпор только народная армия и добавлял: «Вот почему я придаю огромное значение гимнастическим обществам, которые, если народ того захочет и сознательно решится на все пожертвования, могут быстро развиться до полной и стройной ландверной системы…» В этом же письме Скобелев поручал Духонину разработать программу обучения, план обороны, выделить инструкторов, заказать в Москве знамя, которое он сам вручит. В письме от 14 апреля 1879 г. Скобелев указывал, что необходимо сформировать конно-саперные команды, предназначенные для проведения подрывных работ на железной дороге от Ямболя до Татар-Пазарджика в случае вторжения турок.

Скобелев ездил по всей стране, инспектировал деятельность организаций, сам проводил учения. Много усилий он отдал, обучая болгар сооружать и штурмовать укрепления, ставя их поочередно с русскими войсками то в оборону, то в наступление. Усилиями Скобелева и его многочисленных помощников (344 русских офицера-инструктора и 2700 нижних чинов) в Восточной Румелии была создана болгарская армия.

Сами болгары занимались с огромным желанием, результаты обучения превзошли все ожидания. Н.Н.Обручев, посетивший Восточную Румелию и присутствовавший на смотре 11 дружин сильного состава и двух сотен конных гимнастов, отмечал большие успехи, достигнутые всего за два месяца обучения, и высокий уровень боевой подготовки юной армии. Это была уже реальная сила, способная дать отпор провокациям со стороны турок. В письме тетке графине Адлерберг Скобелев высказывал уверенность, что если турки вторгнутся в Восточную Румелию, их ждет отчаянный отпор. В.И.Немировичу-Данченко в письме, отправленном уже из Петербурга, он вместе с этой мыслью-выражал убеждение в способности болгар преодолеть раскол страны, навязанный ей Берлинским конгрессом, и создать единое государство: «Если мы и оставляем Болгарию расчлененной, четвертованной, то зато оставляем в болгарах такое глубокое сознание своего сродства, такое убеждение в необходимости рано или поздно слиться, что все эти господа скоро восчувствуют, сколь их усилия были недостаточны. А вдобавок к этому оставляем мы в так называемой Румелии еще тысяч тридцать хорошо обученных народных войск. Эти к оружию привыкли и научат при случае остальных».

Население города Сливно, где жил Скобелев, и всей Болгарии, боготворило его. Уезжая, он на прощанье заявил, что при угрозе болгарам всегда готов откликнуться на их зов. Овации при проводах были бесконечны и даже стесняли Скобелева. Поэтому он уехал тайком, и лишь в Бургасе, перед посадкой на пароход, патриоты его настигли. Ни одно городское здание не вмещало провожавших, и прощальный раут был устроен на поле, где люди разместились амфитеатром. При отъезде народ выпряг из кареты лошадей и довез Скобелева на себе сначала до квартиры, а оттуда на пристань. Энтузиазм признательного народа не поддается описанию.

Весной 1879 г., после трудной войны и последовавших за ней событий, также отнявших много сил и энергии, Скобелев, наконец, получил отпуск и прибыл домой, в Петербург, где жил на Моховой.

 

Глава IV. Ахал-Теке

Скобелев возвратился на родину в ореоле всероссийской славы, как общепризнанный национальный герой. Начав войну в более чем скромной и весьма неопределенной должности состоящего при штабе главнокомандующего, получив во время осады Плевны пехотную дивизию и чин генерал-лейтенанта, командуя в период наступления авангардом и некоторое время будучи лишь исполняющим обязанности командующего оккупационной армией, то есть занимая далеко не самые высокие командные должности, Скобелев, однако, в глазах армии и народа стал главным героем всей войны. Как писал тот же генерал Анучин, «прервавшаяся было туркестанская легенда началась снова, клубок покатился… геройские поступки начали уже нанизываться в новую арию». Слава Скобелева затмила славу его начальника Ф.Ф.Радецкого, И.В.Гурко и других отличившихся в этой войне генералов. Восторженные встречи со стороны войск и населения не могли не льстить ему, так любившему славу, но он благоразумно избегал слишком громких и частых оваций. О милости к нему государя и поведении Скобелева 30 ноября 1879 г. писал М.Н.Каткову его петербургский корреспондент романист и публицист Б.М.Маркевич: «…28-го было у государя при обходе в воспоминании взятие Плевны (вторая годовщина падения этой твердыни турок. — В. М.), на котором он был светел и по обыкновению необычайно милостив. Обедало 104 человека… Героем дня… был Скобелев. Государь два раза подходил к нему, поцеловал и сказал: «Я поныне благодарю Бога, что он спас тебя тогда». Скобелев держит себя здесь с необыкновенным тактом, не только ни в одном публичном обеде не показывается, но ничуть не бывает в свете, даже у родной тетки, графини Адлерберг, где бывает всегда много народа, избегая любопытства, оваций и т. д.»

Служебное положение Скобелева упрочилось: после назначения его временно командующим 4-м корпусом он был 22 августа зачислен в списки 64-го пехотного Казанского великого князя Михаила Николаевича полка, а 30 августа назначен генерал-адъютантом к императору. Эти отличия он мог рассматривать как возвращение доверия. Просьб об отчислении от службы он больше не возбуждал. В воспоминаниях и в сердце лично Скобелева год этой войны оставил неизгладимый след. «С каким восторгом Михаил Дмитриевич всегда вспоминал об этом славном годе русской жизни! Сколько было светлых ожиданий!» — писал автор парижской брошюры. Эти светлые ожидания были, без сомнения, надеждами всего общества на внутренние перемены в России.

Переход от войны к службе в мирных условиях потребовал перестройки и от Скобелева. Привыкший к боевой жизни и убежденный, что «только война учит войне», он писал дяде, что с трудом представляет себя воспитателем войск в мирное время, что «одно дело создавать войска, другое — их расходовать… Это редко соединяется в одном человеке». Но эти жалобы — кокетство. Скобелев умел готовить войска. Он с любовью занимался их воспитанием после окончания войны в Болгарии. Особенно много энергии он отдал созданию болгарской армии. Теперь он командовал корпусом, дислоцированным в Белоруссии, в непосредственной близости к границе с Германией, которую от места дислокации отделяло лишь Царство Польское. Новая для него роль — «создавать войска», — дала возможность вернуться к «изучению любимых военных наук», которое не прерывалось, но ограничивалось условиями войны.

Вскоре Скобелеву представилась возможность выполнить интересное и важное поручение. На германские военные маневры 1879 г. следовало направить представителя русской армии. Выбор был достаточно велик. Зная антигерманские настроения Скобелева, Александр II остановился все же на нем. Война позволила императору оценить способности Скобелева, не только военные, но дипломатические и административные. Утверждая его в качестве представителя русской армии при особе германского императора, Александр II, очевидно, учитывал, что вдумчивый и антигермански настроенный генерал сумеет лучше других изучить армию самого сильного соседа России. Выбор оказался верным. Прославившийся в недавней войне боевой высокообразованный генерал, к тому же владевший всеми европейскими языками, достойно представлял свою страну. После Берлинского конгресса 1878 г. Скобелев считал Германию врагом, война с которым неизбежна и близка.

Понятно, как остро интересовали его немецкие методы обучения войск, тактика, вооружение. Готовясь к поездке, он всесторонне изучил литературу, выяснив для себя пробелы, которые следовало восполнить, и явился на маневры во всеоружии знаний. Он внимательно присматривался к действиям частей двух корпусов, занося свои наблюдения в неизменную записную книжку, приобретал новую немецкую литературу, основательно изучил страну и объехал всю границу с Россией. Подходя к задачам своей командировки в первую очередь утилитарно, он старался выяснить и недостатки и сильные стороны боевой подготовки германской армии, которые можно было, критически осмыслив, использовать у себя.

Практическим результатом командировки явился весьма объемистый отчет, представленный Скобелевым военному министру в ноябре 1879 г., — больше 200 страниц большого формата убористого почерка. Впервые он был напечатан Военно-Ученым комитетом Главного штаба в 1883 г. под грифом «Доверительно; для личного ознакомления» и под названием «Извлечение из отчета генерал-адъютанта Скобелева о маневрах I, II и XV германских корпусов в 1879 г.» (опубликован в открытой печати в «Военном сборнике», 1897, № 1). Судя по объему, это действительно лишь извлечение из представленного Скобелевым обширного труда, в который он, как писал дяде, «вложил все сердце». Но и в этом сокращенном варианте отчет представляет собой замечательный образец глубокого анализа сильных сторон и недостатков чужой армии, пример научной основательности и объективности. После этой своего рода рекогносцировки Скобелев, несомненно, стал лучшим в России знатоком германской армии.

Общение с немецкими военными и лицами из свиты германского императора показало Скобелеву, что немцы всерьез и активно готовятся к войне. Высокопоставленные немцы допускали высказывания, которые не могли не уязвлять его патриотизма и самолюбия. Об этом мы знаем, например, из мемуаров В.В.Верещагина, с которым Скобелев встретился после маневров в Париже: «Скобелев возвратился с маневров германской армии, совершенно проникнутый уверенностью, что столкновение наше с немцами близко. В Париже, в своем крошечном кабинете, он с возбуждением рассказывал… как отпускал его в прощальной аудиенции старый император германский. Рассказывая, Михаил Дмитриевич, как тигр, бродил из угла в угол, останавливаясь по временам, чтобы представить сидящего на лошади императора Вильгельма и некоторых лиц свиты его. Его величество сидел, подбоченившись на коне, и от него в обе стороны тупым углом стояла громадная, бесконечная свита из немецких офицеров всех рангов и военных агентов всех государств. Когда Скобелев выехал, чтобы откланяться, император Вильгельм сказал ему: «Vous venez de m'examiner jusqu'aux mes boyaux, vous venez de voir deux corps, mais dites à sa Magesté que tous quinze sauront au besoin faire son devoir aussi bien que ces deux — la».

Скобелев тогда же занес эти слова в записную книжку…» Следующий случай «еще более усилил в Скобелеве уверенность в том, что нам не избегнуть в близком будущем разрыва с немцами из-за австрийцев; покойный принц Фридрих-Карл, должно быть, на правах лихого кавалериста, считавшего возможным говорить то, о чем дипломаты помалчивали, дружески ударив Скобелева по плечу, вдруг выпалил: «Lieber Freund! Macht was ihr wollt — Österreich muss nach Saloniki gehen».

— Так-то! — говорил Михаил Дмитриевич, бешено шагая по всей клетушке, — так это, значит, решенное дело, что австрийцы возьмут Салоники, они будут действовать, а мы будем смотреть — нет, врешь, мы этого не допустим».

Справедливости ради следует отметить, что и Михаил Дмитриевич во время этих маневров давал волю своим антигерманским чувствам. Русские газеты об этом не писали, но вот что было, например, напечатано в парижской «La France»:» В 1879 г., когда он в качестве военного представителя присутствовал на больших немецких маневрах в Эльзас-Лотарингии, жители Страсбурга на большом смотру… видели его гарцующим в двадцати шагах от императорского главного штаба, к которому он не хотел примкнуть, и громко хохочущим при виде того, как целые прусские роты теряли сапоги, завязавшие в грязной почве».

Как политические, так и военные наблюдения, заставившие Скобелева сделать вывод о высоком уровне боевой подготовки германской армии, требовали, по его мнению, соответствующих выводов и практических действий с русской стороны. Всеми доступными ему средствами Скобелев добивался осознания факта растущей угрозы с запада правительством и высшими военными кругами. Основываясь на полученном знании Германии и ее армии, он выполнил важнейшую и трудоемкую работу — разработал план войны с Германией. В этом факте отразилось многое: и ответственность, которую чувствовал Скобелев за судьбы России и армии, и его огромная работоспособность, и, конечно, уверенность в том, что главнокомандующим в случае, если бы эта война стала реальностью, будет он.

Но даже в этот период напряженной военно-научной работы и усилий по повышению боевой выучки войск корпуса, дислоцированного в стратегически важном районе, Скобелев мечтал о боевой деятельности. В письме дяде он сознавался, что его продолжает «тянуть на выстрел» и ему будет тяжело не участвовать в военных действиях, если они будут где-либо происходить. Он спрашивает своего осведомленного дядю, что делается в Восточной Румелии, Македонии и в Закаспии, в отряде генерала Лазарева. Как это всегда бывало в их переписке, вопрос племянника означал желание быть направленным в любой из этих районов, и подразумевалось, что дядя, министр двора, похлопочет о назначении.

