1. Чиновник особых поручений
В Оренбург В.И. Даль приехал летом 1833 г. и сразу получил первое серьезное поручение. В распоряжении Перовского, подписанном 17 августа, значилось: “Предполагая употребить Вас по разным делам внутри вверенного мне края и желая, чтобы Вы не упускали случая ознакомиться со всеми подробностями и наипаче местностями его, предлагаю Вам... отправиться на первый раз в землю уральских казаков”[1 ГАОО, ф. 6, оп. 15, л. 1,7.]. Одновременно управляющий уральским казачьим войском полковник Покотилов получил приказ распорядиться в отношении Даля, “чтобы в пределах войска уральского было оказываемо ему в потребных случаях законное пособие и чтобы все требуемые им сведения доставлялись без промедления”[2 Там же, л. 1 об.].
Из архивных документов мы узнаем, что командировка длилась не менее месяца. В рапорте от 21 сентября Даль докладывал военному губернатору: “Объехав по предложению Вашего превосходительства войско уральское и имев уже честь отдать Вам лично отчет 0 сей поездке, осмеливаюсь просить покорнейше, дабы следующие мне казенные прогонные деньги за проезд от Оренбурга через Уральск до Гурьева, обратно до крепости Калмыковой, от оной до орды Букеевской, обратно по Узеням на Александров Гай... в Уральск и, наконец, степною дорогою через Илецкий Городок в Оренбург, всего за 2050 верст на три лошади, то есть 307 рублей и 60 копеек, - повелено было отколе следует мне выдать”[3 Там же, л. 2.].
По возвращении из командировки Даль встретился с А.С. Пушкиным, который - “нежданный и нечаянный” - приехал в Оренбург 18 сентября, а уехал оттуда 20 сентября, и, как известно, они практически не расставались [203, 338, 371, 383, 403 и др.].
В эти дни В.И. Даль был переполнен впечатлениями от поездки по землям уральского войска, которыми поделился с издателем петербургской газеты “Северная пчела” Н.И. Гречем в письме, датированном 25 сентября. Эта “Корреспонденция” была опубликована за подписью Казака Луганского И октября 1833 г. и с тех пор никогда не перепечатывалась. В ней есть примечательные слова об Оренбургском крае и об уральском казачестве. В частности, В.И. Даль пишет: “Уехав из Питера и не простившись даже с Вами, хотел я писать Вам немедленно по прибытии моем в Оренбург, день за днем, и вот уже прошло двенадцать недель со дня отбытия моего из столицы, когда судьба привезла меня... в Уральск. Если вообще край здешний представляет смесь необыкновенного, странного, многообразного, хотя еще дикого, то Уральское войско и заповедный быт его, столь мало известный, заслуживает внимания и удивления.
Край Оренбургский для нас важнее и значительнее, чем многие думают; едва ли Кавказ со всеми причудами своими может обещать то, что заповедает восточный склон хребта Уральского, Общего Сырта и прилежащие к Уралу степи. Не говоря о том, что Башкирия, т.е. Оренбургская губерния, красуется природою, какой нет более нигде в России, ниже о неисчерпаемых богатствах золотоносного Миаса и множества ему подобных ручейков, несущих из недр кремнистых гор веками в песок истертые золотые жилы окаменевших исполинов, - хочу намекнуть только на предстоящей торговле нашей огромный переворот чрез непосредственные сношения и связи с Южною Азией, и если это сбудется, то нет, кажется, сомнения, что мы достигнем цели сей не чрез Кавказ, даже едва ли чрез Астрахань и Каспийское море, но чрез Киргиз-Кайсацкие степи”.
С переездом в Оренбург для В.И. Даля началась новая жизнь. Его обязанности касались управления огромным Оренбургским краем, разнообразным по природным условиям, населенным разноязычными народами, из которых каждый придерживался своих верований, обычаев, имел свой жизненный уклад. Далю предстояло изучить этот край, понять местных людей, найти с ними общий язык. Новое дело, за которое он взялся с присущей ему обязательностью, значительно расширило круг его практических и научных познаний, а общение с представителями различных народностей давало богатую пищу творческой фантазии писателя. Особенно радовала Даля возможность познакомиться с неизвестными ему наречиями русского языка и пополнить уже немалое собрание слов новыми оборотами речи, пословицами, поговорками.
В.А. Перовский (1837 г.)
Архивные документы и воспоминания современников позволяют нам увидеть Оренбург глазами Даля, составить представление о его новых знакомых, о событиях первого года службы на новом месте.
Оренбург, построенный на реке Урал в XVIII в. как город-крепость, стоял на страже юго-восточных границ государства и был главным центром дипломатического и торгового общения России со среднеазиатскими ханствами. Под управлением военного губернатора находились не только Южный Урал и земли уральского казачьего войска, но и киргизская (казахская) степь Оренбургского ведомства, по которой в Оренбург и пограничные Орскую и Троицкую крепости шли торговые пути из Бухары, Хивы и Коканда. Казахи, уже сто лет назад принявшие российское подданство, доставляли тем не менее много хлопот непрерывными междоусобицами и неустойчивыми отношениями с враждебным России Хивинским ханством.
Хивинцы не только мешали международной торговле, постоянно нападая на караваны, но всячески поощряли захват в плен русских подданных, которых затем продавали в рабство на невольничьих рынках Хивы и Бухары. Как видно из материалов, хранящихся в ГАОО, русские власти вели непрерывную борьбу с этим злом. Все случаи похищения строго учитывались, собирались сведения о дальнейшей судьбе пленников, казна отпускала специальные средства для их выкупа, но, как правило, выкуп не удавался и в 30-е гг. XIX в. сотни русских людей находились в рабстве в среднеазиатских ханствах и не имели надежды вернуться на родину.
Все эти обстоятельства определяли полуторговый-полувоенный облик города и характер его населения. Власть осуществляли военный губернатор, он же командующий отдельным Оренбургским корпусом, и подчиненные ему военные и гражданские чиновники, назначавшиеся в столице. Важную роль играли Оренбургская пограничная комиссия, ведавшая делами степных соседей, и таможня. Оренбургский гражданский губернатор и его канцелярия находились в Уфе.
О внешнем облике города того времени можно составить представление по описанию, которое дал хорошо его знавший известный геолог Г.П. Гельмерсен (1803-1885). Он писал: “Оренбург, как известно, - это единственная настоящая крепость на русско-азиатской границе от Каспийского моря до Иртыша. Все остальные так называемые крепости не имеют совсем или имеют только легкие полевые укрепления. Поэтому Оренбург один смог противостоять атакам неистового Пугачева, который обстреливал город с церковной колокольни, которая находится восточнее в казачьем Форштадте.
Стены крепости возведены большей частью из того же красного песчаного камня, на котором расположен город, и имеют четверо ворот; на востоке - Орские, на севере - Сакмарские, на северо-западе - Чернореченские и на западе - Водяные ворота. Против первых и третьих из этих ворот на небольшом расстоянии расположены два предместья, некоторые казенные постройки и несколько загородных домов высокопоставленных жителей. Улицы широкие, прямые и пересекаются под прямыми углами.
Дома, за немногими исключениями, одноэтажные и большей частью из дерева. Многие значительные казенные постройки, как гарнизонные казармы, жилища некоторых военных начальников, Неплюевское училище, и один-два частных дома построены из камня и имеют два этажа. В центре города находится просторная четырехугольная площадь, на которой проводятся смотры гарнизона. С трех сторон она окружена большими каменными строениями, среди которых просторный манеж; но на четвертой стороне видны убогие деревянные хижины, в которых живут бедные татары, что составляет резкий контраст...
В Оренбурге насчитывается пять русско-греческих церквей, одна протестантская, временная католическая и одна мечеть. Шестая греческая церковь расположена в так называемом казачьем Форштадте, перед Орскими воротами, и приобрела историческое значение, о чем я упомянул выше. Одна из этих церквей, которая находится в большом торговом дворе (Gostinoi dworr), построена в благородном стиле, хотя очень проста. При ближайшем рассмотрении знаток увидит, что отношения, которые даны отдельным ее частям, очень хорошо продуманы и расположены со вкусом. Две другие церкви очень подчиненной архитектурной ценности стоят на высоком берегу Урала и поэтому служат жителям степи как маяки мореплавателям.
Площадь в Оренбурге. Рисунок художника А. Чернышова (1840-е годы)
Среди значительных построек заслуживает упоминания Гостиный двор, очень большой каменный четырехугольник с двумя входами, которые от внешней слепой стены ведут во внутреннее пространство к рядам лавок. Часть этих лавок занята исключительно бухарскими купцами и отделена от остальных. Здесь сидит со скрещенными ногами и завернутый в белую мантию равнодушный бухарец в окружении продуктов своего отечества и уделяет покупателю столь мало внимания, что не встает, не приветствует его и даже на вопрос о цене едва дает ответ на ломаном русском языке” [445, с. 150-153].
В.А. Перовский приехал в Оренбург со своей, как теперь принято говорить, “командой”, в которую, помимо В.И. Даля, входили камер-юнкер Н.Н. Дурасов и И.В. Лебедев, последний занял должность секретаря губернаторской канцелярии. Но здесь Перовский встретил и многих опытных местных чиновников, они стали его помощниками и единомышленниками. Среди них, например, были образованные военные топографы полковник Г.Ф. Гене, инженер-капитаны К.Д. Артюхов и К.М. Тафаев, оберквартирмейстер А.А. Жемчужников и поручик Н.В. Балкашин, управляющий канцелярией военного губернатора майор А.И. Середа и другие.
