Желтое такси мчало меня в направлении города. За окном чередой бежали назад какие-то постройки, складские помещения, горы строительного песка, ржавые, отслужившие свой век вагоны. Через несколько минут мы миновали бетонный мост над почти пересохшей речушкой и въехали в Александруполис.

Слева появилась платформа железнодорожной станции — несколько бетонных столбов, над которыми нависал массивный козырек: город был так мал, что даже не имел вокзала. К станции примыкал порт: я успел заметить белые корпуса нескольких яхт, стального цвета катер, наверное, военный, и судно с синей полосой на трубе.

Мне повезло хоть в одном: таксист, которого я взял в аэропорту, говорил по-английски — хоть и не совсем правильно, но достаточно понятно.

— Где будет дешевле остановиться в Александруполисе? — спросил я. — Посоветуйте мне какой-нибудь дешевый отель.

— Дешевле снять квартиру, — заметил шофер.

— Сколько это будет стоить? — поинтересовался я.

— В городе — триста и больше, в пригороде — примерно двести за однокомнатную.

Я выбрал пригород: деньги как-никак были, так сказать, «казенные».

Через десять минут, которых нам хватило, чтобы проехать через весь город, водитель свернул с основной дороги, миновал церковь под красным черепичным куполом и высадил меня на какой-то боковой улочке, по обе стороны которой тянулись аккуратные двух- и трехэтажные домики. Напоследок он вырвал листок из прикрепленного присоской к приборной панели блокнота и написал на нем загадочное слово «enoikiazetai».

— Ищите, где будет такое объявление. Это по-гречески «сдается». Произносится «эникьязете». А вообще многие здесь говорят по-немецки.

Немецкий я изучал в школе два или три года, потом отца, военнослужащего, перевели в другой город, и там я пошел в школу, где изучали английский. Так что от моего «дойча» осталось с полсотни слов, не больше.

Я поблагодарил, машина развернулась и уехала.

Пройдя несколько метров и сверившись с бумажкой, я понял, что здесь сдается практически все: в глазах аж рябило от «эникьязетных» объявлений, которые висели на столбах, заборах и дверях домов. Я нажал кнопку звонка первого же попавшегося мне дома, и через полминуты на пороге показался мужчина лет шестидесяти в синем застиранном джемпере и пузырившихся на коленях спортивных брюках.

— Эникьязете, — произнес я, для наглядности ткнув себя в грудь.

В ответ он разразился длинной фразой на греческом языке, из которой я, естественно, ничего не понял.

— Шпрехен зи дойч? — спросил он.

Я неопределенно пожал плечами, повторил «эникьязете» и поднял указательный палец, символизирующий один месяц. Потом все же вспомнил пару слов из немецкой лексики пятого класса.

— Битте, айн монат. Их бин.

Очевидно, мой собеседник меня понял: он раскрыл дверь пошире и жестом предложил войти. Мы прошли по коридору, в самом конце которого и находилась сдаваемая квартира.

Она была совсем маленькой и состояла — как я того и желал — из одной комнаты, кухоньки с электроплитой на две конфорки и туалета, совмещенного с душем. Имелась кровать, круглый пластиковый стол на одной ножке, парочка таких же пластиковых кресел, небольшой платяной шкаф и холодильник. Балкон, несмотря на первый этаж, тоже присутствовал, на него вела большая стеклянная дверь, откатывающаяся вбок.

Мужчина сказал еще что-то, распахнул холодильник, пощелкал стенным выключателем, открыл дверцу шкафа: там висело несколько самодельных проволочных вешалок.

Меня не надо было убеждать: квартирка мне вполне подходила.

— О'кей, — проговорил я. — Вифиль?

Хозяин произнес «цвай хундерт», и мы, как говорится, ударили по рукам. Я не торговался: сумма как раз вписывалась в предсказанную таксистом, а владелец квартиры, видимо, не хотел безосновательно накручивать цену — туристский сезон окончился и предложения, судя по многочисленным объявлениям, превышали спрос.

Я решил расплатиться сразу и вытащил бумажник. Из одного отделения его торчал край снимка Дмитрия.

А если и он снимал жилье где-то поблизости — чем черт не шутит, вдруг его вез из аэропорта тот же самый таксист? И вдруг мужчина, демонстрирующий мне сейчас квартиру, видел Инниного супруга?

Я вытащил фотографию и предъявил ее хозяину, даже не успев подумать о том, что подобный жест может выглядеть в его глазах довольно странно, если вообще не подозрительно.

Тот вопросительно посмотрел на меня.

— Майн брудер, — спохватившись, добавил я. — Во ист?

Мужчина пожал плечами и вернул мне снимок.

Понятно.

— Майне наме ист Игорь, — с некоторым опозданием представился я.

— Йорго.

«Георгий, что ли? Ладно, Йорго так Йорго».

После представления прошло вручение верительных грамот в виде двух купюр по сто евро в обмен на два ключа — от уличной двери и от квартиры, после чего он ушел.

Процедура оказалась на удивление простой. Р-раз-и в дамки. В смысле, в ответственные квартиросъемщики.

Я закрыл дверь на ключ, сбросил куртку, ботинки и упал на кровать. Взглянул на часы: половина пятого. За окном угасал короткий зимний день. Мерный шум набегающих на берег волн говорил о том, что море где-то совсем рядом.

Завтра утром я наведаюсь к Софии Стефану. Точнее, по адресу Софии Стефану. Я не знал, где расположена эта леофорос Демократиас, а потому решил, что снова возьму такси. Конечно же, какие-то автобусы здесь ходили, но я не догадался спросить у таксиста, где остановка. С хозяином говорить на эту тему бесполезно: как будет «автобусная остановка» по-немецки, а тем более по-гречески, я не знал.

Минут через пять послышался осторожный стук в дверь. Я встал с кровати, недоумевая, повернул ключ.

На пороге стоял Йорго с красным пластмассовым тазиком. Ага, для стирки. Что ж, вполне разумно. Две пары нижнего белья, несколько пар носков и три рубашки у меня были, но если поиски затянутся…

Я взял таз и сказал «данке». Отнес его в душевую и вновь принял горизонтальное положение. Глаза закрывались сами собой: сказывалось напряжение предыдущих дней.

Я задремал, а потом и вовсе впал в крепкий и глубокий сон.