Как раз в это время произошло событие, приковавшее внимание правительства и военного руководства к восточной границе, к Средней Азии. Здесь решалась политическая и военная задача, также близкая Скобелеву: противодействие английской экспансии, защита интересов России на Востоке, которую он справедливо связывал с положением России в Европе.

После экспедиций 60—70-х гг. между русскими владениями в Средней Азии и Каспийским морем оставалась незанятой обширная территория Туркмении (исключая основанный в 1869 г. Красноводск). Продвижение англичан, начавших в 1878 г. войну против Афганистана, заставило русское правительство поторопиться с решительными действиями. Но борьба в Туркмении отличалась большей продолжительностью и большим упорством. Сопротивление оказывали главным образом текинцы, воинственное кочевое племя, терроризировавшее другие туркменские племена, уже вошедшие в состав России или желавшие этого, и державшее в постоянном страхе население пограничных русских владений. Со времен Петра I иомуды (племя, занимавшее прикаспийскую территорию) желали жить в составе России. В 1874 г. эта область с Красноводском и Чикишляром была объявлена русской провинцией. В Ахал-Теке было направлено посольство с предложением добрососедства, но встретило отказ. Англичане усилили интриги против России, поощряли набеги текинцев на русские военные посты и города на побережье, снабжали текинцев оружием. Необходимость военного решения становилась очевидной. Главной задачей было занятие Ахал-Текинского оазиса, лежавшего за обширной пустыней, и овладение крепостью Геок-Тепе (Денгиль-Тепе). В течение 1877 и 1878 гг. малыми силами было предпринято несколько частных, недостаточно подготовленных и потому неудачных попыток продвинуться вглубь страны. Текинцы поняли неудачи русских как доказательство их неспособности преодолеть пустыню и достигнуть оазиса. Такой же была реакция соседних государств. Престижу России и ее позициям в Средней Азии угрожала серьезная опасность.

После Особого совещания 23 января 1879 г. Александр II утвердил поход. Начальником был назначен генерал Лазарев. План, подготовленный Кавказским штабом, состоял в том, чтобы, заняв Чат, создать здесь базу снабжения, достигнуть оазиса, овладеть крепостью и выйти на Узбой (старое русло Аму-Дарьи). Но, готовясь к походу, Лазарев многого не доделал, главное — не заготовил достаточного количества продовольствия, верблюдов, повозок, а на этапах — промежуточных баз снабжения. Выступив из Чикишляра с 12-тысячным отрядом, он скоро вел уже лишь половину этих сил. В пути он умер от карбункула. Командование принял боевой, но склонный к торопливости генерал Н.П.Ломакин. К Геок-Тепе, основательно укрепленной текинцами с помощью англичан и насчитывавшей 40 тыс. защитников, он привел всего 3024 человека. С ними он и пошел на штурм. Неподготовленный штурм был отбит. Отряд ушел, экспедиция закончилась неудачей.

Существенные дополнительные сведения о причинах и виновниках неудачи дает уже знакомый нам хорошо осведомленный офицер. Полторы дивизии (3500 чел.) отборных, закаленных кавказских войск подошли к крепости, непоколебимо уверенные в успехе. Но дело сгубило негодное командование. Конкретными виновниками были три аристократа, давно и безрезультатно добивавшиеся воинской славы. Первый из этого триумвирата — старый враг Скобелева флигель-адъютант князь Долгорукий; второй — авантюрист князь Витгенштейн, союзник Долгорукого по интригам против Скобелева; и, наконец, остзейский граф генерал Борх, старший в чине, но ограниченный и бесцветный. Подчинив себе слабого Ломакина, эта троица по-своему повела наступление.

Артиллерийский огонь произвел страшные опустошения внутри крепости, и на следующий день заставил ее защитников послать предложение о переговорах. Но все испортило желание триумвирата непременно отличиться. Согласно нелепому плану Долгорукого, отряд был растянут на 8 верст вокруг крепости. Солдат гнали на убой, заставляя их без всяких приспособлений карабкаться на отвесные стены, подвергая безнаказанному уничтожению огнем и холодным оружием. К счастью, артиллерия не только прикрыла отход, но и заставила текинцев быстро вернуться в крепость. Поход, кроме потерь (500 человек и 2 млн. рублей) стоил огромного падения престижа России повсюду в Азии и отозвался даже в Европе.

Обсуждение путей и способов дальнейших действий в Закаспийском крае выявило различные мнения. На совещании у Милютина 11 февраля 1880 г. начальник Главного штаба Ф.Л.Гейден предлагал не только не предпринимать нового наступления, но совсем очистить край. Вместо присоединения его к России он предлагал построить железную дорогу и заняться колонизаторской деятельностью. Но другие участники совещания не согласились с Гейденом. «…Напротив того, — писал в дневнике Милютин, — многие убедительно доказывали, что всякий шаг назад в Азии был бы гибельным, что даже остановиться нельзя без больших опасений в будущем ввиду предприимчивости и наступательной политики Англии. Дельнее всех говорили Скобелев и Обручев». На следующем совещании 25 февраля, назначенном царем, Скобелев и Обручев вновь выступили единодушно, отстаивая необходимость активной политики в Средней Азии. В итоге этих совещаний было решено организовать новую экспедицию, поручив ей задачу, с которой не справился отряд Ломакина.

Разумеется, возник вопрос о начальнике экспедиции. По всем статьям, как полководец, пользовавшийся авторитетом, и как знаток Средней Азии, больше всех подходил Скобелев. Но предприятие представляло собой не просто военный поход, оно было связано для начальника с необходимостью осуществлять административную власть, заниматься вопросами снабжения и боепитания войск, быть всесторонним организатором и в отношениях с местным населением — политиком. В способностях Скобелева к такого рода деятельности многие еще сомневались. Вопрос решил император, избравший Скобелева. Свой выбор он объяснял тем, что генерал хорошо знал край и противника, сочетал ум и решительность с расчетливостью и осторожностью. 12 января Михаил Дмитриевич был принят царем и, давая согласие, поставил, со своей стороны, условие: полная самостоятельность в военном и административном отношениях и организация предварительного контроля (помня Фергану?). Согласие на то и на другое он получил. В письме И.И.Маслову от 2 апреля из Минска, куда он заехал проститься со своим корпусом, Скобелев на случай своей возможной гибели наметил содержание завещания. Оно весьма определенно рисует его личность и общественные убеждения. Обеспечив на всю жизнь мать приличной суммой и выполнив «нравственные обязательства», налагаемые памятью покойного своего отца», Михаил Дмитриевич трогательно позаботился о своем «уважаемом наставнике и друге» Жирарде и затем распорядился о выделении крупной суммы на создание инвалидного «Скобелевского» дома в селе Спасском. В особом пункте содержалось распоряжение обеспечить «существующие в с. Спасском Рязанской губернии Ряжского уезда училища, как рассадники народного образования…».

В интересах экономии места опускаю описание войны и ограничусь тем, что говорит о росте Скобелева как полководца, и несколькими яркими боевыми эпизодами, развитием его как человека и его политикой на завоеванной территории.

Немедленно по утверждении своего назначения Скобелев взялся за работу. Его неиссякаемая энергия и инициатива нашли, наконец, применение в большом деле. Впервые он получил полную самостоятельность, не был никому подчинен, кроме правительства. В его квартире образовалось нечто подобное штабу. Сюда съехались его сподвижники по Средней Азии и Болгарии, другие просились в экспедицию, согласовывая перевод со своим начальством. В их числе были, например, А.Н.Маслов, участвовавший со Скобелевым, тогда еще в чине капитана, в хивинском и ферганском походах, полковник Н.И.Гродеков, большой знаток Средней Азии и автор серьезных научных трудов по географии, этнографии и экономике этого края, многолетний адъютант Скобелева капитан А.Н.Баранок и многие другие. Просился в экспедицию и В.И.Немирович-Данченко, но корреспондентов решено было не допускать.

П.А.Дукмасов был также очень разочарован, что опоздал и не смог принять участие в этом походе. Сына К.П.Кауфмана, молодого офицера Михаила Кауфмана, Скобелев принял ординарцем из уважения к отцу. По просьбе В.В.Верещагина в экспедицию попал его брат Александр, кавалерийский офицер. В Закаспии к ним присоединились прибывший с Кавказа А.ФАрцишевский, еще один старый кавказец Вержбицкий, ставший начальником артиллерии, и многие другие.

Приготовления к экспедиции шли с лихорадочной энергией и быстротой. Едва приехав из военного совета, Скобелев садился за рабочий стол, писал записки, рассылал требования, давал поручения, проверял исполнение. С утра до ночи в приемной толпились военные. Помощники сбились с ног.

— Когда он спит, Бог его знает, — говорили они. — У нас руки отваливаются.

Получив в Тифлисе последние инструкции, Скобелев в сопровождении чинов штаба 30 апреля выехал на пароходе из Петровска (ныне Махачкала) и вечером 9 мая прибыл в Чикишляр. Здесь снова проявилась склонность Скобелева к суевериям. Его прекрасный белый жеребец Шейново (получивший свою кличку в честь того, что Скобелев был на нем в день Шипкинско-Шейновского сражения), привезенный на пароходе, был спущен в море, чтобы сам доплыл до берега. Позже Скобелев признался в том, что он задумал: если конь доплывет до берега благополучно, то экспедиция закончится удачно. Шейново справился со своей задачей.

По прибытии Михаилу Дмитриевичу все пришлось начинать сначала. Его предшественники генералы Тергукасов и Лазарев не сумели или, может быть, как утверждают некоторые историки, за недостатком времени не могли создать на восточном берегу Каспия прочную базу для наступательных действий. Перевозочных средств, этого главного материального условия обеспечения наступления, никаких не было. При отступлении Ломакина, правда, была удержана территория в 160 верст, включавшая Дузулум, Чат и открытый рейд Чикишляра. На этой небольшой территории остатки отряда уже три года бессменно несли службу в песках, отрезанные от внешнего мира, не видя близкой перспективы чего-то лучшего, да еще подвергаясь набегам кочевников. Такие условия могут подавить дух даже очень стойких войск.

Но вот в марте 1880 г. пронесся слух о назначении Скобелева и предстоящем наступлении. В начале апреля слух подтвердился. Войска сразу ободрились, появилась надежда на победу и возвращение по домам. «Теперь побьем текинцев, возьмем Геок-Тепе! — говорили солдаты. Когда же Скобелев прибыл и развернул бурную деятельность по подготовке наступления, надежда превратилась в уверенность. Текинцы же, напротив, приуныли. Слава Скобелева давно распространилась среди азиатских народов. Текинцы поняли, что борьба будет трудной, возобновили укрепление своей твердыни и даже приостановили набеги на русскую территорию.

План действий созревал у Скобелева по мере изучения театра войны. У врага было до 50 тыс. бойцов, главную силу составляла конница. Огнестрельное оружие было устаревшим, но текинцы имели 600 скорострельных и небольшое количество крепостных ружей, сильную крепость и… пустыню, которая служила им естественной защитой. Взвесив условия, Скобелев принял «туркестанское» соотношение сил, считая достаточным иметь роту (200 чел.) против тысячи текинцев. Счет войскам он решил вести не на батальоны, а на роты, называя роту в пустыне «подвижным Страсбургом». Исходя из этих расчетов, он довольствовался войском в 7—12 тыс. человек: 11,5 батальона, 11 эскадронов и сотен, 64 орудия. Зная, какое значение придавал артиллерии противник, считавший, согласно Бухарскому уставу, одну пушку равной тысяче бойцов, Скобелев позаботился не только о количестве орудий, но и об их разнообразии и даже о внешнем виде, который должен был устрашать и подавлять психику восточных воинов. Расходы он намечал самые умеренные, не больше 13,5 млн. рублей, а с постройкой участка железной дороги — в пределах 22 млн. рублей. Всю кампанию он рассчитывал провести за 1–1,5 года (план кавказского штаба предусматривал решение задачи за 4 года при расходах в 40 млн. рублей).

Материально-техническое и санитарное обеспечение экспедиции Скобелев планировал самое полное и соответствующее уровню техники того времени. Он позаботился о приобретении опреснителей, гелиографа, рутьеров, пулеметов (тогдашних, не автоматических), ракет, ручных гранат, консервов. Предвидя осаду или штурм, он принял меры к обеспечению экспедиции осадным инженерным и артиллерийским парком и рассчитал, что она потребует 20 тыс. верблюдов. Для облегчения продовольственного снабжения и сбережения средств казны он планировал широкую эксплуатацию ресурсов Туркмении, Хивы и Персии и принял принцип: «Кормить до отвала и не жалеть того, что испортится».