Жизнь оренбургского общества того времени хорошо описана в “Воспоминаниях” военного министра И.Ф. Бларамберга (1803- 1878), который прослужил в Оренбурге 15 лет. Он писал: “Оренбург был тогда... настоящим военным городом; в нем располагались все власти, и, так как большая часть жителей состояла из казаков или башкир, несущих военную службу, то здесь было полным полно офицеров всех чинов - настоящий парад мундиров. Линейная пехота, пешая и конная казачья артиллерия, оренбургские и уральские казаки, башкиры и киргизы - все они были представлены здесь. В Оренбурге находилось и много гвардейских офицеров из Петербурга, которые служили под началом военного губернатора генерал-адъютанта Перовского, собравшего возле себя блестящий круг образованных военных и гражданских чиновников, так что жизнь протекала тут очень интересно, и отдаленность от столицы не ощущалась” [208, с. 218].
В.И. Даль, человек общительный и веселый, легко вошел в местное образованное общество, что засвидетельствовала гостившая в Оренбурге барышня Е.З. Воронина, в ее письмах содержится красочное описание нового военного губернатора и лиц, приехавших с ним из Петербурга [197]. После встречи с молодой женой Даля, Юлией Егоровной, Воронина писала: “Мадам Даль мила, как нельзя более: миньятюрненькая, голос тоненький, звонкий; ну точно колибри эта интересная немочка. Муж ее литератор; это он пишет под именем Казака Луганского. Он служит у Перовского, женат не более двух месяцев; свадьба и остановила его в Петербурге, а то бы он приехал вместе с Перовским” [Там же, с. 648]. Под первым впечатлением она замечает, что наружность его очень мало обещает и его надобно, так сказать, расшевелить, чтобы он заговорил, а очень приятно слушать его, когда разговорится [Там же, с. 652].
Но, описывая вечер, который состоялся через несколько дней, Воронина выражается уже совсем иначе. Она пишет: «Перовский уехал ранее всех, тогда Даль послал за своими сказками и прочел нам две из них, презабавные и прекрасно написанные в самых народных русских выражениях. Одна из них под названием “О воре и бурой корове”, другая: “Дочь Строева или коровушка-буренушка”. И он читал их очень хорошо. Потом начали петь: прежде Дурасов, который поет прекрасно, потом жена Даля преприятным голоском; наконец составили трио: Дурасов и Даль с женой пели русские песни прелестно» [Там же, с. 658], и на другом музыкальном вечере, тоже описанном Ворониной, они исполняли русские песни, по ее словам, “очаровательно”.
Воронина сообщает и о встрече В.И. Даля с А.С. Пушкиным, причем приводит забавные подробности: “Мадам Даль, - пишет она, - рассказывала, как всем дамам хотелось видеть Пушкина, когда он был здесь. Он приезжал ненадолго и бывал только у нужных ему по делу людей или у прежних знакомых. Две ее знакомые барышни узнали от нее, что Пушкин будет вечером у ее мужа и что они будут вдвоем сидеть в кабинете Даля. Окно этого кабинета было высоко, но у этого окна росло дерево; эти барышни забрались в сад, влезли на это дерево и из ветвей его смотрели на Пушкина, следили за всеми его движениями, видели, как он от души хохотал; но разговора не было слышно, так как рамы были уже двойные” [Там же].
Но развлечениям Даль, конечно, не мог уделять много времени. В конце 1833 г. в Оренбурге происходили важные события, требовавшие его участия. Одно из них было связано с решением Перовского оживить русско-бухарские отношения. Для этого в качестве представителя Перовского с торговым караваном в Бухару отправился П.И. Демезон, выпускник Петербургского университета, он преподавал арабский и персидский языки в Неплюевском военном училище, а впоследствии стал одним из крупнейших русских востоковедов. Эта поездка длилась полгода и прошла успешно [442, 443, 450]. В это же время В.И. Даль впервые столкнулся с “восточными делами”, которыми ему в дальнейшем пришлось заниматься постоянно.
Другое событие носило серьезный политический характер. К военному губернатору поступил донос, впрочем, как выяснилось позднее, ложный, о вооруженном мятеже, который якобы готовят польские ссыльные [298, 321, 364]. В комиссию для рассмотрения “дела поляков” Перовский включил В.И. Даля. Его подпись стоит первой в протоколах допросов обвиняемых - смотрителя музея Неплюевского военного училища Ф.К. Зана, бухгалтера Оренбургской пограничной комиссии А.Д. Сузина и прапорщика И.В. Виткевича[4 ГАОО, ф. 6, оп. 18, №№ 18, 94.]. После основательного разбирательства они были полностью оправданы, а у Даля установились теплые дружеские отношения с Виткевичем, замечательным человеком с трагической судьбой [241, 440, 441,443].
В конце 1833 г. в Оренбург приехал выпускник Дерптского университета геолог Г.П. Гельмерсен, совершавший поездку по Уралу для описания месторождений полезных ископаемых. Он оставался здесь до весны, занимаясь обработкой собранных материалов и проводя барометрические и температурные наблюдения, а затем отправился на Алтай. С В.И. Далем, возможно, они познакомились еще в Дерпте, но теперь их связали дружба и взаимопонимание. В Оренбурге Гельмерсен бывал не раз и позднее.
Первая половина 1834 г. прошла в Оренбурге под знаком организации и отправки задуманной еще при П.П. Сухтелене экспедиции для заведения на северо-восточном берегу Каспийского моря Ново- Александровского укрепления[5 Там же, оп. 10, № 4110.]. Ее возглавил знаток Оренбургского края и зауральских степей Г.С. Карелин (1801-1872), а В.А. Перовский руководил исполнением этого важного правительственного задания.
Недавно в оренбургском областном архиве удалось обнаружить документы, из которых следует, что в августе 1834 г. военный губернатор совершил поездку в Ново-Александровское укрепление, а сопровождали его В.И. Даль и И.В. Виткевич[6 Там же, № 4186.]. Таким образом, знакомство Даля с Оренбургским краем и казахскими степями продолжалось, доставляя ему новые, часто неожиданные впечатления. Они отражены в корреспонденциях, которые он посылал в Петербург Н.И. Гречу для публикаций в “Северной пчеле”.
Должность чиновника особых поручений обязывала В.И. Даля принимать непосредственное участие в повседневных заботах по управлению Оренбургским краем. О разнообразии этих занятий нам известно из документов, хранящихся в ГАОО, в том числе из неизвестных до сих пор автографов Даля.
Одно из интересных в этом отношении архивных дел касается издания в Оренбурге провинциальной газеты, с чем еще в 1830 г. обращался в министерство внутренних дел тогдашний военный губернатор П.П. Сухтелен[7 ГАОО, ф. 6, оп. 4, № 9796.]. Он ссылался при этом на необходимость ускорить распространение среди населения распоряжений начальства, что было чрезвычайно важно в связи с бушевавшей в то время эпидемией холеры. Дело затянулось из-за значительных расходов и цензурных соображений. Осенью 1832 г. Сухтелен повторил запрос, предлагая издавать в Оренбурге два раза в месяц “периодические листки, любопытные для всех по содержанию оных, а для местных жителей особенно полезные”, под названием “Записки Оренбургского края”. Он полагал, что может обойтись без отягощения казны, рассчитывая на деньги, получаемые с подписчиков, а политическую благонадежность гарантировал, принимая на себя ответственность соблюдать цензурные требования[8 Там же, л. 18-19 об.].
В ответ министерство запросило о цене предполагаемого издания и редакторе, так как в 1832 г. вышло постановление: “Чтобы никакие новые журналы не были дозволяемы без особого Высочайшего разрешения и чтобы при испрашивании такового разрешения были представляемы Его Величеству, кроме подробного изложения предметов журнала, и обстоятельные сведения об издателе”[9 Там же, л. 27-27 об.]. Документ, датированный 21 марта 1833 г., поступил в Оренбург 15 апреля, т.е. уже после неожиданной кончины П.П. Сухтелена, резолюция на нем после назначения нового военного губернатора гласит: “Доложить по приезде его превосходительству Василию Алексеевичу”[10 Там же, л. 27.], т.е. В.А. Перовскому. По-видимому, Перовский не сразу обратил внимание на письмо, так как в феврале 1834 г. последовало напоминание от министра внутренних дел Д.Н. Блудова: “21 марта 1833 года я имел честь относиться к предместнику Вашего превосходительства покойному генерал-адъютанту графу Сухтелену о сообщении мне дополнительных сведений касательно издания в Оренбурге периодических заметок. Я покорнейше прошу Вас, милостивый государь, поспешить доставлением в министерство внутренних дел означенных сведений”[11 Там же, л. 30.]. На письме - резолюция Перовского: “В.И. Далю для объяснения с делом”.
О том, что Даль внимательно изучил все материалы по этому делу, свидетельствует обширная и собственноручно им написанная “Записка о делопроизводстве по предполагаемому в Оренбурге изданию газет”[12 Там же, л. 28-29 об.]. Ознакомившись с ней, Перовский отправил Блудову донесение, в котором писал: “Хотя с своей стороны крайне желал бы споспешествовать общеполезному предприятию сему, но при всем том затрудняюсь устранением некоторых препятствий”. Из них “главнейшее” состояло в том, что он не видел “никаких возможностей прикрывать издержки издания, буде не назначится на сей предмет особой суммы”, так как приходилось рассчитывать только на местных подписчиков, а “образованный класс Оренбургской губернии, по ограниченному числу помещиков, весьма невелик”[13 Там же, л. 31 об.]. Видимо, в это же время стали обостряться отношения с Хивой, и расходы из внутренних средств на издание газеты представлялись неуместными. Но Перовский, очевидно, надеялся на дополнительные деньги из казны, о чем свидетельствует вставка в текст письма, сделанная его рукой: “Если же бы вышеназванные затруднения могли быть устранены, то издателем периодических записок назначил бы я тогда состоящего при мне для особых поручений коллежского асессора Даля”[14 Там же, л. 32.].
Этих обязанностей В.И. Далю выполнять не пришлось, поскольку, как следует из ответного письма Блудова, в Петербурге разрабатывался общий проект издания губернских ведомостей, а потому было решено “с изданием в Оренбурге периодических записок приостановиться впредь до приведения означенных предположений в действие”[15 Там же, л. 33 об.].
Другое архивное дело датировано 1834 г. (2 апреля-30 декабря) и связано с пребыванием в Оренбурге Г.П. Гельмерсена. Дело, озаглавленное “Об отправлении по Высочайшему повелению титулярного советника Гельмерсена для геогностического исследования Северного Урала”[16 ГАОО, ф. 6, оп. 5, № 10869.], начинается с адресованной В.А. Перовскому собственноручной записки В.И. Даля об организации выплаты Г.П. Гельмерсену 4500 руб., назначенных министерством на эту поездку. Даль пишет: “Находясь же ныне в самом городе Оренбурге и предполагая выехать в Сибирь прямо отселе, просит он, Гельмерсен, покорнейше, дабы сделано было распоряжение об отпуске ему означенной суммы непосредственно в месте пребывания его, в г. Оренбурге”[17 Там же, л. 1.].
После соответствующей переписки 3 мая было получено разрешение министерства на немедленную выплату денег из оренбургского уездного казначейства, но ученый, видимо, уже уехал на Алтай, Перовский поставил на документе резолюцию: “Справиться, кому поручил Гельмерсен получение сих денег, не Далю ли?”[18 Там же, л. 5.]
В дело подшита и другая записка В.И. Даля, составленная в ноябре и тоже адресованная Перовскому. Из нее видно, что деньги до Гельмерсена так и не дошли. Даль пишет: “В начале года Оренбургская казенная палата получила предписание министра финансов отпустить чиновнику 9го класса Гельмерсену 4500 рублей; впоследствии министр финансов переассигновал сумму эту к отпуску из Томской казенной палаты; сия последняя с мая месяца поныне тщетно ожидает уведомления о сем Оренбургской палаты и Гельмерсен без денег”[19 Там же, л. 6-6 об.].
Наряду с рассмотрением дел частного характера В.И. Далю приходилось заниматься и весьма серьезными вопросами. Из документов следует, что Перовский, вернувшись вместе с Далем из поездки в Ново-Александровское укрепление, узнал, что императорским указом от 5 июля 1834 г. ему предписано прибыть в Санкт- Петербург[20 ГАОО, ф. 6, оп. 6, № 10986.]. Он отправился в столицу в начале зимы, поручив выполнение своих обязанностей помощникам. Управление военными и пограничными делами переходило к начальнику штаба отдельного Оренбургского корпуса - полковнику генерального штаба Рокасовскому, управлять гражданскими делами должен был гражданский губернатор Жуковский, а В.И. Далю было дано чрезвычайно ответственное задание - составить годовой отчет по управлению краем.
Перовский подписал 4 декабря следующее распоряжение: “Состоящему при мне по особым поручениям коллежскому асессору Далю. Покорно прошу Ваше высокоблагородие во время отсутствия моего заняться составлением отчета по управлению Оренбургским краем за 1834 г. Потребные для сего сведения будут доставлены к Вам секретарями канцелярии моей коллежским асессором Валовым и коллежским секретарем Лебедевым, коим приказано от меня исполнять неукоснительно все Ваши по сему предмету требования. В случае недостатка в канцелярии сведений, необходимых к составлению отчета, оные по предъявлению Вашему секретарем канцелярии должны быть истребованы, отколь следовать будет”[21 Там же, л. 16-16 об.].
Материалы архива показывают, насколько серьезной и трудоемкой была эта работа. Отчет составлялся как по гражданской, так и по военной части, содержал самые разнообразные сведения, в том числе о посеве и урожае хлеба, о состоянии “денежного капитала для пособия в продовольствии”, о падеже скота, о городовых расходах и доходах, о работах и расходах по устройству нового торгового пути от Верхнеуральска до Самары, о фабриках и заводах, о происшествиях (смертоубийствах, пожарах, наводнениях и т.п.), случившихся в Оренбургской губернии, об оспопрививании и т.д. Многие документы, касающиеся этих вопросов, имеют пометки, сделанные рукой Даля[22 ГАОО, ф. 6, оп. 5, № 1082.].
В качестве приложения к отчету были составлены подробные ведомости по всем вопросам, в том числе “Список о возвратившихся из азиатского плена российских людях в 1834 году”[23 ГАОО, ф. 6, оп. 6, № 10989/9, л. 79-82.]. В нем значатся 26 человек, похищенных в разное время, из которых одни “выбежали сами” из неволи, другие же были выручены различными способами.
Отчет был одобрен Перовским, а затем и правительством. Военному губернатору было выражено за него высочайшее благоволение, а Даль, как значится в его формулярном списке, был “г. генерал-адъютантом Перовским награжден 2000 рублями из сумм, в распоряжении его состоящих” [439].
Далю и позднее приходилось заниматься составлением отчетов по управлению краем, например, в 1837 г. на его имя поступали такие документы, как “записки” о действиях и распоряжениях управляющего Оренбургским казачьим войском, о ходе работ “по построению в Оренбурге в куртине первого полигона крепости каменной оборонительной казармы” и т.д.
В июне 1834 г. В.И. Даль - “по засвидетельствованию начальства об отлично усердной службе” - был пожалован орденом Св. Станислава 3-й степени, а несколько ранее произведен в надворные советники.
В этом же году произошло важное семейное событие - 11 июня родился первенец - сын, нареченный русско-восточным именем Лев-Арслан-Василий, крестным отцом мальчика стал В.А. Перовский.
Е.В. Даль писала впоследствии, что отец назвал старшего сына Львом в память своего любимого брата, погибшего в 1831 г. в Варшаве, Арслан по-татарски означает “лев”, а имя Василий было дано в честь крестного отца Перовского. Не совсем понятно, как это могло быть, ведь из более позднего послужного списка Даля следует, что его дети от первого брака, как и их мать, были лютеранами, да и сам Даль перешел в православие лишь к концу жизни.
Е.В. Даль отмечает, что на крестины Льва были приглашены пастор, священник и мулла, что тоже удивляет. Однако из шутливой записки Перовского к Далю, написанной 16 июня на летней даче военного губернатора (“кочевке”), следует, что, видимо, так и было. Читаем в ней: “Знайте вперед, что кормилиц и нянек приискивают не после, а прежде родов; спасибо вам за извещение о здоровье юной матери. Когда крестины? - Я буду в городе, кажется, около 20-го. Скажите, тогда же или после намерены вы вверить наследника вашего святому назиданию пастора Гольма? - как жаль, что малютка под таким скучным предзнаменованием вступает в христианскую религию. - Знаете ли вы, впрочем, что пастор Гольм намерен дать драпа и объехать свое стадо, не лучше ли обратиться к мулле?”[24 ИРЛИ.]
Далее Перовский упоминает о мосте, имея, по-видимому, в виду понтонный мост через Урал, к строительству которого имел отношение Даль [370, с. 91], и спрашивает о возможности приезда семьи Даля на “кочевку”: «Мне любопытно взглянуть на мост и пропеть с вами: “Возле речки, возле мосту, уж по мосту, мосту”. - Можно ли надеяться, что приедете к нам на кумыс? Я так пристрастился к кобыльему кислому молоку, что всех им потчеваю, не исключая и Льва-Василия Владимировича. А отчего он назван Львом?»
В 1834 г. В.И. Даль не оставлял как художественной, так и научной литературной деятельности. Так, в 1834 г. в петербургском журнале “Библиотека для чтения” была напечатана его “Сказка о воре и бурой корове”, а 13 марта он отправил в Дерпт этнографический очерк о башкирах[25 РНБ, отд. рук., ф. 862 (И.А. Шляпкин), № 142, л. 9.]. Извлечение из этого очерка, вышедшего в “Ежегоднике Дерптского университета” на немецком языке, в том же году было опубликовано в “Журнале министерства внутренних дел” под заглавием “Замечание о башкирцах” [20]. Продолжая знакомить российскую публику с малоизвестным Оренбургским краем, В.И. Даль послал Н.И. Гречу корреспонденцию “Скачка в Уральске”, которая была напечатана в газете “Северная пчела” 9-10 ноября 1834 г.
С 1835 г. в Оренбурге сложилась тревожная обстановка из-за усложнившихся отношений с неспокойными восточными соседями. Особую озабоченность по-прежнему вызывали хивинцы, которые создавали постоянную угрозу для торговых караванов, чем подрывали выгодные для России связи с Бухарским ханством и другими странами Востока. Работорговый промысел, процветавший в Хиве, также наносил немалый ущерб России, поскольку именно русские ценились наиболее высоко в качестве живого товара. Этим весьма прибыльным делом занимались туркмены и казахи на Каспийском море и в пограничных селениях Оренбургского края. Кроме того, Хива оказывала постоянный нажим на кочевавшие на соседних с ней землях, но находившиеся в российском подданстве казахские роды, их принуждали платить подати хивинскому хану.