С прибытием Скобелева все закипело жизнью, пришло в движение, появились мысль, цель, сознательная работа. Скобелев во все вникал лично, сам хотел все видеть и знать. Во время остановок в Ново-Александровске и Красноводске он знакомился с офицерским составом, с работниками гражданских управлений и тыловых служб, определил права и обязанности каждого. Произведя смотр войскам, он нашел, что команда Александровского форта слишком велика и часть ее личного состава включил в действующий отряд. В Красноводске он сформировал роту усиленного состава и перевел ее в Чикишляр. Прибыв в Чикишляр, он в тот же день осмотрел транспортные средства, продовольственные магазины, лазареты, артиллерийские парки, вникая во все детали, вскрывая недостатки и упущения и тут же определяя срок исполнения. Все это фиксировал неотлучно находившийся при нем адъютант Баранок.

Рабочий день Скобелева в этот напряженный период был уплотнен до предела. Он вставал в четыре часа утра, шел на кухни, пробовал, ночью осматривал госпиталь и караулы, проверял в магазинах запасы продовольствия и их погрузку для отправки в гарнизоны и склады, расположенные на линии, по которой предстояло движение войск. Он лично заседал во всех совещаниях, комиссиях, комитетах, вплоть до санитарных инспекций, везде требуя и добиваясь конкретных практических результатов. А.Ф.Арцишевского он не раз отзывал в сторону и говорил: «Все это одни разговоры и писание, а делать-то придется вам; вдумайтесь, чтобы у нас шло дело, а не писание». Скобелев был требовательным до жесткости, загружал работников поручениями, как им казалось, сверх всякой возможности. В такое время, когда все еще было не готово и активные боевые действия еще не были возможными, он становился, по воспоминаниям сослуживцев, человеком несимпатичного и тяжелого характера.

Главным, что сейчас заботило Скобелева, были транспорт и связанное с ним обеспечение коммуникаций, которые должны были протянуться от морского побережья до Бами (400 км). Базу в Чикишляре он оборудовал пристанями, укреплениями, телеграфом, планируя «треугольник средств: Красноводск — Чикишляр — Бами» со вспомогательным магазином на территории Ирана в Гермабе, недалеко от Геок-Тепе (использование этого пункта было разрешено иранскими властями). Основание треугольника, Красноводск — Чикишляр, было налицо, но вершиной, Бами, еще предстояло овладеть. С помощью начальника морской части экспедиции С.О.Макарова, будущего адмирала, Скобелев доказал проходимость длинного Михайловского залива, сокращавшего на 100 верст доступ в страну. Отсюда началось строительство железной дороги под руководством инженерного генерала М.Н.Анненкова.

Чтение приказов Скобелева, конкретных и деловитых, но вовсе не сухих, показывает, что не только основные вопросы, но и детали не остались вне поля его зрения, внимания и предусмотрительности. Одновременно приказы дышат уверенностью в войсках и в победе. Но главное, как всегда у Скобелева, — забота о солдате. Вот один из первых его приказов: «Мало заботливости о людях. Между тем офицеры построили себе отличные землянки в несколько комнат. Я ничего не имею против устройства землянок для офицеров, но требую, чтобы забота офицера о солдате была на первом месте, т. е. чтобы офицеры строили себе землянки после того, как нижние чины действительно, по возможности, вполне обеспечены».

Не забывал Скобелев и об офицерах. Он настойчиво требовал и добился производства в генералы полковника Н.И.Гродекова. А.Ф.Арцишевскому он писал: «Чрезвычайно озабочен вашим, видимым из писем ваших, нервным расстройством, которому тем горячее сочувствую, что был свидетелем неустанных трудов ваших на пользу общего дела. Верьте, дорогой Адольф Феликсович, что я не забываю все вами сделанное и в свое время сочту долгом и сумею об этом… представить… Начали работать вместе — кончим вместе. Вы правы, в жизни так: кто везет, пусть везет… Но везти такой груз… — крайне почетно и не всякому по плечу… Вы, конечно, с сердцем и доверием отнесетесь к моему столько же откровенному, сколько и дружественному слову. Вам искренне признательный М. Скобелев». Я процитировал это письмо (с сокращениями), чтобы показать не только заботу Михаила Дмитриевича о подчиненных, но и сам его образ. Перед нами — человек не только сердечный и откровенный, но умеющий ценить тяжелый повседневный труд, человек, умудренный годами, жизненным и военным опытом. Не менее сердечным было направленное им Арцишевскому 17 декабря 1881 г. из Асхабада поздравление с присвоением генеральского звания. Он добился также награждения начальника артиллерии полковника Вержбицкого орденом св. Георгия IV и III степени и производства его в генералы. Не правда ли, перед нами совсем не тот Скобелев, каким мы его знали по 1869 году, не говоря о более раннем времени? Надеюсь, читатели согласятся: другой человек, другой военный.

Война в Туркмении.

Тактику наступательных действий Михаил Дмитриевич строил на основе своего богатейшего опыта войны в Средней Азии. Он отдавал должное текинской коннице, храбрости и искусству всадников во владении конем и оружием, особенно холодным, их упорству в обороне укреплений. Но он отлично знал и слабости противника: отсутствие навыка к упорному и долгому полевому сражению; повышенную впечатлительность, заставлявшую даже при незначительном успехе переходить к чрезмерному оптимизму, доходящему до неуважения противника, и падать духом при первой неудаче; неумение действовать в сомкнутом строю и бороться против плотных построений русских колонн; страх перед артиллерией, преувеличенное представление о ее значении и мощи. «Бить врага тем, чего у него нет», — вот чем руководствовался Скобелев в этой войне. В своих инструкциях, разъясняющих войскам специфику этой войны, Скобелев писал: «Прежде всего помнить, что мы сильны здесь сомкнутым строем, порядком, способностью к маневрированию, натиском массы и превосходством огня». Главное, учил он войска, — не растягиваться, не разбиваться на малые кучки, потому что в этом случае неприятель, сильный особенно быстрой и храброй конницей, их немедленно уничтожит. Большое значение имеют также ночная охрана, укрепление лагеря, бдительность часовых. Ценой огромных усилий Скобелев добился обеспечения коммуникаций и создал прочный тыл. Лучшим средством удержания инициативы и подъема духа экспедиционных сил он считал наступление на крепость. Но для этого еще не все было готово. Кроме того, в русском отряде не было ясного представления о неприятеле, его приемах борьбы и боевых качествах, так как среди участников похода Ломакина на этот счет сложились противоречивые мнения.

Сам Скобелев об этом говорил: «Жаль, что я не был в деле с этим неприятелем. Без этой данной я все-таки, в конце концов, в потемках». И он решился на обдуманный, но отчаянно смелый шаг. Чтобы «доказать как своим, так и неприятелю наше превосходство, несмотря на его численность», он решил провести с небольшим отрядом рекогносцировку крепости. Отряд имел 344 штыка, 311 шашек, 10 орудий и 8 ракетных станков. Вести отряд Скобелев решил сам. В поход не было взято ни палаток, ни фуража, но большой боезапас и продуктов на 6—12 дней, а вместо водки — чай. 1 июля отряд выступил из Бами и, заняв несколько населенных пунктов, 5-го достиг Ягин-Батыр-кала в 12 верстах от крепости. Не столкнувшись с противником, уклонявшимся от боя, Скобелев здесь заночевал. На следующий день он решил рекогносцировать крепость и, если понадобится, принять бой. В 3 часа 30 минут отряд двинулся к крепости, у которой собрались 25 тыс. конных и пеших воинов, 800 всадников из Мерва и 150 союзников из других племен. По численности и вооружению отряда противник сразу понял цель похода. О бое 6 июля и последовавшей за ним ночи дает представление рассказ одного из его участников, гардемарина из Кронштадта Майера, добровольца экспедиции.

«Самое художественное, самое правдивое описание не даст вам, читатель, того ощущения, которое охватывало, опьяняло участников этого боя. Смешиваясь с громом выстрелов, музыка непрерывно оглашала степь воинственными звуками марша, и эта кучка людей в 800 человек, окруженная десятками тысяч беспощадных, рассвирепевших врагов, сыпавших пулями, стройно, как на параде, двигалась под знойными лучами солнца, ярко освещавшими эту эпическую борьбу. Только один незабвенный герой, белый генерал, мог своим высоким гением довести назад этих людей через массу неприятеля… Минута смущения, минута нерешимости и отряд бы погиб… Но смущения не было. Равняясь под музыку, шли солдаты, воодушевленные духом своего геройского вождя, и неприятель расступался перед этой гордой фалангой «белых рубах», грозным молчанием отвечавших на сыпавшиеся пули. Но вот колонна останавливается, развертывает фронт, который сразу окутывается клубами дыма; меткий, единодушный залп гремит, как один выстрел… Снова играет музыка, снова стройно тянутся ряды «белых рубах», солнце сверкает на штыках, и текинцы с озлоблением начинают сознавать, что выше их сил помешать урусу делать, что он хочет. Дисциплиною и меткостью огня неприятель был удерживаем от решительного нападения.

Кончена рекогносцировка. Отряд расположился за глиняными стенами Ягин-Батыр-кала, приготовившись к ночной атаке противника. Действительно, в два часа ночи послышались пальба и воинственные крики противника, обложившего со всех сторон нашу стоянку. Отряд наш ожидал атаки в полной готовности, но в грозном молчании, не выпуская ни одного патрона. Тыкма-Сердарь с 1500 человек спешенной конницы садами подобрался уже всего на 78 шагов к нашему фронту, но спокойное молчаливое ожидание наше смущало их до крайности. Только перед рассветом, по команде самого начальника отряда, войска дали два близких залпа и заставили текинцев отхлынуть. Когда рассвело, артиллерия открыла огонь по отступавшим массам противника». Впоследствии, уже будучи пленным, Тыкма-Сердарь объяснил, что «…текинцы потому не решались идти на штурм, что их бесконечно смущала тишина нашего лагеря. Сделай вы хоть один выстрел из орудия, то есть обнаружь расположение вашей артиллерии, — говорил он, — мы бы бросились на вас».

Подробное описание рекогносцировки оставил и А.В.Верещагин. Он также писал, что хотя отряд находился в ста двадцати верстах от Вами и в двенадцати — от Геок-Тепе, Скобелев все же искал боя, хотел, по его словам, «вызвать огонь». Скопления масс текинцев были столь огромны, что временами свита Скобелева робела. «Никогда ни одно большое сражение в турецкой кампании не производило на меня такого впечатления», — вспоминал А.Верещагин.

Во время рекогносцировки Скобелев продолжал учебу и воспитание войск, что составляло одну из ее целей. Ракеты временами капризничали, и чтобы солдаты их не боялись, он наехал на неразорвавшуюся ракету конем. Конь был ранен, но своим поступком генерал вызвал среди солдат бурю восторга. Когда при штурме сада, окружавшего Ягин-Батыр-кала, пехота замялась, он заставил ее под огнем проделать ружейные приемы и быстро восстановил боеспособность.

8 июля отряд был уже в Вами, достигнув его почти без потерь (3 убитых и 8 раненых). Отпевая погибших, священник добавил: «И слава человеческая аки дым преходящий!» Эта фраза понравилась Скобелеву, и он заметил Баранку: «Ведь вот, Алексей Никитич, подгулял поп, а дело сказал: и слава человеческая аки дым преходящий!»

Успех рекогносцировочного похода, связанного с таким огромным риском, был обеспечен двумя факторами: водительством Скобелева и исключительно высокими боевыми и моральными качествами войск. В обращении к ним Скобелев разъяснял, что лишь знание русского солдата позволило ему решиться на движение в логово врага с таким крошечным отрядом. Рекогносцировка дала многое. Она укрепила в личном составе всей экспедиции веру в свои силы и в конечную победу.

Она дала и большее, чем раньше, знание противника, показав, что его вооружение улучшилось, что улучшена и крепость, что противник перенимает опыт русских, чему помогают его природные военные дарования. Выяснилось, что обложить крепость невозможно; штурмовать, ввиду законченности крепости и неравенства живой силы, очень рискованно. Взвесив обстановку, Скобелев принял план ускоренной осады.

В эти дни он узнал о постигшем его большом личном горе. В ночь с 8 на 9 июля Н.И.Гродеков, вскрывая почту, прочел телеграмму из Главного штаба, в которой сообщалось об убийстве матери Михаила Дмитриевича в Болгарии. Известие потрясло Скобелева.