Сами же казахи находились в состоянии постоянной междоусобицы, которую не могли пресечь султаны-правители, официально признанные, но не имевшие реальной власти, несмотря на все усилия не удавалось искоренить обычай “баранты”, служивший основой кровавых межродовых стычек. Дело усугублялось повышенным вниманием Англии к Средней Азии, что создавало для России серьезную внешнеполитическую угрозу. Этим и объясняется русская политика в отношении восточных соседей, которая стала более активной и жесткой в 30-е гг. XIX в.
Такую политику начал еще оренбургский военный губернатор П.П. Сухтелен, а затем последовательно проводил В.А. Перовский. Ее следствием стала, во-первых, закладка Ново-Александровского укрепления на северо-восточном побережье Каспийского моря, что должно было способствовать прекращению морских разбоев и похищения рыбаков, обеспечению безопасности караванных путей и наведению порядка в отношениях с Адаевским родом казахов, постоянно колебавшихся между Россией и Хивой.
Другая важная предпринятая мера - устройство Новой пограничной линии, протянувшейся по казахским степям от Орска почти на 500 верст до станицы Березниковской. Места для новых укреплений выбрала во время похода в 1834 г. экспедиция обер-квартирмейстера отдельного Оренбургского корпуса полковника А.А. Жемчужникова, а на следующий год по этой линии уже заложили четыре форта - Императорский, Наследника, Николаевский и Михайловский. Одновременно укреплялись добрососедские и дипломатические отношения с Бухарским ханством, в связи с чем, вслед за П.И. Демезоном, такое же неофициальное путешествие в Бухару совершил в 1835-1836 гг. И.В. Виткевич. В.И. Даль непосредственно участвовал в разработке и осуществлении внешнеполитических проектов В.А. Перовского. Это видно из архивных материалов - как официальных документов, так и личных заметок и писем.
Любопытные подробности о жизни Даля в это время можно найти в его записных книжках, которые находятся в рукописном отделе РГБ в Москве. Особый же интерес представляют его письма к сестре, Паулине Ивановне Шлейден, с которой он делился многими заботами. Эти письма хранятся в ИРЛИ в Санкт-Петербурге. В письме, датированном августом 1835 г., Даль сообщает сестре, что все лето он провел в седле, не уточняя, впрочем, деталей: речь шла о делах, связанных с устройством Новой линии и относившихся к разряду секретных. Более подробные сведения мы находим в его записной книжке за 1835-1840 гг.[26 РГБ, отд. рук., ф. 473, картон № 7.], здесь упоминаются две поездки: в мае и июне-июле.
Первая поездка описана в короткой заметке, озаглавленной “Прогулка в степь 1835, май” и начинается словами: “16-го в четвертом часу выступили в пестром и разнородном вооружении всех народов”[27 Там же, л. 1.]. В ней отражены дорожные впечатления, в частности, остановка у казахского хана, имевшего 17 жен, 4 сыновей и 35 дочерей. Возвращение в Оренбург датировано 25 мая.
Вторая поездка, названная в дневнике “Поход в степь II. Июнь 1835”, длилась целый месяц. Даль отмечает[28 Там же, л. 3 об-5 об.], что они выехали из Оренбурга 4 июня в 6 часов утра, 5 июня прибыли в Орскую крепость, побывали на Тоболе и вернулись домой 5 июля, пройдя за это время 1005 верст. Кроме заметок о походе, мы находим в записной книжке сочиненную Далем “Песню для уральцев на поход 1835 года на Тобол”[29 Там же, л. 6-6 об.], тексты уральских народных песен, а также наброски к художественным произведениям - рассказу “Подолянка” и повести “Бедовик”.
Уральский казак. Рисунок художника А.О. Орловского
Более основательно обстоятельства этого похода изложены в документах хранящегося в ГАОО дела “О перенесении части Оренбургской линии в Киргизскую степь”[30 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 4290.], начатого 24 марта. Этим же числом датировано и письмо только что вернувшегося из столицы Перовского Г.Ф. Генсу. В письме военный губернатор доводит до сведения председателя Пограничной комиссии содержание принятого Азиатским комитетом положения “по предмету сокращения оренбургской линии”, утвержденного царем 5 декабря 1834 г. Далее в архивном деле следует переписка о выделении из казны на эту операцию 250 тысяч рублей, из которых 50 тысяч были выданы в мае 1835 г., а остальные выплачивались по мере надобности.
Затем мы узнаем, что отрядом, выступившим в степь 4 июня, командовал сам Перовский. При нем находились чиновник особых поручений Даль, генерал-майор Циолковский, гвардии штабс-капитан Балкашин и линейного оренбургского батальона прапорщик Виткевич. Отряд состоял из 98 казаков и 50 башкирских всадников с офицерами[31 Там же, л. 26-26 об.].
Задачи и маршрут следования отряда описаны в письме Перовского, отправленном в Петербург 16 июля: “Желая лично осмотреть все пространство земли, присоединяемое к Оренбургскому краю перенесением некоторой части линии, я отправился из Оренбурга 5 июня и через два дня выступил из крепости Орской с конным отрядом в числе 150 человек. Прошел по всем местам, через которые предполагается новая линия, я обозрел, кроме того, часть течения Тобола и другим путем возвратился в крепость Орскую ровно через месяц, сделав всего по одометру 1100 верст. При осмотре новой линии я нашел, что оба крыла ее заняты согласно Высочайше утвержденному предположению, а именно: на правом крыле основаны укрепления Императора и Наследника, на левом Михайловское, а в промежутках их, считая к флангам, сделаны пять редутов и десять пикетов; на каждом из этих пунктов находятся войска и производится заселение; на будущий год укрепление новой линии будет приведено к окончанию”[32 Там же, л. 3.].
Как свидетельствует другое архивное дело[33 ГАОО, ф. 6, оп, 5, № 1076.], действия Перовского удостоились полного одобрения, выраженного в высочайшем рескрипте, о котором он оповестил 22 сентября всех “участников и сподвижников своих на поприще службы”.
Тот же путь по степи до Тобола прошла затем геологическая экспедиция под руководством Г.П. Гельмерсена. Она должна была исследовать те места, где геологи, сопровождавшие в 1834 г. топографов из отряда полковника А.А. Жемчужникова, обнаружили следы золота. Экспедиция отправилась в конце июля 1835 г. из Орска и вернулась в сентябре. В дневниковых записях Г.П. Гельмерсена [478] подробно описаны ее путь, результаты работы и приключения, пережитые ее участниками. Сам Гельмерсен возвратился больным и был вынужден оставаться в Оренбурге до мая 1839 г., где приводил в порядок данные метеорологических, барометрических и психометрических наблюдений, которые вел в Оренбургском крае с 1828 г.
Осенью 1835 г. началась подготовка к важной внешнеполитической акции, в которой В.И. Далю также пришлось принять самое непосредственное участие. Торговля русскими пленниками в Средней Азии, продолжавшаяся несмотря ни на какие меры оренбургской администрации, вынудила Перовского приступить к более решительным действиям - 25 сентября он обратился к управляющему Азиатским департаментом К.К. Родофиникину с большим письмом[34 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 4371.], где сообщал, что в Хиве и Бухаре живут до 3 тысяч русских, “которые на воровских происках киргизов (казахов) и трухменцев (туркмен) лишились свободы и в тяжком рабстве, недоедая и недосыпая, ждут искупления своего”. И далее сообщает: “С бухарским и хивинским правительствами нельзя пускаться ни в какие переговоры, нельзя иметь никаких сделок и условий, ибо все это остается без всякой пользы, только на бумаге”[35 Там же, л. 1.]. “Несообразность таковых взаимных отношений в политике Державы нашей и этих ничтожных владельцев, - говорится далее в письме, - должна поразить всякого, кто имел случай познакомиться с этим предметом”[36 Там же, л. 1-2.].
Перовский напоминает об обязанности русских властей “изыскать средства для вынуждения от ханов Хивы и Бухары поступков, более сообразных с нашими понятиями о человечестве и справедливости”, и добавляет, что “этого требуют невинные жертвы рабства и само достоинство нашей Державы”[37 Там же, л. 2.]. Поскольку политика ханов “состоит в том, чтобы обещать в случае нужды все с тем, чтобы не исполнять ничего”, то было бы правильнее “не ставить их на одну доску с европейскими державами, зная, что один только страх и необходимость могут вынудить от них поступки чести и справедливости, а потому и должно действовать с ними положительнее и решительнее”[38 Там же, л. 4 об.-5.]. В качестве первой меры предлагалось задержать на год-два всех среднеазиатских купцов, прибывших с караванами в Россию, и потребовать за каждого из них пять русских пленников. Экономический ущерб от этого, по мнению Перовского, не будет значительным, так как “Хива и Бухара без нашей юфти и без железа существовать не могут; этих двух потребностей не могут им доставить ни Китай, ни Персия, ни Индия, а следовательно, временное и вынужденное обстоятельствами затруднение в торговле в сущности не изменит взаимных торговых отношений”[39 Там же, л. 5-5 об.].
Черновик этого письма, как и другие документы последовавшей обширной переписки с правительством, испещрен поправками Перовского и Даля. Иногда текст полностью написан почерком Даля, можно полагать, что именно он занимался подготовкой документов и плана задержания хивинских купцов, который начал осуществляться в 1836 г.
Письмо В.А. Перовского к вице-канцлеру К.В. Нессельроде от 30 апреля 1840 г. Написано почерком В.И. Даля, правки В.А. Перовского
Приходится удивляться, что при столь напряженной службе писательская активность В.И. Даля нисколько не уменьшилась. В столичных изданиях регулярно появлялись его сообщения об Оренбургском крае и неведомой европейскому читателю Средней Азии, одновременно продолжали выходить ставшие популярными сказки Казака Луганского; выходили из печати его литературно-критические статьи и работы научного содержания, под которыми стояла подпись “Доктор медицины Даль”.
В 1835 г. “Северная пчела” опубликовала корреспонденции Даля “Скачки в Уральске и Оренбурге” [27], “О бухарском хане” [25]; отзыв на только что вышедшие “Малороссийские повести” украинского писателя Г.Ф. Квитки-Основьяненко [26], о творчестве которого он писал и позднее. Сказки Даля “Бедный Кузя” и “О нужде, счастии и правде” [22] были опубликованы в “Библиотеке для чтения”, а “Иван Лапотный” [31] - в “Московском наблюдателе”. Отдельной книжкой вышла вторая часть “Былей и небылиц”, журнал “Сын отечества” поместил перевод с татарского легенды “Жизнь Джингиз-хана” [24].
Тогда же “Библиотека для чтения” напечатала статью В.И. Даля “О козьем пухе” [23], где рассматривается история оренбургского пуховязального промысла, а “Ежегодник Дерптского университета” - заметки о русском языке и лечебных свойствах кумыса [30].
С 1835 г. началось сотрудничество В.И. Даля в “Энциклопедическом лексиконе” А.А. Плюшара, задуманном как первое справочное издание для образованных русских читателей и единодушно поддержанном в ученых и писательских кругах. Статьи для словаря заказывались известным литераторам, специалистам в различных областях науки, техники, искусства. Главным редактором первых семи томов был Н.И. Греч. Всего в 1835-1841 гг. вышло 17 томов “Лексикона”, однако затем издание прекратилось, оставшись незавершенным.
В предисловии к первому тому “Лексикона” доктор медицины В.И. Даль назван в числе сотрудников и особо упомянут среди авторов статей по русской географии и статистике, “бывших в местах, ими описываемых”. Большая часть его многочисленных очерков касается толкования терминов, связанных с Оренбургским краем, и слов татарского и казахского происхождения (айда, айдар, айран, аксакал, аксюяк, арчак, баранта, биш-бармак и др.).
Отметим, что В.И. Даль проявил здесь не только хорошее знакомство с тюркскими языками, но и глубокое знание быта и обычаев казахов, полученное при повседневном общении с ними. Это видно и в замечательной повести “Бикей и Мавляна”, которую он в то время готовил к печати, и в статье “Баранта” [28] для “Лексикона” Плюшара.
О личной жизни В.И. Даля в этот период повествуют его письма к П.И. Шлейден. В письме, датированном 20 или 25 августа 1835 г. (дата неразборчива), он сообщает, во-первых, что дом, в котором семья жила до сих пор, продается, на днях придется переезжать, жена “хлопочет с банками, склянками, горшками и другим скарбом”. Во- вторых, из этого письма видно, что мать Даля, Юлия Христофоровна, перебирается из Дерпта в Астрахань, к дочери Александре; упоминаются покойный брат Карл (умер в 1828 г. от чахотки) и брат Павел, тоже больной чахоткой.
Даль мало надеялся на выздоровление Павла: “Климат, право, везде один; он может дать отсрочку на две недели больному, но не спасает никого. И в южной Франции люди живут не долее нашего, и все, которых туда посылают лечиться от таких болезней, не возвращаются. Это пустое”.
“Энциклопедический лексикон” А.А. Плюшара, титульный лист 7-го тома
Сыну Даля, Льву-Арслану, в это время уже исполнился год. Отец описывает малыша коротко, но ярко: “У сына моего глаза голубые, волосы - не знаю, какие будут, теперь русые. Он бегает сам и ломает все, что в руки попадается. Большой разбойник. Полон рот зубов”.
Кроме семейных и хозяйственных забот они обсуждают в письмах литературные дела Владимира Ивановича. Он жалуется на издателей, у которых залеживаются его рукописи, на петербургских приятелей, обещавших помочь и позабывших об этом. “Если бы я был там сам, - пишет он, - все бы пошло”. Делится Даль с сестрой и впечатлением от первого тома “Энциклопедического лексикона” Плюшара: “Если бы словарь наш издавался толковее, то было бы довольно работы; но опять беда (такая): у людей голова кругом ходит от миллиона, который выручили, и им некогда заниматься пустяками. Как-нибудь, авось и небось. Впрочем, первый том гораздо лучше, чем я надеялся. (Я за него боялся)”. Из письма видно также, что Даль начал посылать сестре свои работы для перевода на немецкий язык и публикации “где угодно”. В дальнейшем Паулина Ивановна систематически помещала статьи брата в газете “Петербургские ведомости”, издававшейся на немецком языке.
Следующее письмо датировано 7 октября 1835 г., через месяц с небольшим после предыдущего. Речь в нем опять идет о заботах по изданию посланных в Петербург сказок, работе над статьями для энциклопедического словаря Плюшара и о семейных делах. Даль вновь сетует на невозможность часто бывать в Петербурге, на занятость друзей, обещавших помочь в издательских хлопотах, на строгости цензуры. Он пишет: “Поверишь ли, что... цензура делает? Вымарала мне половину книжки, ни дай, ни вынеси! Запретила употреблять в сказке слово чудо - будто оно пригодно только для священных предметов; вымарала поговорки: видно ты в солдатах не бывал, руки не знаешь, не позволили князю Владимиру низко кланяться перед Полканом, словом, нельзя ни в каком уставе выразить тех придирок, которые цензура себе позволяет, а между тем, просить на них некому, да и пенять на них нельзя: обожжешься на молоке, будешь дуть и на воду”.
Даль сообщает о своих литературных занятиях и планах: “Теперь я занимаюсь приведением в порядок сведений о Средней Азии, показаний русских пленников и пр. и едва ли кончу все это прежде полугода”. О словаре Плюшара сообщает: “В первом томе, если увидишь его, найдешь статеек пять, маленьких, моей работы, во втором - не знаю, что будет; а посылал я всего, на четыре первые буквы, статей до 50. Впрочем, первый том выше лучше, чем можно было, по поспешности дела (ожидать). Во всяком случае, предприятие важное и достохвальное”.
Однако свое участие в этом предприятии Даль “до времени” приостановил из-за неясностей с оплатой и неопределенности с заказом статей: ему не сообщают, “какие статьи обрабатывают”, и он опасается, что “работа пропадет”.
Из письма мы узнаем, что жена Даля ждет второго ребенка, мать решила перебраться в Оренбург и сюда же планирует переехать из Астрахани семейство сестры Александры, но возникли некоторые осложнения с переводом ее мужа на службу к Перовскому, что очень доволен новым жильем. “Мы теперь на новой квартире: немножко потеснее, но хорошо и уютно. Здесь так трудно найти жилье, особенно семейное, что такой дом, как у нас теперь, клад. Мы не должны с ним расстаться, покуда пробудем здесь, разве что хозяин сам выгонит...”.
Интересны замечания Даля о жизни в Оренбурге, о местных привычках. Он упоминает о недавних скачках и описании их, подготовленном в “Северную пчелу”. Для передачи П.П. Шлейдену, мужу Паулины Ивановны, такому же заядлому охотнику, Даль сообщает: “На этой неделе поеду с Перовским на 5 дней в горы, на охоту, которая здесь так богата, - расскажи это П.П. - знаю, не поверят люди, если б об этом рассказывать: сотня зайцев на десять ружьев в одно поле, дело обыкновенное; привозили мы и по 150... Скажи также П.П., что вальдшнепов бьем мы также десятками”.
Особенно нравится ему простота отношений: “Есть ли у вас в Москве тонкое верблюжье сукно? Мы здесь ходим, изволите видеть, в черкесках, а они (шьются) всего лучше и дешевле из самоцветного верблюжьего сукна... Я теперь два года, (считайте), в Оренбурге и два или три раза надевал порядочное платье: за это Оренбург наш город золотой; ходи в чем хочешь: кто в шелку, кто в меху - никому нет нужды. Кажется, что до (войсковых это) не относится: те на вытяжку, как всюду. Но и сам Перовский ходит в казачьем мундире”.
Любопытны высказывания Даля по поводу отношения к наградам: “Ты упоминаешь о наградах моих, по службе - об этом я, кажется, не писал тебе ничего - скажу теперь вот что: два чина, которые здесь получил, следовали мне за выслужением срока. Это не награда; а получил я Станислава 3-й степени да теперь еще 200 руб. денег. Но замечу, что я, при нынешнем положении моем, упираюсь руками и ногами противу наград. Еще прошлою зимою, когда Перовский был в Петербурге, написал к нему особое письмо, которое заключил таким оборотом, что принудил его сделать, чего мне хотелось, т.е. не представлять меня к наградам. На это у меня были свои причины, а именно; он и так уже сделал для меня много, и я хочу отслужить несколько и не оставаться у него в долгу свыше сил моих; во-вторых, у меня завистников довольно, знают же меня еще мало, а я не позволю никому попрекать себя, чтобы я получал более, чем заслуживаю, более, чем люди, которые работают более меня. Это чувство для меня в такой степени нестерпимо, что мне без всякого сравнения гораздо легче переносить обратное положение дел, которое я испытал довольно резко у Ридигера, во время после Польской кампании. Но полно об этом, можно бы наговорить с три короба, да я не совсем охотно пускаюсь на этот предмет”.
В 1836 году, как и в предыдущем, служебная деятельность В.И. Даля была связана главным образом с внешними проблемами, которые должна была решать в это время оренбургская администрация. Повышенный интерес англичан к Средней Азии и их явное намерение завязать отношения с правителями Бухары и враждебной Хивы, усилить торговое и политическое влияние в регионе вызывали все большую настороженность русского правительства. Поэтому в Петербурге внимательно прислушивались к сообщениям В.А. Перовского о положении на Оренбургской пограничной линии, в казахской степи и среднеазиатских ханствах, которые оставались закрытыми для европейцев.