«— Ужасно, ужасно! — рыдая, повторял Михаил Дмитриевич. — Турки, турки, мои враги, убили мою любимую мать! О, если так! Тогда и я же заплачу им тем же ужасом. Я из вашей крови, варвары, убийцы, разолью моря по трупам ваших детей и отцов! Подниму на ноги все Балканы, перережу ваших жен, огнем покрою ваши дома и поля! Ха-ха-ха! Слыханное ли дело? Шестидесятилетнюю старушку убивать — как месть сыну!»

Оказалось, однако, что убийцами были не турки и не немцы, которых также подозревал Скобелев, а его ординарец.

Почему же и как произошло это убийство? — может спросить нетерпеливый читатель. — И что же это за ординарец? Об этом я подробно расскажу позже, в связи с другими событиями. А пока не будем отвлекаться.

В минуту слабости Скобелев даже пытался оставить войска и отправиться на похороны, но, пристыженный царем за малодушие, взял себя в руки и возобновил свою кипучую деятельность, заглушая ею терзавшее его горе. 25 июля он с сотней казаков сделал в седле пробег в 300 верст за трое суток к Михайловскому заливу, оттуда проследовал в Красноводск и Чикишляр, посетив все пункты, где присутствие его было необходимо, несмотря на то, что свита его не имела сил двигаться дальше и осталась отдыхать в Малакарах. В Чикишляре он получил сведения о готовящемся нападении на Бами и за 25 часов проскакал 230 верст, явившись в самый тревожный момент. Нападение последовало через день одновременно на несколько пунктов и было отбито с большим уроном для атаковавших. Каждый солдат дрался около Скобелева львом, уверенность в победе не покидала войска, даже когда приходилось сражаться одному против десяти и когда враг завладевал траншеями.

Рекогносцировка и успешное отражение нападения на Бами произвели подавляющее впечатление на текинцев. Хотя во время рекогносцировки они потеряли четырех знатных и немногим более двухсот простых воинов, молва, как всегда бывает на Востоке, многократно увеличила эти потери. Главное же, у них поколебалась вера в свою способность отразить русское наступление. На специально собранном совете предводители решили направить в соседние страны послов с просьбой об отводе им земель для переселения. Действия и личность Скобелева произвели на них такое впечатление, что они, прозвав его «Гезкаллы» (кровавые глаза), говорили о нем в Персии: «Мы боимся этого генерала. Будь на его месте другой, мы могли бы рассчитывать на верный успех». Видя, что успех русского наступления базируется на Скобелеве, текинцы решили его ликвидировать. Покушение произошло в ночь на 14 августа в Бами, во время пиршества, когда Скобелев раздавал награды и произносил речь. Выстрел раздался со стороны базара, пуля пролетела мимо его головы. Он сначала закончил речь и лишь после этого дал приказ о розыске, добавив: «Еще не отлита та пуля, которая меня убьет». Неудача покушения еще больше укрепила уверенность в неуязвимости Скобелева среди как текинцев, так и солдат.

Несколько раз Скобелев предлагал капитуляцию. Но партию мира, за который выступало четверовластие знатных текинцев, победила партия войны, подстрекавшаяся англичанами. Было проведено несколько новых рекогносцировок. Во время последней, 12 декабря, джигиты кричали, что не отдадут себя дешево, просят больше не томить их разведками и хотят драться. Любуясь их молодечеством, Михаил Дмитриевич даже приказал не стрелять по ним и сказал, что они «совсем правы». Результатом разведок стали топографические съемки и план крепости. 23-го начались осадные инженерные работы, вскоре было произведено минирование.

Во время осадных работ началось то, о чем предостерегали Скобелева Н.И.Гродеков и сочувствовавшие русским персы, — ночные вылазки текинцев. Правда, зная азиатскую войну, он требовал от войск особой бдительности ночью: «А потому, конечно, не ночью начальнику штаба и офицерам следует отдыхать, а напротив того — бодрствовать, бодрствовать и бодрствовать, во имя чести, знамени и долга присяги!» В рекомендациях пехоте, разработанных специально для этой экспедиции, он предупреждал: «…мы… можем встретить отчаянный, смертельный бой на ножах и ятаганах…» И все-таки даже Скобелев не предвидел всей опасности ночных атак текинцев.

Первая, неожиданная для русских вылазка произошла 28 декабря под предводительством самого Тыкма-Сердаря. Ночью 4 тысячи воинов босиком, одетые в одни рубахи с засученными рукавами, имея в руках только холодное оружие (шашки, ножи, ятаганы), бесшумно и скрытно подобрались к передовым траншеям. Некоторые, совсем голые, вымазались жиром, чтобы скользить в рукопашной схватке. Позади следовали подростки и женщины с мешками для собирания добычи и голов. С громовым «Алла» нападавшие обрушились на правый фланг и калу «Правофланговая». «Это было поистине нападение демонов», — рассказывал участник события. Огонь пехоты опоздал и «перелетел» через головы атаковавших: они уже сблизились с солдатами. Артиллерия не смогла сделать ни одного выстрела. Потери от этой резни были чувствительными: 96 убитых и 31 раненый. Нападавшие увезли орудие с двумя зарядными ящиками и захватили знамя одного из батальонов. Удача высоко подняла их боевой дух.

Чтобы не выпускать из рук инициативы и не допустить в отряде подрыва наступательного духа, Скобелев на следующий день приблизил передовые позиции и организовал атаку трех кал, находившихся всего в 50—100 саженях от стен крепости. Взятие этих кал («Великокняжеских») все-таки не предотвратило новой вылазки, последовавшей 30 декабря, которая, правда, уже не была такой внезапной. На этот раз в ней участвовало 6 тысяч воинов и удар пришелся на левый фланг лагеря, в то время как на правый и тыл были направлены небольшие отвлекающие силы. Лагерь, траншеи, калы огнем и штыками отбили атаки текинцев, которые понесли теперь большие потери. Но и осаждавшие потеряли убитыми и ранеными 151 человека и снова — одно орудие.

Потери от вылазок и от огня из крепости, ставшего более действенным в результате приближения к ней войск, занявших 31 декабря первую параллель, постоянное напряжение в ожидании новых отчаянных вылазок угнетали людей. «Ces attaques nocturnes me font l'effet comme si j'avais bu l'eau de Kissingen», — высказался Скобелев, намекая на свое отвращение ко всему немецкому.

Отряд устал. Следовало форсировать штурм, а пока найти средство борьбы с ночными атаками. Для их отражения Скобелев решил, не показывая текинцам, что их приближение обнаружено, подпускать их на близкое расстояние и расстреливать дружным залповым огнем артиллерии и пехоты. Решению этой задачи помогла солдатская смекалка. Как-то ночью, обходя передовые позиции, Скобелев услышал разговор солдат, один из которых говорил, что генералу следует ставить их не в траншею, а позади траншеи. Тогда атакующие, которые рубили солдат сверху, сами попадут в подобное положение, подвергаясь при преодолении траншеи штыковым ударам солдат, стоящих наверху. Всегда подхватывающий и внедрявший всякую полезную мысль, Скобелев немедленно распорядился о перестройке тактики ночного боя.

Принятые меры дали отличные результаты при отражении новой вылазки, которая, по мысли текинцев, должна была заставить русских отказаться от продолжения осады и уйти. 4 января выступили 12 тысяч защитников крепости. В полной темноте, до восхода луны, внезапно и стремительно они атаковали фронт и оба фланга лагеря. Хотя им во многих местах удалось прорвать довольно редкие цепи солдат, атака везде была отбита с большими потерями для атакующих, которые исчислялись многими сотнями убитых и раненых. Русские же потери на этот раз составили всего 10 убитых, 57 раненых, 11 контуженных. Английский корреспондент (по своей фактической деятельности тайный агент) Холлидей, находившийся в крепости с женой во время осады, доносил в Лондон 4 января: «Мои письма о первых двух вылазках текинцев свидетельствуют перед вами об их необычайно воинственном духе и о торжестве их сокрушительных натисков. Но если вам угодно припомнить, я не предавался иллюзиям и докладывал вам, что без нашей помощи этот дикий народ не устоит против европейского оружия. Предвещания мои сбываются. Вчерашняя вылазка (4 января. — В.М.) покрыла все Теке позором. Русский командующий разгадал тактику неприятеля и отразил хитрость хитростью. На ночь он вывел свои войска из траншей и позволил вылазке приблизиться, в полной темноте, на расстояние десяти шагов. И только когда в воздухе послышались взмахи текинских шашек, раздалось по всем траншеям грозное русское «пли»… Еще несколько мгновений текинцы рвались столкнуться с русской грудью, но свинцовый град был неумолим. Нападавшие образовали пораженную ужасом толпу. Площадь, которую она должна была пробежать, чтобы укрыться за стенами крепости от беспощадного истребления, покрыта и теперь, перед моими глазами, сотнями трупов. Смело утверждаю, что старые фурии, бившие по щекам возвратившихся сыновей своих, поступали несправедливо… Не скрою от вас, они больше не верят нашим обещаниям и даже затрудняют свободу моих личных действий». (Незадолго до штурма Холлидею удалось тайно покинуть крепость, а его неотправленное письмо попало к Скобелеву.)

После 4 января текинцы больше не решались на вылазки. Предупреждению новых попыток помогло применение прожекторов (ламп Шпаковского) и боевых ракет. Но надежду на успех отражения штурма они не потеряли и 6 января отклонили второе предложение Скобелева о капитуляции. На предложение об эвакуации жен и детей из крепости в безопасное место отвечали насмешками. Скобелев решил форсировать штурм. 8-го артиллерия пробила в стене крепости крупную брешь, но осажденные ее самоотверженно заделали. В ночь на 12-е было закончено минирование. Три боевых рукава минной галереи были заряжены 72 пудами пороха.

Штурм был назначен на 7 часов утра 12 января. В выборе этого дня опять сказались суеверия Скобелева. 12-го был понедельник, но и 13-е не пользовалось в армии хорошей репутацией. О принятии решения рассказал в своей книге об экспедиции А.Н.Маслов. Скобелев назначил штурм на 12-е, в понедельник, но так как понедельник тяжелый день, то он приказал в штабе не говорить и не вспоминать, что 12-е приходится на понедельник. Князь Шаховской, главноуполномоченный Красного Креста, узнав об этом, сказал Скобелеву:

— Это ничего, Михаил Дмитриевич… Зато 12 января — Татьянин день и день основания Московского университета…

Таким образом, штурм был назначен в Татьянин день и, как оказалось, вся тяжесть понедельника легла на текинцев, добавлял Маслов.

О ночи перед штурмом рассказывает отрядный врач О.Ф.Гейфельдер:

«На кровати лежал мундир с эполетами, орденами, перчатками и шашкой. Все было приготовлено для следующего дня, как на свадьбу, до последней мелочи, как нельзя лучше и аккуратнее. Скобелев был в хорошем расположении духа, глаза блестели, лицо сияло.

— Так я всегда приготовляюсь к бою, — говорил он, показывая на мундир и другие принадлежности. — А теперь поговорим о чем-нибудь приятном, не о делах, не об окружающем, о чем-нибудь постороннем и интересном; после такого разговора можно хорошо заснуть».

Утром Скобелев предстал перед войсками. Он «…рано встал и явился верхом к войскам, которые уже стояли в полной готовности и боевом строе. Его бодрое, веселое расположение духа распространилось на всех. Мы все с нетерпением ждали движения вперед, ждали решительных действий после долгого ожидания. Весь отряд разделял самоуверенность командующего, все мы были в праздничном настроении…».

Не менее интересно описание О.Ф.Гейфельдером поведения Скобелева во время боя и того влияния, которое он оказывал на войска. «Он сидел спокойно на великолепном коне; его стройная, элегантная фигура виднелась издалека. Глаза следили за движением войск, лицо было неподвижное; иногда только брови сдвигались и его звучный голос перебивал шум битвы и его приказы слышались далеко. Конечно, солдаты с восторгом смотрели на такого командира и… все мы подпадали под влияние его военного энтузиазма и геройской натуры».

Крепость была взята штурмом. В ней был обнаружен захваченный ранее текинцами Шейново, предназначавшийся для подарка английскому генералу, обещавшему прийти с войсками на помощь. В цитадели было найдено неотправленное письмо тайного английского агента Холлидея, из которого становилось понятным подстрекательство англичан. В рапорте о взятии крепости Скобелев отметил их провокационную роль: «Текинцам была обещана помощь Великобритании».

Взятие крепости означало конец войны. Теперь Михаил Дмитриевич был больше всего озабочен умиротворением и успокоением завоеванного края, развитием хозяйства и торговли. Пришло время остановиться на политике Скобелева.