Эти известия были основаны прежде всего на рассказах купцов, регулярно прибывавших с торговыми караванами в российские города - на оренбургский Меновый двор, на Нижегородскую ярмарку, в Астрахань. Много важных сведений получали также от казахов, непосредственно общавшихся с южными соседями и посещавших Хиву и Бухару. Но особенно ценным источником информации были рассказы русских невольников в Средней Азии, которым удавалось тем или иным способом “выбежать из плена”.
В ГАОО сохранились многочисленные записи таких рассказов. Некоторые из них - потрясающие документы, повествующие о трагической судьбе простых людей - рыбаков, крестьян, казаков, мужчин и женщин, похищенных и увезенных на чужбину в рабство. В этих рассказах содержался и незаменимый востоковедческий материал, так как они давали представление о жизни среднеазиатских ханств, об их экономике, устройстве, народонаселении и т.д. Поэтому столь большое внимание уделял рассказам бывших пленников многолетний председатель Оренбургской пограничной комиссии Г.Ф. Гене (1787-1845), почерпнувший из них сведения, за которые, по словам В.И. Даля, “весь ученый и неученый мир должен сказать ему, неутомимому собирателю и исследователю, большое спасибо”[40 “Сев. пчела”. 1835. 19 января (№ 15).].
Даль, писавший, что благодаря Генсу, он “мог бы взяться отвечать на любой вопрос относительно нынешнего состояния Средней Азии”[41 Там же.], продолжил эту работу. Некоторые из записанных им рассказов бывших пленников (Якова Зиновьева, урядника Попова, Федора Грушина, Тихона Рязанова, Андрея Никитина, портупей-поручика Медяника) были опубликованы в столичных периодических изданиях и вызвали у читателей огромный интерес. Отмечалось, что они изложены так мастерски, как умел излагать только Даль. Известный востоковед П.С. Савельев так писал об этих статьях Даля:
И.В. Виткевич
“Для этнографии края они представляют драгоценные данные, каких напрасно будем искать у ученых путешественников, и заслуживали бы быть изданы”. Рассказы эти сейчас почти неизвестны, в собрание сочинений В.И. Даля попали из них очень немногие, а остальные можно найти только в малодоступных журналах и газетах того времени.
В 1836 г. В.И. Даль сделал запись, которая имела важное значение, - в ней подробно излагался рассказ И.В. Виткевича о его необычайно смелой поездке в Бухару, где он провел полтора месяца. В октябре 1835 г. Виткевичу было предписано отправиться в степь, чтобы “осматривая все глазом просвещенным и беспристрастным”, добиться - “личным внушением и советами” - мира между враждующимися казахскими родами и содействовать “упрочению спокойствия в самой орде и ограждению ее от смущений со стороны внешних врагов, завистников и ложных притворных доброжелателей”[42 Центр. Ист. архив, ф. 4, № 1231-а, л. 14-18.]. Речь идет о хивинцах, которые подстрекают подданных России казахов против русского правительства и “из видов корыстолюбия вовлекают их в несчастье”.
В том, что Виткевич с его знанием языка и местных обстоятельств с заданием справится, сомнения не было, ему предписывалось провести всю зиму в аулах вблизи реки Сыр-Дарьи, добравшись туда с попутным бухарским караваном, и освободить из плена казака Степанова с женой, которые были захвачены летом на линии. Наконец, он должен был обратить самое бдительное внимание на слухи о событиях в Средней Азии. В инструкции говорилось: “Бухарцы и хивинцы, несмотря на то что они пользуются чрезвычайными выгодами от торговли с Россией, без которой они не могут обойтись, умышляют всегда против нас зло, покупают и держат в неволе наших людей, возмущают киргизов (казахов) и всегда готовы внимать советам, для нас невыгодным. Советы такие легко могут им быть предлагаемы европейцами, начавшими посещать соседние нам области Средней Азии, и потому мы должны наблюдать тщательно сношения их”.
Некоторые обстоятельства заставили Виткевича несколько изменить планы, продолжить путь с тем же караваном, проникнуть далее и побывать даже в самой Бухаре, где, отказавшись сидеть взаперти, он сумел обеспечить себе достаточную свободу действий и получил интересные сведения о Бухаре, ее хозяйстве и системе управления, нравах и обычаях народа, а также о происках англичан в Средней Азии. Пробыв в столице ханства полтора месяца, Виткевич вернулся в Оренбург вместе с афганцем Хусейном-Али, посланником афганского эмира Дост-Мухаммеда.
Таким образом, во второй раз - после П.И. Демезона, посетившего Бухару двумя годами ранее, - сотруднику В.А. Перовского удалось лично познакомиться со страной, неведомой европейцам, и благополучно вернуться из опасной поездки. Отчет о ней (“Записка, составленная по рассказам оренбургского линейного батальона № 10 прапорщика Виткевича относительно пути его в Бухару и обратно”) был засекречен и впервые напечатан почти полтора столетия спустя - только в 1983 г. [443].
Составил “Записку” В.И. Даль, о чем свидетельствует заметка, сделанная по-немецки Г.П. Гельмерсеном на рукописи, которая хранится в ПФА РАН[43 ПФА РАН, ф. 56, on. 1, № 19, л. 1.]. Гельмерсен, упомянув, что сам был знаком с Виткевичем, указал, что рассказ о путешествии отважный прапорщик “продиктовал в Оренбурге своему другу Далю”. По возвращении Виткевич был вытребован в Петербург, а затем совершил поездку в Кабул с важным дипломатическим заданием, которое тоже успешно выполнил[44 ГАОО, ф. 6, оп. 7, № 738.].
Между тем обстановка в Оренбурге становилась все напряженнее. Продолжалась переписка с правительством по поводу проекта задерживать всех торгующих в России хивинских купцов, чтобы заставить Хиву вернуть русских пленников. Архивные документы, в том числе и написанные рукой В.И. Даля, показывают, что вначале Перовскому было разрешено задерживать праздношатающихся хивинцев, которые разъезжают по степи под предлогом мелочной торговли или, принимая на себя название мулл, восстанавливают казахов против России и “побуждают к уводу людей, которых передают невольниками в Хиву и другие соседние владения”[45 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 4371, л. 15 об.].
Однако на более решительные меры правительство долго не решалось, предлагая взамен усилить из государственного казначейства денежные средства на выкуп пленных. Как писал вице-канцлер К.В. Нессельроде: “Тогда бухарцы и хивинцы, движимые чувством интереса, сами станут мало-помалу привозить к нам наших пленных и мы успеем, если не всех, то по крайней мере часть их освободить из неволи, не причиняя тем ни малейшего расстройства торговле, безопасность и сохранение коей при всех наших действиях относительно народов Средней Азии есть первая и главнейшая цель, с которой должны сообразоваться все прочие”[46 Там же, л. 21-21 об.].
В ответ последовало гневное и убедительное письмо Перовского, подготовленное, видимо, Далем (его рукой написаны дата и адрес), где эта мера решительно отвергается, так как иначе “продажа русских русскому правительству обратилась бы в постоянный и доходный промысел”[47 Там же, л. 23 об.]. «Сейчас, - говорится в письме, - с помощью выкупа удается освободить в год лишь 2-5 человек, тогда как увозится в плен от 50 до 100. Уже складывается мнение, что “правительство не считает нужным или возможным принять меру против этого зла” и растет “ропот народный”. Действительно, ведь каждый русский, попавший в Хиву, лишается жизни или свободы, между тем как хивинец чванно и смело выступает по оренбургскому Меновому двору или по нижегородской ярмарке»[48 Там же, л. 23.].
Далее Перовский утверждает: “Дерзость и самонадеянность хивинцев будет возрастать по мере снисходительности с нашей стороны и жалкая, смешная, но крайне невыгодная уверенность их, что Россия без Хивы существовать не может, упрочиваясь более и более, будет руководить и управлять действием и поступками их еще в большей степени, чем ныне”. Поэтому, по его мнению, необходимо принять справедливые и решительные меры “для наказания дерзкого, строптивого и наглого образа мыслей и действий”, учитывая, что “здесь дело идет о сохранении достоинства Державы, о благе народном, о произведении в быту невежественного и изуверского правительства общеполезного перелома”[49 Там же, л. 29-29 об.].
Нессельроде возражал Перовскому, повторяя прежние доводы и напоминая, что при нынешнем положении дел в Европе резкое выступление против Хивы “было бы вовсе несообразно с нашими видами и лишь сделало бы политические обстоятельства еще сложнее и затруднительнее”[50 Там же, л. 32.]. В ответном обширном письме от 5 мая 1836 г. Перовский доказывает, что отношения с хивинцами и так уже обострились до предела, что “они того только не делают, чего сделать не в состоянии”, что “бездействие наше ободряет наглых проходимцев... на письменные сношения Хива не отвечает, смеется в глаза, посланным грозит смертью и рабством, а отвечает дерзко, грубо, заносчиво”. В результате казахи теряют уважение к России и среди них начинается смута, так что вскоре, может статься, “останется только действовать оружием, чего при нынешних обстоятельствах желать не должно”[51 Там же, л. 34-37.]. В подтверждение своих выводов Перовский ссылается на отправляемую им в Петербург подробную записку, которая “составлена из показаний прапорщика Виткевича, на слово коего можно положиться”.