Внимательный читатель обоснованно заметит: мы знакомы с принципами Скобелева по Туркестану. Или теперь появилось что-то новое?

Да, в основе его политика оставалась той же, что и во время губернаторства в Фергане. Но было и новое: во-первых теперь, как начальник экспедиции, Скобелев всецело ее определял и направлял; во-вторых, он созрел не только как полководец, но и как политик, и формулировал политические принципы более четко и последовательно. По взятии Геок-Тепе он указывал: «Наступает время полной равноправности и имущественной обеспеченности для населения, раз признавшего наши законы. По духу нашей среднеазиатской политики париев нет… Чем скорее будет положен в тылу предел военному деспотизму и военному террору, тем выгоднее для русских интересов».

Помимо уже известной нам гуманности, Скобелев выдвинул другой важный политический принцип. Он считал особенно важным завоевание доверия и дружбы простого народа. Заигрывание же с местной верхушкой было, по его мнению, ненужным и даже вредным. В одном из приказов он писал: «В Закаспийском крае чем скорее мы отстанем от вполне ложной системы ласкательства разных казн, ханов и проч. и сблизимся с массой бедного народа, тем лучше для нас… политика наша с 1861 г. в Киргизской степи (казахской. — В.М.), основанная на началах гуманности, уже дает хорошие результаты… вот почему я придаю важность созданию отношений добрых и доверчивых между нами и населением». Привилегии местной феодальной знати, основанные на богатстве, насилии и патриархальных обычаях, согласно политике, проводившейся Скобелевым, должны были уступить место закону, одинаковому как для богатого, так и для бедного туркмена. Это, конечно не значит, что Скобелев не считался с ролью местной знати. Напротив, он учитывал ее силу и авторитет в этом во многом еще патриархальном обществе. Через десять дней после взятия Геок-Тепе он писал начальнику гарнизона крепости А.Ф.Арци-шевскому: «Предлагаю Вам отпустить из Геок-Тепе семейства, которые изберут препровождаемые мною старшины… по прилагаемому списку… Прошу Вас, по возможности, обеспечить оставшиеся еще в нашей власти семейства, не допуская никаких обид. Разрешаю, в случае надобности, расходовать на них из магазина часть… запаса… Признаю необходимым, кроме того, оказывать им медицинскую помощь… Объявите по войскам, что ко мне стали приходить почетные лица с изъявлением покорности… потому всем начальникам не только самим обращаться ласково, но и внушить подчиненным. Подтвердите это войскам, дабы неуместной грубостью кого-либо не обидеть». Прекрасно знавший восточные обычаи, Скобелев предостерегал от первого впечатления, которое мог произвести костюм лица, изъявившего новой власти свою лояльность. На Востоке, указывал он, засаленный и даже рваный халат вовсе не означает бедности и низкого общественного положения.

Еще один, нам уже известный политический принцип Скобелева — равноправность туркмена и русского. Сначала он уравнял в правах и в довольствии с русскими солдатами туркмен-верблюдовожатых, игравших в походе важную роль (на шесть верблюдов полагался один вожатый), потом — всех туркмен, так или иначе обслуживавших войска, а затем и все население. В приказе, посвященном этому политическому аспекту, Скобелев писал: «Со дня вступления моего в командование войсками, действующими в Закаспийском крае, я поставил себе в основание не только удовлетворять находящихся на службе туземцев в исправности всем положенным, но совершенно сравнять их положение с нашим собственным, ибо в этом, главным образом, сила России в Средней Азии. Из рабов мы стремимся сделать людей, это важнее всех наших побед».

После окончания военных действий Скобелев был больше всего озабочен облегчением участи всей массы населения и нормализацией жизни. Об этом говорят, например, следующие его указания Арцишевскому: «Только что переговаривался с Сафи-ханом и, кажется, дело умиротворения пойдет на лад. Надо не допускать войска до насилий и следить за распространителями ложных слухов, смущающих народ. Ничего не имею против того, чтобы подобных господ научить полевым судом. Делайте все возможное для облегчения участи несчастного населения. Русские лежачего бить не умеют». Для разрешения споров по владению брошенным после штурма крепости имуществом он рекомендовал создать суды из представителей местного населения. В другом письме он предлагал использовать персидских рабочих для присмотра и орошения полей, население же возвращать на места и в течение месяца полностью нормализовать жизнь.

Великодушие Скобелева и его отрицательное отношение к военно-бюрократическому режиму были хорошо известны. Поэтому многим современникам был непонятен его приказ о предоставлении взятой штурмом Геок-Тепе в трехдневное пользование войск, то есть на разграбление. Объясним мотивы, двигавшие Скобелевым. Дело в том, что согласно азиатским, в том числе среднеазиатским представлениям о войне, победа, даже, по европейским понятиям, полная и убедительная, не была победой, если за ней не следовала та или иная форма насилия над побежденным. Лишь насилие превращало ее в полную победу, и лишь при этом условии она считалась таковой и победителем, и побежденным. Это восточное мышление, складывавшееся и утверждавшееся веками, заставляло турок, текинцев и других восточных воинов пытать и обезглавливать раненых и пленных (в наши дни укажем на Чечню). Для понимания действий Скобелева характерен следующий его диалог с отрядным врачом О.Ф.Гейфельдером. На выражение последним своего недоумения и несогласия с приказом Скобелев ответил:

«— Вы этого не понимаете, любезный доктор, это особенность азиатской войны… Если бы я не разрешил разграбления Геок-Тепе, то азиаты не считали бы себя побежденными. Разрушение и разграбление должны сопровождать победу, иначе они не будут считать ее победою.

…Теперь, по прошествии нескольких лет, — писал доктор Гейфельдер уже в 1892 г., — благодаря приобретенной опытности и знакомству с азиатской жизнью, мне понятнее аргументация Скобелева в этом отношении, но в то время он не мог убедить меня».

Как отнестись к этому приказу? Конечно, первая мысль — осудить Скобелева. Но это было бы анахронизмом, модернизацией истории. Азиатская военная этика имела и другую сторону. Русских офицеров сначала изумляло, что в безнадежном положении противник предпринимал наступательные действия, обреченные на неизбежное поражение. С приобретением опыта местной войны и из разъяснений пленных они поняли эту своеобразную психологию, вынуждавшую среднеазиатских воинов во имя требований Корана и военной чести даже после фактического поражения делать последнее усилие. После его неудачи они смирялись с поражением, считая свой долг выполненным. Не прими Скобелев своего решения, текинцы восприняли бы это как слабость, а его победу — всего лишь как полупобеду. Они рассуждали бы: все-таки он не смог побить нас по-настоящему. Значит, Аллах еще не оставил нас, мы еще поборемся. Сопротивление продолжилось бы, приняв, скорее всего, очаговый характер, война затянулась бы. После же выполнения приказа Скобелева рассуждение было уже другим: значит, так хочет Аллах. Надо покориться. Скобелевым руководила не жестокость, а необходимость, которая действительно положила конец массовому сопротивлению и имела, как это ни парадоксально, гуманные последствия. (Вспомним его беседу с Марвином.)

Если же оценивать действия Скобелева с позиций сегодняшнего дня, то его приказ ни в коем случае не может быть оправдан. Иллюстрируя колониальный характер войны, он в противоречивых тонах рисует и самого Скобелева, который, с одной стороны, добивался установления в завоеванном крае законности, равноправия и порядка, с другой же, ведя войну в Азии, допускал использование в ней азиатских методов. Мы хотим выявить и показать читателю не припомаженного Скобелева, а такого, каким он был: дальновидного политика и умелого администратора, по-своему заботившегося о населении и даже великодушного, но в то же время проводника завоевательной политики, не чуждавшегося карательных мер. Пусть читатель перенесется на сто лет назад в условия текинского похода и вынесет Скобелеву свой собственный, обвинительный или оправдательный вердикт.

Для суждения о том, как практически реализовались политические принципы Скобелева, большой материал дает опубликованный в Ашхабаде сборник архивных документов «Присоединение Туркмении к России». Один из документов рассказывает о таком факте. После штурма крепости солдат Титов в пьяном виде устроил дебош и совершил убийство местного жителя. По приговору военно-полевого суда он был расстрелян. Требования законности и равноправия, недопущения войск до насилия не были пустым звуком.

Политическую линию Скобелева в Средней Азии одобряли его прогрессивно настроенные сподвижники. «…Не могу обойти молчанием одной черты, очень симпатичной в Михаиле Дмитриевиче, — писал один из них. — Я разумею его редкую гуманность к покоренному населению. Это, можно сказать не без гордости, наше национальное достоинство в Скобелеве выразилось очень сильно, так что в этом отношении он был истинным представителем своего народа. «Лежачего не бьют», «нужно делать все возможное для облегчения участи побежденного врага», — вот что обыкновенно говорил он, когда удивлялись его снисходительности и заботливости о побежденном. Но он также сознательно понимал и всю важность такого обхождения. В военном и бюрократическом режиме он видел огромную ошибку и невыгоду для нас. Тем не менее, с облегченным сердцем Михаил Дмитриевич мог сказать эти слова: «По духу нашей среднеазиатской политики у нас париев нет; это — наша сила перед Англией»».

Из сказанного видно, как прогрессивно понимал Скобелев задачи русской администрации на новоприобретенных территориях и средства их решения, как далеко он смотрел, определяя политическую линию в Средней Азии.

Иллюстрацией как политики, так и личного поведения Скобелева может служить следующий, не только характерный, но даже трогательный факт. По окончании штурма крепости солдат Родион подобрал плачущую трехлетнюю девочку. Родителей ее найти не удалось. Штурм, как мы помним, происходил в Татьянин день, почему девочку и нарекли Татьяной. Крестным отцом был Михаил Дмитриевич, и по отчеству Татьяна стала Михайловной, а фамилию ей дали — Текинская. Татьяна Михайловна Текинская. Ее воспитанием занялась жена князя Шаховского Е.Милютина, дочь военного министра.

Татьяна была единственной в то время туркменкой, получившей блестящее образование, знавшей европейские языки, которые она преподавала в гимназии. Осознав себя туркменкой, она приехала на родину, быстро овладела родным языком, работала в Ашхабаде, а затем открыла школу в глубинке, где занялась просвещением народа. Как неблагонадежная, она подверглась притеснениям властей, была выслана на Украину, затем вернулась и умерла в год образования Туркменской Советской Социалистической республики в 1924 г.

Многие меры Скобелева, как и другие решения русской администрации, нашли отражение в упоминавшемся сборнике документов «Присоединение Туркмении к России». Но нельзя обойти молчанием стремление некоторых туркменских историков опорочить Скобелева даже вопреки фактам. Основной обвинительный пункт — разграбление Геок-Тепе. При осуждении Скобелева за этот приказ допускаются и обвинения его в том, в чем он никак не был виновен. Туркменский историк М.Аннанепесов, ссылаясь на весьма сомнительные сочинения дореволюционных недругов Скобелева, утверждает, например, что во время осады Геок-Тепе Скобелев заявлял, что если ему прикажут, он «так же спокойно будет расстреливать рязанских мужиков, как теперь текинцев» («Вопросы истории», 1989. № 11). Заявление, немыслимое в устах Скобелева. А в предсмертной агонии на вопрос священника, не жалеет ли он о гибели 8 тысяч людей, Скобелев якобы ответил: «Жалею, что не 80 тысяч». Как мы увидим ниже, при смерти Скобелева около него не было не только священника, но и вообще никого, кто мог бы описать его состояние в последние минуты его жизни и зафиксировать его последние слова. Вот до чего доводит слепое доверие ко всему, что может опорочить Скобелева, представить его в качестве вампира, жаждущего только крови. Даже историю с Татьяной Текинской М.Аннанепесов характеризует как желание участников штурма «подчеркнуть «благородство» своих военачальников». Но ведь история эта вовсе не подчеркивалась. Долгое время она оставалась неизвестной, и заговорил о ней впервые туркменский писатель Ата Атаджанов, написавший сначала статью («ЛГ», 7 марта 1984), а затем книгу. Удочерение девочки было жестом искреннего милосердия и не сопровождалось никакой рекламой.