В конце концов правительство признало убедительность доводов Перовского и 22 июня К.К. Родофиникин сообщал ему: “Государь Император вчера ввечеру собственноручно утвердить изволил постановление Азиатского комитета, разрешающее оренбургскому военному губернатору действовать на основании предложенного им плана... задержание хивинских купцов следует произвести не в каком-либо одном месте, а желательно одновременно по Оренбургской и Сибирской линиям, в Астрахани и на Мангышлаке”. Предписывалось непременно объявить, что “все сии строгости относятся токмо до одних хивинцев, и тем успокоить прочих азиатцев, ведущих с нами торговлю”[52 Там же, л. 38-39 об.].
Акция эта была проведена 20 августа. На оренбургском Меновом дворе задержали всех хивинских купцов, а их товары - примерно на пол миллиона - были опечатаны и взяты на хранение. В послании к хану Перовский объявил, что задержанным будет позволено уехать вместе с имуществом только после того, как справедливые требования России будут выполнены. Мотивируя принятие столь жестких мер, Перовский писал хану: “Хивинцы начинают распоряжаться в степи кайсацкой, как дома: собирают подати с киргизов и купцов наших, грабят и притесняют киргизов, устанавливают своих ханов в Орде. Между тем Хиве не может быть неизвестно, что кайсаки эти уже со времен Абулхаир-Хана, т.е. уже более ста лет подданные русского государя и, следовательно, расправе хивинского правительства не подлежат”[53 Там же, л. 55.]. “Ни один купец, ниже путник наш, - говорилось далее в этом послании, - не смеет показаться в Хиве, потому что, нарушая все народные права, хивинцы встречают гостей своих ножом, ядом или кандалами невольников. Между тем хивинские купцы доселе свободно разъезжали по всему Российскому государству, пользовались покровительством законов, словом, торговали, меняли, приезжали и уезжали по своей воле без малейшего от нас притеснения”[54 Там же, л. 63 об.].
В заключение Перовский требовал: “Верните всех русских пленников и дайте ханское слово вести себя впредь мирно и дружественно; не поощряйте грабежей и разбоев, не мешайтесь в управление кайсацкого народа, дайте подданным Императора Всероссийского те же права у вас, какие он дает у себя вашим - и старое забыто”.
В.И. Даль непосредственно разрабатывал план этой акции и составлял документы. Его рукой, например, написан текст распоряжений военного губернатора от 14 августа 1836 г., которые были отданы Пограничной комиссии, таможне, полицмейстеру, армейским и казачьим офицерам[55 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 4350.]. Как и другие, Даль был уверен в действенности принятых мер; согласно полученным сведениям, хивинский хан принял решение немедленно вернуть на родину русских пленников.
Тем временем В.А. Перовский готовился к командировке в Петербург, куда собирался отправиться вместе с В.И. Далем поздней осенью. В столице военный губернатор предполагал продвинуть некоторые свои как политические, так и научные проекты, связанные с изучением Оренбургского края. К последним относилось предложение отправить исследовательскую экспедицию к северо- восточным берегам Аральского моря. Этот проект Перовский намеревался обсудить в правительстве и в Академии наук. Занимал его и план создания “Музеума естественных произведений Оренбургского края”, что также требовало поддержки петербургских ученых.
Понимая важность изучения природы Оренбургского края, Перовский всячески содействовал научным изысканиям. В 1835 г. по его инициативе в Оренбурге начали проводить метеорологические наблюдения с помощью барометра и термометра, приборы он заказал в механических мастерских Казанского университета. Делать наблюдения было поручено Ф.К. Зану, польскому политическому ссыльному, который исполнял обязанности смотрителя музея Неплюевского военного училища. Страстный любитель природы, Зан занимался геологией и минералогией, собрал богатые коллекции горных пород и минералов, трав и насекомых, в этом отношении единомышленником ему был В.И. Даль.
В.И. Даль с поездкой в Петербург связывал и собственные, чисто литературные планы. Ему хотелось выяснить отношения со столичными издателями. Это касалось прежде всего О.И. Сенковского, редактора журнала “Библиотека для чтения”. Этот известный ученый-востоковед, занявшийся литературой и писавший под псевдонимом “барон Брамбеус”, снискал себе в области журналистики дурную славу. Как редактор, он допускал произвол по отношению к авторам и их текстам, что крайне возмущало Даля. Об этом он писал П.И. Шдейден 7 марта 1836 г., негодуя по поводу исправлений, которые Сенковский внес в “Сказку о Георгии Храбром и волке”: “Георгий Храбрый, сказка моя, напечатана в Библиотеке, но опять с такими исправлениями, что они меня вывели из терпения; я написал к Смирдину и требую, чтобы он отдал все рукописи мои и не печатал бы ничего моего в Библиотеке. Сенковский, этот подлый, самолюбивый и нахальный человек, который оседлал Смирдина и делает, что хочет”[56 ИРЛИ.]. В письме от 4 октября он опять вспоминает “барона Брамбеуса, который, чай, скоро будет подписываться Наполеон, Чингиз-хан и - Бог знает чем”[57 Там же.].
Свои чувства к Сенковскому Даль выразил в статье “Во всеуслышание”, адресованной А.С. Пушкину, который начал издавать новый журнал “Современник”: “Какой вольный казак словесного царства потерпит над собой и над самим художеством самовластие этого хивинского хана? И взгляните на все, что он писал, то есть сам писал, а не набрал на прокат у других: в науке положительной он, может быть, полезен; но в изящной словесности писатель безвкусный, приторный, неблагопристойный, развратный, а разврат всегда распространяется и прививается легче и скорее, чем сама добродетель. Вот почему хан этот опасен и вреден” [37, с. 479]. Впрочем, литературная работа Даля в 1836 г. шла весьма успешно: были напечатаны повесть “Бикей и Мавляна” и третья часть “Былей и небылиц”.
Несмотря на загруженность служебными делами, он, как видно из писем к сестре, закончил написанную по предложению В.А. Перовского “Памятную книжку для нижних чинов императорских казачьих войск”, которая содержала правила, регламентирующие службу и жизнь казаков.
В письме к сестре от 7 марта Даль сообщал: “Я написал, по поручению начальства, “Памятную книжку для казачьих войск”. Я очень любопытен, как это получилось и как ее примут. Это народная книжка, написанная простым языком, в которой излагаются все правила и обязанности казака”. А 4 июня он уже писал о ее выходе и о предложении написать такую же книжку для солдат: “Памятная книжка моя, о которой ты спрашиваешь, удостоилась полного Высочайшего одобрения и распространена во все казачьи войска; кроме того, поручено мне написать еще нечто подобное, более (простое) в виде... народного чтения для солдат. Это мне очень приятно; и это занятие, за которое я взялся бы охотно и с большим чувством самоуверенности; в этом роде я могу быть полезен”.
1836 г. ознаменовался для Даля радостным семейным событием: у него родился второй сын, названный Святославом. По этому поводу он писал сестре: «Имею честь поздравить: прибыл казак, 4-го марта в 8 часов утра. Такой же молодец, как и Ленька, который зовет его: “мой баць”; т.е. мой братец. Жена совсем здорова»[58 ИРЛИ.].
Сохранились и две записки В.А. Перовского, который откликнулся на рождение мальчика в свойственной ему шутливой манере. В первой значится: “Душевно рад и поздравляю; надеюсь, что вы и второму внушите те строгие правила, которыми отличается первый. - Между тем продумайте, как бы нам это радостное событие скрыть от пастора и окрестить новорожденного домашними средствами”[59 Там же.].
Во второй записке, носящей служебный характер, Перовский торопит Даля, который работает над служебным документом: “Если бы мне не было известно, что вы час спустя после рождения возлюбленного сына вашего (имени еще не знаю) ходили стрелять зайцев, то я бы не беспокоил вас о имеющейся у вас бумаге относительно калмыцких челнов; потому что рождение сына и даже дочери есть законная причина на прерывание на несколько дней занятий по службе; но по вышеупомянутой причине, кажется, могу, не рискуя показаться бесцеремонным, спросить у вас, готова ли та бумага”[60 Там же.].
В 1836 г. в Оренбурге поселилась мать Даля, Юлия Христофоровна. Женщина властная и резкая, она, видимо, не очень сдружилась с невесткой и порывалась уехать в Астрахань к дочери Александре. Настроение матери тревожило и огорчало Даля, тем более, что вопрос о переводе в Оренбург П.О. Кистера, мужа сестры, уже решился.
Своими переживаниями Даль делился с сестрой Паулиной Ивановной, 4 июня он писал ей: «Мы теперь на летней кочевке, в горах, живем (весело) в балаганах и кибитках; жена моя, маменька и дети в 30 верстах отсюда, у помещика адъютанта губернаторского Балкашина; вчера жена с детьми приехала ко мне, погостить; она раза четыре заболевала лихорадкой... но теперь здорова и в деревне очень поправилась. Дети тоже. Не знаю, нравится ли маменьке у нас, довольна ли она - кажется, не совсем; Бог знает, как это так сделалось - и я и жена все готовы для нее сделать, но, может быть, не умеем, делаем не ладно, не во время. Мне, признаюсь, кажется, будто она с самого начала не совсем полюбила жену мою, которая, право, любит ее всею душою, но, может быть, не умеет это показать. Как это странно и нехорошо на свете, что иногда добрые, хорошие, благомыслящие люди не могут сойтись без всякой вины и причины... “Мауляна” моя, хотя я три раза писал, чтобы ее отдали назад, но напечатана в “Библиотеке” и скоро выйдет...»[61 Там же.].