Усилия Скобелева по умиротворению края дали плоды. Разбежавшееся население возвращалось на обжитые места. Довольно скоро жизнь нормализовалась. Доктор Гейфельдер, вновь посетивший знакомые места в 1887 г., не узнал их: всюду он наблюдал распространение цивилизации, экономический и культурный подъем, спокойствие и законность. Очень важную роль выполняла железная дорога, начатая строительством еще во время войны, в 1880 г. Другие районы Туркмении и населявшие их племена вошли в состав России добровольно. Присоединение к России Туркмении, как и всей Средней Азии, имело объективно прогрессивные последствия. Прекратились феодальные междоусобицы, были ликвидированы рабство и работорговля. Соединение в одно административное целое районов, населенных разрозненными и нередко враждовавшими между собой племенами, способствовало национальной консолидации туркменского народа. Началось втягивание феодально-патриархальной Туркмении в экономическую систему российского капитализма, формирование туркменской нации, благотворное воздействие на ее культурное развитие русской культуры.

Полная и эффективная победа вновь высоко подняла престиж России. Персидский шах поздравил ее с победой, подчеркнув выгоды мира и пожелав привести к покорности Мерв. Имя Скобелева донеслось до Индии, где оно соединялось с легендарным Нана-саибом. Правда, Скобелеву пришлось предпринять еще одно, последнее военное усилие. Бежавший Тыкма-Сердарь посулами и террором препятствовал возвращению текинцев и с помощью англичан, обещавших содействие, побуждал их к борьбе. Когда прошел слух о движении помощи из Мерва, Скобелев во главе колонны пошел через Асхабад на Люфтабад, где встретил восторженный прием населения, вступил в Атек и пригрозил Мерву немедленным разгромом. Теперь вверх взяла партия мира. 27 марта Тыкма-Сердарь сдался Скобелеву, который вернул ему саблю и подарил своего Шейново. Текинский вождь присягнул императору и по собственному желанию во главе мирной депутации отправился в Петербург. В соответствии с принципами русской политики они были обласканы, награждены и возвращены в родные места. В связи с возвращением депутации Главный штаб в распоряжении Закаспийскому военному отделу извещал: «Текинская депутация имела счастье представляться государю императору и удостоилась получить следующие высочайшие награды: глава депутации Тыкма-сардар — чин майора милиции и почетную шашку, Магомед Гельдиев, мервец Магомед Берды-хан и Овез Кули-сардар — каждый большую золотую медаль для ношения на шее на Анненской ленте; Магомед Риза-оглы и Куль Батыр — большую серебряную медаль на Станиславской ленте. Кроме того, каждый из них получил золотые часы и почетный бархатный халат. По высочайшему повелению депутации разрешено возвратиться в свои места, в Ахал-Текинский оазис. На управление Закаспийским военным отделом возлагается забота по отправлению депутации из Красноводска в места их жительства».

Война была окончена. Цель была достигнута с большой экономией людей, времени и денег в сравнении с первоначальным планом. «Образцовые» действия Скобелева в этой локальной, но достаточно серьезной и трудной войне упрочили международное признание его военного таланта. «Ахал-Текинская экспедиция определила его как полководца», — считал маститый Леер. В нем уже не было рисовки, он уже не бросался с шашкой в гущу боя. Все его действия характеризовали такие черты, как расчет, четкое планирование, продуманность каждого шага. Только один раз он не выдержал: по окончании штурма лично повел конницу в преследование. Но о текинских воинах (имевших вокруг, особенно в соседнем Иране, высочайший военный авторитет) Скобелев остался самого высокого мнения и предполагал привлечь их к участию в будущей войне на Западе. «Текинцы такие молодцы, — говорил он, — что сводить несколько тысяч такой кавалерии под Вену — совсем неплохое дело».

На заключительном этапе войны произошел яркий эпизод, рассказанный известным (точнее, неизвестным) нам NN. «Через несколько дней после взятия Асхабада Скобелев во время рекогносцировки встретил значительную толпу конных текинцев.

— Кто вы такие? — спросил он.

— Мирные теке, — ответили они.

— Как я этому поверю, когда вы вооружены?

— Текинец никогда не лжет, — возразил гордо один из них.

— Хорошо, если так, проводите меня до Асхабада, — сказал Скобелев.

И с сими словами он отпустил свой конвой, отправился к Асхабаду, окруженный кучкой диких разбойников, которые отчаянно дрались под Геок-Тепе несколько дней перед тем». На что рассчитывал Скобелев, решаясь на этот рискованный и не вынужденный обстановкой шаг? Он уже хорошо знал текинцев и по их поведению при этой встрече понял, что они не обманут. И он, со своей стороны, хотел показать им свое доверие. Он знал, что слух об этом разнесется по всей Туркмении и поднимет его авторитет еще выше, а с ним и авторитет русской власти.

Для войск и в честь приехавших из Ирана гостей Скобелев устроил своеобразный парад, точнее, военный праздник, изображавший штурм Геок-Тепе. Его описание оставил доктор Гейфельдер: «Я присутствовал на многих парадах и маневрах, гораздо более величественных и блестящих, в Петербурге, Вене, Берлине и Париже, но такого интересного, своеобразного и увлекательного, как этот, никогда не видел. Тут был изображен, в концентрическом масштабе, штурм и взятие Геок-Тепе… Иллюзия была полная… Во время битвы Скобелев воодушевился до такой степени, что всех увлек за собою. Я был более взволнован во время этих маневров, нежели во время действительного штурма. В эту минуту можно было понять, до какой степени появление Скобелева, его действия должны были воодушевлять и увлекать массу. Ни прежде, ни после я не видел его до такой степени в своей сфере и не любовался им так, как в это утро».

Личные чувства Скобелева после окончания кампании были сложными и смешанными. Он был награжден Георгиевским крестом II степени и стал полным генералом (от инфантерии). Это не могло его не удовлетворять. Но после полной напряжения боевой жизни переход к миру и относительному бездействию был столь резким, что Скобелевым, при его известной нам натуре, овладели апатия и равнодушие. Изменение в его поведении — отсутствие прежней приветливости и доступности — было сразу замечено и воспринято с обидой. Но дело объяснялось просто. Помимо того что исчез такой важный для Скобелева стимул к поддержанию близких отношений с подчиненными, как боевая обстановка, сказывались усталость и ухудшившееся состояние здоровья. Доктор Гейфельдер вспоминал, что хотя Скобелев усилием воли заставлял себя быть бодрым и деятельным, он часто болел и иногда лежал целыми днями. Он писал дяде, что здоровье его подорвано еще с хивинского похода, «да и труды двух кампаний, Кокандской и Турецкой, тоже прошли не даром. В первый раз в жизни произношу слово «отдых», знаю, что это грустный признак, ибо это начало конца, но делать нечего». К тяжелому физическому состоянию добавлялась психическая травма, нанесенная гибелью матери. Неудивительно, что Михаил Дмитриевич мечтал об отдыхе. И.И.Маслову он писал, что думает о Спасском, о хозяйстве, саде, цветах, о своем конном заводе, куда послал шесть кровных жеребцов, и даже — впервые — упоминает о лечении.

В прощальном приказе боевым частям Скобелев благодарил их за службу и за успех, одержанный их «терпением и мужеством». Уже в Петербурге 16 мая он подписал приказ с выражением благодарности работникам тыла. 13 апреля Михаил Дмитриевич отбыл из Геок-Тепе через Вами и Красноводск на пароходе «Чикишляр», проведя в Туркмении «1 год без 3-х дней» (1.V.1880 —27.IV.1881).

 

Глава V. Скобелев — полководец и военный деятель

Итак, последняя военная глава. Ее необходимость, думаю, понятна: мало рассказать о походах и сражениях Скобелева. Их описание и анализ были выполнены дореволюционными исследователями. А я хочу выполнить новую задачу: осмыслить, пусть в популярной форме, его полководческое искусство и военную деятельность в целом, и в значительной степени на новых документах.

Скобелев обладал всеми качествами военного человека и полководца. Он был решителен, инициативен, лично храбр, не боялся трудных решений и не уклонялся от связанной с ними ответственности. Он был осторожен и шел в бой, предварительно сделав все возможное, чтобы склонить весы победы на свою сторону, но в то же время умел рисковать. Важная черта Скобелева-полководца — новаторство. Ему были чужды рутина и доктринерство в его догматическом понимании. Он творчески и целеустремленно изучал и осваивал опыт последних войн, старался использовать их уроки сам и сделать их достоянием войск. Будучи генералом-практиком, он великолепно знал военную литературу, военную историю и теорию. Его новаторство сочеталось с военными знаниями, которые были, по отзывам современников, всеобъемлющими, энциклопедическими. Наконец, Скобелев понимал и любил солдата, заботился о нем и сам был безгранично любим солдатской массой.

Скобелев был продолжателем суворовских традиций в воспитании, обучении и вождении войск, развивая эти традиции в обстановке отмены крепостничества, нового вооружения армий, новых условий ведения войн. Недаром многие современники считали, что в военной истории России XIX в. Скобелев был тем же, чем был Суворов в XVIII в. Сравнение хотя и не полностью равных величин, но не лишенное смысла: в эпоху между Отечественной войной 1812 г., последовавшими за ней заграничными походами русской армии, завершившимися взятием Парижа, и 1917 годом, то есть за целое столетие, Скобелев был действительно самым крупным, талантливым и прославленным русским полководцем. Нельзя также забывать, что Скобелев и прожил вдвое меньше Суворова.

Взгляды Скобелева на природу и причины войн были итогом его собственных размышлений и имели, особенно для того времени, довольно своеобразный характер. К сожалению, до нас не дошли никакие письменные изложения самого Скобелева, и об этих его взглядах мы можем судить на основании воспоминаний тех немногих современников, с кем он вел доверительные беседы, главным образом Немировича-Данченко. При их оценке следует учесть, что писатель передает устные беседы со Скобелевым, происходившие к тому же в виде спора. Поэтому, увлекаясь, Скобелев мог допускать невольные преувеличения. С другой стороны, в передаче Немировича-Данченко возможны неточности, обусловленные тем, что он лишь вспоминал об этих беседах, не имея, по-видимому, сделанной сразу по их следам записи. Время неизбежно стирало многие подробности и, может быть, важные аргументы. Не исключено, что писатель кое-что и домысливал. Чтобы получить о представлениях Скобелева более верное понятие, мы будем сопоставлять приписываемые ему Немировичем-Данченко суждения с воспоминаниями других, очень немногих, правда, лиц и, главное, с тем, что Скобелев не говорил, а делал.

Скобелев считал, что причиной возникновения войн послужили различия в уровне экономического развития и благосостояния разных стран и народов. В одном случае народы, отставшие в своем экономическом развитии, культуре и материальном богатстве, искали выход в завоеваниях, чтобы приобрести недостававшее за счет более богатых соседей. В качестве примера Скобелев ссылался на гуннов, вандалов, татаро-монгольские завоевания XIII в. Другой случай — возникновение войн в результате стремления более высокой цивилизации поработить слабейшего противника и обогатиться за его счет. Таковы, например, испанское завоевание Америки, английское завоевание Индии.

Из этой теории следовал вывод, обещавший, хотя бы в будущем, избавить человечество от войн: для этого необходима ликвидация различий в экономическом развитии и благосостоянии народов, сближение различных культур и цивилизаций. Но несмотря на всю очевидность этого вывода, Скобелев его не делал. Более того: он высказывал противоположное убеждение. «Никогда не настанет время, в которое мы будем в состоянии обойтись без войны. Неужели вы действительно верите в утопию грядущего золотого века?» — говорил он доктору Гейфельдеру.

Пытливый читатель уже подметил противоречие. Конечно, он спросит: как же совместить это мнение Скобелева с его теорией происхождения войн? Может быть, он просто не понимал логической неувязки этих двух положений?

Исключено. Он был слишком умен и образован, чтобы не понимать столь простой логики. Пытаясь проникнуть в его понятия, аналитически мысливший М.М.Филиппов высказал догадку: «Парадоксы Скобелева объясняются лишь тем, что военный практик в нем поневоле сталкивается с политиком». На мой взгляд, догадка верна. По-видимому, против этого вывода подсознательно протестовала военная натура Скобелева. Он не мог согласиться, даже говоря о далеком будущем, чтобы столь любимая им профессия оказалась ненужной, чтобы вместе с исчезновением войны со сцены общественной жизни сошла армия, военные традиции, все, что было ему так дорого, без чего он не мыслил своей жизни. Перед нами действительно парадокс, но, как увидим дальше, не единственный.

Скобелев не смотрел на экономику как на фактор, всегда и в любых условиях определяющий исход войны. Когда, например, в ответ на его убеждение в неизбежности русско-германской войны ему указывали на невозможность войны ввиду плохого состояния финансов России, он возражал, по воспоминаниям В.И.Немировича-Данченко, с жаром доказывая, что финансы — не препятствие, что в истории бывали случаи, когда победы добивались государства со значительно худшим состоянием финансов, ссылаясь на положение Франции в 1793 г., России до Полтавы и т. д. «Я не говорю: воевать теперь. Пока еще наш курс 62 копейки, можно и погодить, но немцы долго ждать не заставят…»

Именно это положение в передаче Немировича-Данченко вызвало обоснованное недоверие не раз цитированного нами близкого друга Скобелева. «По г. Немировичу, — писал он, — Скобелев смотрит на войну, как на единственный род промышленности, к которому можно приступить без капитала. Он даже смотрит на войну как на добычу, которой можно блистательно поправлять экономическое народное расстройство.

«Немецкие или французские банкиры могут смотреть на войну как на экономическую ересь; у них на то солидные причины…» Ну, а мы, русские, как должны смотреть? Неужели как на экономическую добродетель? А Крымская, а турецкая война, которые оставили нам неоплатные государственные долги… Нет, так просто не мог смотреть на войну Скобелев, если бы даже и высказывал что-либо подобное для ободрения своих друзей. Не мог думать так серьезно тот, кто целый год потратил на приготовление к войне с текинцами, кто потребовал заранее продовольствия на эту экспедицию минимум на полгода, на что требовались деньги и деньги».

В то же время, если даже допустить, что Скобелев действительно «высказывал что-либо подобное для ободрения своих друзей», в этих мыслях есть доля истины. Даже по Немировичу-Данченко, он не отрицал вообще значения финансов, а лишь утверждал, что их состояние и вообще экономика автоматически не предрешают исход войны. Война — сложное общественное явление. И возникновение войн вообще, и исход данной конкретной войны зависят от многих, далеко не только экономических факторов. Не лишены наблюдательности и смысла и скобелевские иллюстрации этой мысли.

Отношение Скобелева к войне было двойственным. Он не любил войну как явление, видел и сознавал все ее зло. Реакцию скептика (я имею в виду читателя, уже не скептически относящегося к Скобелеву, а скептика просто по натуре, по характеру) предвидеть нетрудно. Он, без сомнения, заявит: не верю. Слишком противоречит это утверждение всему, что уже пришлось прочесть.

Не спешите с выводами, читатель. «Никакая победа, — говорил Скобелев Ж.Адан, — не оплачивает достаточно той массы энергии, сил, богатства и людей, которую на нее тратят…» Его высказываний на этот счет, искренних и горячих, можно было бы привести много. В то же время, сделав войну своей профессией, Скобелев отдался ей до конца. Он беззаветно любил военное дело, любил обстановку боя, с упоением шел навстречу опасности. Говоря, что он не любит войну, Скобелев никогда не говорил, что он не любит свою военную профессию. Он не мыслил свою жизнь вне военной службы, а на самой военной службе — вне боевой деятельности. Он всегда рвался на войну, «на выстрел», в бой, предпочитая боевую жизнь любому благополучию. В этом раздвоении не было ничего непоследовательного и противоестественного, оно характеризует Скобелева как гуманного человека, ненавидевшего войну, но убежденного, что она, к несчастью, пока неустранима. Военную службу он понимал как службу родине. Необходимость вооруженной защиты родины, создаваемая неустранимостью войн, вызывала необходимость в вооруженных силах и в нем, Скобелеве, как военном специалисте. Армия, военнослужащие были в его представлении необходимым и естественным институтом общества.

Скобелев считал, что на войне, коль скоро она стала фактом, колебания и нерешительность неуместны и губительны. «Подло и стыдно начинать войну так себе, с ветру, без крайней необходимости… Черными пятнами на королях и императорах лежат войны, предпринятые из честолюбия, из хищничества, из династических интересов. Но еще ужаснее, когда народ, доведя до конца это страшное дело, остается неудовлетворенным, когда у его правителей не хватает духу воспользоваться всеми результатами… Нечего в этом случае задаваться великодушием к побежденному. Это великодушие за чужой счет, за это великодушие не те, которые заключают мирные договоры, а народ расплачивается сотнями тысяч жертв, экономическими и иными кризисами. Раз начав войну, нечего уже толковать о гуманности… Я пропущу момент уничтожить врага — в следующий раз он уничтожит меня, следовательно, колебаниям и сомнениям нет места. Нерешительные люди не должны надевать на себя военного мундира. В сущности, нет ничего вреднее и даже более — никто не может быть так жесток, как вредны и жестоки по результатам своих действий сантиментальные люди. Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, должен добить врага, чтобы вслед за одной войной тотчас же не началась другая».

Скобелев тяжело переживал понесенные в боях потери и страдания раненых и искалеченных солдат и офицеров. Но во время боя он не хотел и слышать о потерях, так как такая информация, по его мнению, деморализовала и расслабляла полководца, парализовала его волю к борьбе. Александра II потрясли эти зрелища, и следствием явилось заключение поспешного мира, говорил Скобелев.

Говоря об источниках побед и личной храбрости Скобелева, нельзя умолчать о такой их питательной основе, как тесная, кровная связь с солдатской массой и, более того, с народом. Храбрость Скобелева его друг предложил назвать «массовым героизмом отдельной личности». Я знаю, высказывал он уверенность, что под такою теориею подписались бы обеими руками многие, знавшие Скобелева, особенно его боевые товарищи. «Да, — продолжал он, — Скобелев был человек массы, по-русски — мирской человек. Без нее, без этой массы, он был как рыба без воды, как птица без воздуха. Стоило ему увидеть перед глазами ряды волнующихся человеческих голов, услышать стоустый говор толпы, и он весь оживал, он становился выше своего роста и мгновенно вырастал в героя этой толпы. В этом случае он был подобен тому классическому Протею (так у автора, правильно: Антею. — В.М.), у которого в борьбе удесятерялись силы, когда он прикасался земли. Масса для Скобелева была источником, который освежал, питал его и давал жизнь. В этой массовой черте характера Скобелева я вижу самую глубокую национальную особенность его. В ней я вижу разгадку тайны его обаяния на солдат, которых одной личной храбростью не удивишь. Он был общителен, прост и демократичен со своим солдатом; он делил с ним вместе все трудности военной жизни; с этим солдатом он шел под пули… Россия знает еще одного такого «мирского» человека в лице воина. Это был Суворов».

Эта черта, чрезвычайно важная для понимания как влияния Скобелева на солдат, так и его личной храбрости, подтверждается многими материалами и составляет одну из главных особенностей его не только военного, но и человеческого облика. Тот же автор упоминает, но не развивает и даже не разъясняет тезис об идейности храбрости Скобелева. Этой идеей был, без сомнения, его горячий и сознательный патриотизм.

Как военный деятель, Скобелев был сторонником прогресса в армии, распространения на нее общественных преобразований. И субъективно, и объективно он был членом когорты Д.А.Милютина, постоянно поддерживая его реформаторскую деятельность и защищая проведенные реформы от атак справа, особенно усилившихся после отхода Милютина от дел. Скобелев был убежденным врагом крепостничества. Уничтожение крепостного права, писал он, не только смыло с России позорное пятно, но и высвободило скованные силы русского народа и укрепило военную мощь страны. Он безусловно поддерживал закон о всеобщей воинской повинности, реформу военного управления, новую систему поддержания воинской дисциплины и новые судебные уставы. Одним из важных документов, в котором Михаил Дмитриевич выразил свое отношение к этим реформам, было поданное им по начальству «Мнение командира 4-го армейского корпуса генерал-адъютанта Скобелева об организации местного военного управления и о корпусах». Этот документ был им представлен в комиссию, занимавшуюся рассмотрением предложений в области военных реформ. Равный по чинам, он был в полтора раза моложе среднего возраста других участников этой комиссии, собравшей лучший русский генералитет.

В своем «Мнении» Скобелев решительно отстаивал проведенные реформы от нападавших на них ретроградов. «Противники преобразований нашей армии в 1860–1874 гг., — писал он, — старались доказать, что при первой войне выкажется полная несостоятельность новой реформы. Двадцатилетний опыт, мобилизация и война 1877–1878 гг. доказали, что система эта, в главнейших своих основаниях, соответствует современным требованиям. Мы видели, с каким, сравнительно, успехом произведена была мобилизация как первых корпусов, вошедших в состав действующей армии, так равно и последующая мобилизация 1877 г., и в каком блестящем виде войска были сосредоточены (сравнительно с приведением на военное положение в войну 1854–1855 гг.)». Указав на этот главный факт, Скобелев далее подчеркивал, что в войну 1877–1878 гг., как и во время Ахал-Текинской кампании, было в основном на должном уровне обеспечено доукомплектование армии и ее боепитание, несмотря на растянутость коммуникаций, тогда как во время севастопольской обороны была установлена плата за собранные пули по 4 рубля за пуд. «Следовательно, — делал вывод Скобелев, — военно-окружная система не заслужила упрека в несоответственности ее в военное время в коренном основании и, напротив того, в весьма многом существенно оказалась далеко превосходящею прежние порядки». Скобелев, правда, признает, что установленная система не свободна от недостатков, но он «глубоко убежден, что многие из недостатков… происходят от исполнителей и наших давнишних бюрократических преданий…» и что нужна «не коренная ломка существующего, а напротив того, постоянное совершенствование…».

Указав на эти недостатки и предложив меры по их устранению, Скобелев высказал важные соображения о работе Генерального штаба. Положительной ее стороной было укрепление связи Генштаба с войсками, но он считал большим недостатком, что офицеры, окончившие Академию Генштаба, «назначаются на службу или в Главные управления военного министерства, или в Окружные и войсковые штабы, где они остаются на канцелярских должностях…». От этого офицеры-академики теряют и командирские навыки, и теоретические знания. В канцеляриях и штабах наблюдается их избыток, а в войсках — недостаток, тем более что эти офицеры пополняют не только военные, но и прочие канцелярии империи. Скобелев предлагал:

1. По окончании академии возвращать выпускников на командные должности, в строй.

2. Переводить в Генштаб только тех выпускников, которые получат на это право своими заслугами офицеров-строевиков и военно-учеными трудами.

З.При производстве обер-офицеров Генштаба в штаб-офицерские чины снова возвращать их в строй для командования батальонами и затем — полками. После этого лучших из них и вновь заявивших себя учеными трудами по мере надобности переводить в Генеральный штаб.

Таким же деловым и прогрессивным было «Мнение о воинской дисциплине» и письмо Михаила Дмитриевича начальнику штаба своего корпуса генералу М.Л.Духонину «По поводу военно-судной реформы». В предложениях к проекту преобразований по военно-уставной части было и такое: интересы строевой службы «должны уступать интересам военного правосудия… правильной и разумной деятельности военных судов, воинской дисциплины и порядка».

В ответ на это нелепое предложение Скобелев заметил:

«1. «Должны», но только в том случае, если будет доказано, что нельзя без этого существенного ущерба установить правильное отправление правосудия.

2. Разумное правосудие черпает свои основания из:

1) широкого понимания равноправности перед законом и

2) стремления к достижению возможно-идеальной справедливости…

Дисциплина и порядок не внушаются страхом наказания, а уважением к законности, особенно высших чинов в армии. При императоре Николае I страх был, но дисциплина была слабее, чем теперь». И Скобелев заявляет о своем несогласии с указанным предложением, так как его внедрение поведет к произволу и к подрыву доверия младших к старшим. «Не следует смешивать понятия о правильно строгой дисциплине с понятием о начальническом произволе. Армия всегда (когда она народная, то в особенности) является выражением общественного и нравственного состояния страны… Не стеснять, а развивать уставы 1869 г., приближать к идеалам судов гражданских, следует. В этом только направлении залог непоколебимости дисциплины в армии, по мере того как в нее будут все более и более всасываться начала общеобязательной повинности, с коими тесно связано развитие и общенародного образования». Во втором из указанных документов Скобелев безоговорочно высказывается в защиту проведенной Д.А.Милютиным военно-судной реформы.

В другой своей записке той же комиссии Скобелев писал: «Привычки произвола и, скажу даже, помещичьего отношения к солдату еще не искоренились и проявляются в среде многих (отсталых) офицеров… лучшая и самая интеллигентная часть наших молодых офицеров, а также солдат, совсем иначе смотрит на службу… чем это было несколько лет назад. Я считаю эту перемену большим благом для отечества и гарантией успеха в будущих боевых столкновениях… Поэтому так страшно слышать заявления о необходимости возвращения к старому, былому, как учит нас отечественная история, далеко не привлекательному». Это, без сомнения, взгляды передового военного деятеля, можно сказать больше: взгляды передового гражданина. «Реформы… — говорит Скобелев в последней записке, — сделали солдата гражданином. Всякий шаг по пути возвращения к старому будет поставлен против принципа… уважения к личности. Этот-то принцип составляет главную силу нашей современной армии, ибо он защищает солдатскую массу от произвола». Напомнив об «ужасных», по его словам, порядках в дореформенной армии, Скобелев подчеркивал, что «эти порядки… делали из нашей армии массу без инициативы, способную сражаться преимущественно в сомкнутом строю, между тем современные боевые условия требуют развития личной инициативы до крайней степени, осмысленной подготовки и самостоятельных порывов. Все эти качества могут быть присущи только солдату, который чувствует себя обеспеченным на почве закона». Обращаясь с солдатом как с полноправным гражданином, Скобелев апеллировал к его сознательности, чувству долга, патриотизму.

Защита законных прав солдата, конечно, не означала, что Скобелев пренебрегал дисциплиной. Ей он придавал огромное значение, считая ее первым залогом победы. В приказе по Закаспийской области от 15 мая 1880 г. он писал: «…основанием боевой годности войска служит строгая служебная исполнительность, дисциплина. Строгий порядок в лагере, на бивуаках, строгое исполнение всех, даже мелочных требований службы служит лучшим ручательством боевой годности части». Основанием же дисциплины является законность служебных отношений. В другом приказе Скобелев разъяснял: «Всеми действиями военнослужащих должен руководить закон; им, а не личным произволом, должен руководствоваться всякий начальник как в своих действиях вообще, так и в наложении дисциплинарных взысканий в особенности, чтобы и нижние чины… приобрели уважение к закону…»

Воспитание сознательного отношения к воинскому долгу Скобелев непосредственно связывал с сознательным исполнением приказов. Строжайше требуя исполнения приказа, он в то же время добивался, чтобы исполнитель в пределах данной ему и необходимой свободы «рассуждал», чтобы приказ исполнялся самостоятельно, инициативно. В приказе по своей дивизии перед переходом Балкан Скобелев писал: «Начальник части обязан выяснить офицерам и фельдфебелям смысл того, что ему приказано по диспозиции делать… всякий солдат должен знать, куда и зачем он идет; тогда, если начальники и будут убиты, смысл дела не потеряется». С той же целью развития инициативы Скобелев добивался повышения культурного уровня солдатской массы и принимал меры к организации обучения солдат грамоте.

Из всех военачальников своего времени Скобелев выделялся, как мы уже видели, особой заботливостью о солдате. Он лично следил за размещением солдат в походных условиях и в казарме, за организацией их быта, питания, отдыха, за соблюдением санитарии, досугом, развлечениями, организуя для этого песни, игры, солдатский театр. «Скобелевские», как они себя называли, выделялись своим бодрым, бравым видом, они были лучше всех накормлены, одеты, среди них было меньше всего больных. Солдаты гордились своей принадлежностью к части, предводимой знаменитым и любимым ими генералом, и смотрели на других с некоторым чувством превосходства. Теперь мы можем определить причины популярности Скобелева в более четкой форме. Боевые подвиги и забота о солдате — эти два качества, тесно связанные и одинаково характерные для Скобелева, прославили его в равной мере, с ними он и вошел в историю.

От офицера Скобелев требовал прежде всего уважения к личности солдата, неустанной заботы об удовлетворении его нужд, чему свидетельство многие приказы Скобелева, частично цитированные выше. Наряду с этим Скобелев считал необходимыми для офицера такие качества, как храбрость, инициатива, исполнительность и высокая профессиональная подготовка. «Всех гг. офицеров прошу побольше читать, что до нашего дела относится», — объявлял он в одном из приказов. Пример подавал он сам. Г.А.Леер писал об этой черте Скобелева: «Благодаря ряду способностей, Скобелев представляет собой великую силу и является богачом. Но этот «богач» не подчиняется почти неизбежно вредной стороне всякого богатства, выражающейся в самодовольстве и отсутствии деятельности. Напротив, Скобелев неустанно работал над собой, над самоусовершенствованием. Несмотря на столь щедрые дары природы и на академический диплом, он с жадностью изучал военную науку, хорошо понимая, что только она одна может дать таланту содержание, меру и разумное направление… Это изучение военной науки Скобелев продолжал не только по выходе из академии, но и после боевых успехов в Азии. Мало того, уже признанный талант, уже славный на всю Европу вождь, после взятия Ловчи и Плевны, Скобелев оставался верен этому изучению и в 1877 г. из действующей армии присылает ко мне своего адъютанта Эйхгольца с просьбой дать список новейших сочинений, которые и были доставлены ему за Балканы».

Готовясь к войне, Скобелев использовал для изучения противника и театра военных действий всю существующую литературу. Он был постоянным клиентом петербургских и московских книжных магазинов. С.Ф.Либрович, работавший в магазине известного петербургского издателя и книготорговца М.О.Вольфа, в интересных воспоминаниях, содержащих сведения о многих исторических лицах, говорит и о Скобелеве.

В день приезда в Петербург из Средней Азии Скобелев пришел в магазин Вольфа, который знал его еще ротмистром. «Прикажите подать мне все книги и брошюры, которые у вас имеются о Балканах и Турции, все равно на каком языке», — сказал он. Все время до отъезда на войну он посвятил изучению этой небогатой тогда литературы. «Кроме официальной квартиры, которую он снял в одной из гостиниц, он нанял комнату на Фонтанке, у одного знакомого отставного офицера, и туда ему отсылались из книжного магазина Вольфа все те касающиеся Турции и Балкан книги, брошюры, карты, которые можно было получить тогда в Петербурге. Об этой второй квартире Скобелева знали, очевидно, немногие. Это была как бы секретная рабочая комната генерала, и там он часто засиживался за книгами и картами до поздней ночи». У Вольфа Скобелев бывал каждый день. Одну, считавшуюся серьезной, немецкую книгу об интересовавшем его районе найти было невозможно, еле выпросили ее у владельца. Скобелев вернул ее со словами: «Старо, поверхностно и неверно». Уезжая на войну, он сказал, чтобы ему присылали книги в действующую армию.

Вернувшись с войны в Петербург, Скобелев стал опять усердным клиентом магазина. «Покупал он и читал поразительно много и читал с какой-то лихорадочной быстротой. Исторические романы, жизнеописания полководцев на всех языках покупал он целыми десятками. Но их только читал, а не собирал, оставляя у себя лишь немногие сочинения научного, преимущественно энциклопедического характера». После войны в Туркмении «Скобелев уезжает в с. Спасское Рязанской губернии, откуда из книжного магазина Вольфа выписывает огромное количество книг… по сельскому хозяйству, очевидно, с намерением лично заняться этим делом. А всего за несколько дней до смерти… книжный магазин Вольфа получил от Скобелева заказ на целый ряд книг о Германии, германской армии…».

Наряду с характеристикой книжных интересов Скобелева и некоторыми сведениями биографического характера отрывок интересен тем, что показывает тщательность скобелевской системы изучения страны и армии вероятного противника, его стремление получить о нем новейшую, полную информацию, не говоря уже о его интересе к военным наукам и культурных запросах. С рассказом Либровича полностью совпадают наблюдения Грина: «У него ненасытная страсть к чтению, а его средства позволяют ему получать всевозможные книги по его специальности, в какой бы стране света они ни появлялись… Мне не приходилось встречать человека, столь основательно вооруженного знанием всех выдающихся фактов военной истории, начал современного военного дела и вопросов среднеазиатского и индийского управления» (приводятся примеры активного, с карандашом в руках, изучения Скобелевым литературы).

Естественно, что при таком требовательном подходе к профессионализму и культуре Скобелев не выносил немогузнайства, отсутствия своего мнения, особенно если при этом для самооправдания ссылались на дисциплину. «Быть при нем — значило то же, что учиться самому, — вспоминал Немирович-Данченко. — Он рассказывал окружавшим его офицерам о своих выводах, идеях, советовался с ними, вступал в споры, выслушивал каждое мнение. Вглядывался в них и отличал уже будущих своих сотрудников. Начальник штаба 4-го корпуса генерал Духонин так характеризовал Скобелева. Другие талантливые генералы — Радецкий, Гурко — берут только часть человека, сумеют воспользоваться не всеми его силами и способностями. Скобелев напротив… возьмет все, что есть у подчиненного, и даже больше, потому что заставит его идти вперед, совершенствоваться, работать над собой» (не путать М.Л.Духонина с убитым в 1917 г. генералом Н.Н.Духониным).

Но теоретические знания не были для Скобелева самоцелью. Он настойчиво добивался воплощения их в боевую практику, указывал, что «современный бой требует основательного осмысленного знакомства со всем касающимся формы строя, применения к местности и дисциплины огня… офицеры… еще недавно имели случай на опыте в бою убедиться, как нерасчетливо ныне кидаться в атаку, не подготовив ее огнем артиллерийским и ружейным массою с соответствующих позиций, дистанции и по должной цели». Боевая подготовка, по мысли Скобелева, слагалась как из собственного осмысления боевого опыта, так и из использования данных военных наук. Скобелев требовал от офицеров самоотверженной работы и ценил прежде всего дело и его практические итоги. Превыше всего он ставил деловые качества. Этим критерием он руководствовался при оценке и аттестациях, поощрениях и наказаниях. Поэтому все достойные офицеры стремились служить под его командованием и считали это для себя особенной честью.

В приказе № 68, написанном после окончания турецкой войны и являвшемся в определенной степени обобщением ее опыта, Скобелев подчеркивал: «В бою необходимо (о субалтерн-офицерах и унтер-офицерах, не говоря уже о батальонных и ротных командирах), чтобы офицеры сохраняли полную энергию, самообладание и способность самостоятельно решаться при всяких обстоятельствах… для успеха начальник должен водить свою часть в бой, а не посылать ее…» В войсках Скобелева это правило постоянно поддерживалось и в немалой степени способствовало достижению победы, хотя и не могло не вести к большим потерям в офицерском составе. Настойчивые атаки отряда Скобелева во время третьего штурма Плевны привели к успеху лишь благодаря самоотверженности натиска, достигавшейся тем, что солдат вели в атаку непосредственно командиры и даже сам начальник отряда. Конечно, это правило нельзя считать имеющим универсальное значение, но в войнах того времени оно себя безусловно оправдывало.

Краеугольным камнем скобелевской системы боевой подготовки войск было обучение их тому, что нужно на войне, и каждый час мирного времени он старался использовать для ее совершенствования. По окончании турецкой войны он подчеркивал: «При нынешнем состоянии военного дела и вооружений мало того, чтобы сражаться умеючи — этому научила нас война. Мы должны добросовестно воспользоваться мирным временем, дабы не только сохранить, но и развить опыт, приобретенный ценою крови».

Исповедуя формулу, что «только война учит войне», Скобелев считал, что достижение военных побед может быть значительно облегчено и даже предопределено правильно поставленным обучением войск. Принципы, о которых шла речь выше, сложились у него в стройную систему, отличительной чертой которой было приближение условий обучения к боевым. Маневры 4-го корпуса, по отзывам их участников, напоминали военные действия. Таковы были, например, двусторонние маневры войск корпуса с 3 по 10 сентября 1881 г. в долине реки Друти, проводившиеся в форме боевых действий войск Бобруйского лагерного сбора против Могилевского. Учить показом, а не одним рассказом, — всегда требовал Скобелев, и сам показывал пример. Подавляющая же часть военной службы Скобелева приходится на боевые действия, когда войска учились войне в процессе и с помощью самой войны.

В усвоении уроков войны Скобелев представлял образец презрения ко всякой рутине. Он немедленно реагировал на все полезное, рождавшееся боевым опытом войск. Для него не имело значения, от кого, офицера или солдата, исходила та или иная полезная мысль. Например, мысль о способе отражения ночных вылазок текинцев подал солдат. Он был награжден солдатским Георгием, а его идею Скобелев реализовал следующим образом: «Это повело к отданному 3-го января приказанию с наступлением темноты войскам выходить из траншей на площадь позади их и располагаться здесь, выставив в траншеях часовых, — писал исследователь этой войны. — В случае вылазки войска должны были противодействовать ей огнем и штыком с этой же площади, не входя в траншеи, которые с этой минуты являются местами лишь дневного расположения войск и путями дневных сообщений…» Совещания с офицерами и унтер-офицерами, доводившими принятые решения до солдат, Скобелев проводил не только для уяснения ими смысла действий в предстоящем бою, но и для того, чтобы выслушать их мнения, которые могли содержать новые полезные предложения.

Используя все полезное, что шло из недр войск, Скобелев дела