Как писала Е. Даль, покупка дома для увеличивающейся семьи свершилась случайно: “Он никогда не думал покупать себе дом, но какой-то отъезжающий до тех пор приставал к отцу, купи да купи у меня дом, что в самом деле купил”. Осенью Даль писал сестре: “Маменька теперь живет у нас немного привольнее, по крайней мере своя комнатка, отдельная, в стороне”. В новом доме нашлось помещение и для токарного станка, на котором он с увлечением работал, о чем рассказал позднее, в письме от 27 февраля 1838 г.: “В новый покой свой - большой, просторный - поставил я верстак и станок токарный, потому что сидячая жизнь меня убивает, а здоровье нужно не на один год или два, а если угодно еще пожить, то лет на десяток - другой. Поэтому я каждый день часа два работаю на станках своих до усталости и бываю здоровее и веселее”.
Кстати, вслед за Далем токарным делом увлекся и Перовский. Это видно из его записки: “Вчера я строгал до двух часов ночи и источил весь кленовый болванчик, пришлите мне другой, хоть березовый. - От работы болит поясница, зато вы удивитесь успехам”[62 Там же.].
Собираясь поздней осенью в столицу, В.И. Даль тревожился за жену, которая надолго оставалась с детьми, но одновременно радовался предстоящим встречам в Москве и Петербурге. Он писал Паулине Ивановне 4 ноября: “Я еду скоро в Питер и еду один, жена не решается покинуть ребятишек. Я еду с Перовским, по делам, иначе бы гораздо охотнее остался здесь, как быть! а несмотря на все уверения Юлии, думаю, что ей очень грустно будет здесь, а (матери) ее и вдвое того жаль. Как быть! Надобно стараться как можно скорее воротиться и я думаю, что в феврале, коли не раньше, непременно поспею назад. Рад я увидеться с вами, и с петербургскими друзьями, приятелями и родичами - и все жаль покидать месяца на три жену - не для себя, я не истоскуюсь. Да ей будет тошно: и дом, и хозяйство, и люди, и дети - а хозяина нет; хлопот и неприятностей куча!
Мне позволят приостановиться у вас на несколько дней...
Зато прогулявшись да воротившись - заживешь вдвое уютнее и веселее, как душа потянется на свой очаг. В гостях хорошо, дома лучше! Жена сделала при этом одно только условие: чтобы весной не держать ее ни под какими предлогами, а отпустить куда-нибудь в деревню. Ей летом так душно и скучно в городе, что мочи нет; в деревне каждый раз она молодеет душой и телом”.
В этом же письме В.И. Даль так пишет о своей жизни: “Подумаешь - я теперь в таком достатке, относительно житейского быта - что мне, право, по совести остается только изливать молитву свою чистою благодарностью, просьбы у меня нет, кроме: продли нынешнее наше положение. А между тем - сколько мелочных, суетных, пустых, но докучных хлопот, ни дня без досады! Как быть!”. Упомянув брата Павла, дела которого “не совсем хорошо, не совсем и худо”, и болезнь бабушки (вероятно, матери Юлии Христофоровны), он заключает: “Все горе да горе кругом - как не благословлять судьбы, пока у меня все так хорошо?”.
Поездка в столицу началась в декабре и продлилась всю зиму, 1837 год В.И. Даль встречал в Петербурге. Как и ожидалось, она оказалась для него очень интересной и полезной. Он повидался со старыми друзьями и родственниками по материнской линии, возобновил знакомства в писательской среде, установил личные деловые отношения с издателями.
Круг столичных литераторов принял Даля как признанного писателя, автора широкого известных произведений. Он активно включился в борьбу против “торгового” направления в журналистике, которое олицетворял редактор “Библиотеки для чтения” О.И. Сенковский, сошелся с близкими ему по взглядам В.Ф. Одоевским, А.А. Краевским, В.А. Соллогубом, А.П. Башуцким и др. Возглавлял эту группу литераторов А.С. Пушкин, с которым Даль встречался часто и дружески. Продолжились его старые знакомства с В.А. Жуковским и Н.И. Гречем.
Вероятно, В.И. Даль передал Пушкину для публикации в “Современнике” упоминавшуюся уже статью “Во всеуслышание”. Пушкин был для него высоким образцом не только в художественной литературе, но и в журналистике, которая, по мнению Даля, приходила в упадок из-за Сенковского, “вносившего в нее недобрый, враждебный и губительный дух”. Даль, критикуя Сенковского, излагает свой взгляд на журналистику и на роль журналиста и называет “Современник” Пушкина и “Московский наблюдатель” Погодина журналами “основанными, по духу и направлению своему, с достойной и благородной целью”, а чувство, испытываемое в обществе к Пушкину, должно, как он пишет, “воспламенить каждого из нас к благородному соревнованию на поприще полезного и изящного”.
Столичная жизнь дала В.И. Далю немало ярких впечатлений. Представление о том, чем жил Петербург в зимние месяцы 1837 г., можно составить, перелистав подшивки газет “Северная пчела” и “Литературные прибавления к Русскому инвалиду”. Сообщалось, что в Большом театре идут спектакли “Жизнь за царя” Глинки и “Севильский цирюльник” Россини, что из печати вышли третье издание “Евгения Онегина” А.С. Пушкина и вторая книга “Записок кавалерист-девицы” Надежды Дуровой. Привлекали внимание начавшиеся пробные поездки между Царским Селом и Павловском по первой в России железной дороге.
А затем последовало известие о горестном событии, потрясшем Петербург и всю Россию. «Сегодня, 29 января, - писала “Северная пчела”, - в 3-м часу по-полудни литература русская понесла невознаградимую потерю: Александр Сергеевич Пушкин, по кратковременных страданиях телесных, оставил юдольную сию обитель. Пораженные глубочайшей горестью, мы не будем многоречивы при сем сообщении: Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности, которые были ряд блистательнейших и полезнейших успехов в сочинении всех родов. Пушкин прожил 37 лет: весьма мало для человека обыкновенного, и чрезвычайно много в сравнении с тем, что совершил уже он в столь краткое время существования, хотя много, очень много могло бы еще ожидать от него признательное отечество».
Газета “Литературные прибавления к Русскому инвалиду” поместила в черной рамке знаменитый текст, составленный В.Ф. Одоевским: “Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!... Более о сем говорить не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! Наш поэт! Наша радость, наша народная слава!... Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина? К этой мысли нельзя привыкнуть!” (В этом же номере газеты было опубликовано очередное произведение В.И. Даля - украинская сказка “Ведьма”.)
Гибель Пушкина стала для Владимира Ивановича огромной личной трагедией. Узнав от Башуцкого о дуэли и ранении поэта, он сразу пришел к нему на квартиру. “Приблизился, - как писал он позднее, - к одру смерти и не отходил от него до конца страшных суток”. Воспоминания Даля о последних днях Пушкина потрясают своей глубиной и профессиональностью, их составил не только глубоко любящий друг, но и опытный врач, он поставил диагноз и объективно описал ход смертельного недуга.
Литературные связи В.И. Даля значительно укрепились во время его продолжительного пребывания в Петербурге вместе с В.А. Перовским зимой 1836-1837 гг. Важнее всего для него были встречи с А.С. Пушкиным, но их приятельские отношения были прерваны трагической кончиной поэта, при которой Далю довелось присутствовать.
К.К. Данзас вспоминает, что Даль до самой смерти Пушкина оставался в его доме вместе с другими друзьями Пушкина и отлучался только на несколько минут. Пушкин не был коротко знаком с Далем и говорил ему “вы”; в последние минуты начал говорить “ты” [374, Т. 2. С. 378].
В записках В.И. Даля, озаглавленных “Смерть А.С. Пушкина”, передано потрясение от потери великого человека, побратавшегося “уже не для здешнего мира”. Он восхищается мужеством Пушкина, который “заставил всех присутствующих сдружиться со смертью, так спокойно он ожидал ее, так твердо был уверен, что последний час его ударил” [Там же, с. 267].
Даль писал: «В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти, и не мог отбиться от трех слов из “Онегина”, трех страшных слов, которые неотвязчиво раздавались в ушах, в голове моей, - слова: “Ну, что ж? - убит!”.
О, сколько силы и красноречия в трех словах этих! Они стоят знаменитого шекспировского вопроса: “Быть или не быть”. Ужас невольно обдавал меня с головы до ног, - я сидел, не смея дохнуть, и думал: вот где надо изучать опытную мудрость, философию жизни, здесь, где душа рвется из тела, где живое, мыслящее совершает страшный переход в мертвое и безответное, чего не найдешь ни в толстых книгах, ни на кафедре!» [Там же, с. 268-269].
Очень точно (что подтверждается воспоминаниями других очевидцев смерти Пушкина) Даль воспроизводит все подробности этой страшной ночи. Поэтому его воспоминаниями широко пользовались биографы поэта, начиная с В.А. Жуковского, который 15 февраля 1837 г. писал С.Л. Пушкину о последних часах жизни его сына [Там же, с. 393-407].
В написанных около 1840 г. “Воспоминаниях о Пушкине” В.И. Даль упомянул о вещах поэта, которые он получил на память. “Мне достался, - пишет он, - от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл - не знаю почему - талисманом; досталась от В. А. Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб” [Там же, с. 263]. Позднее Даль рассказывал П.И. Бартеневу, что Пушкин заходил к нему за несколько дней до дуэли и, указав на этот сюртук, только что сшитый, назвал его “выползиной” (т.е. кожей, которую меняет змея), которую он сбросит не скоро [202, с. 270].
В.И. Даль заметил, что сюртук А.С. Пушкина был подарен им М.П. Погодину [280, с. 263]. Этот простреленный сюртук видел в 1856 г. у Даля И.И. Пущин, которому он говорил, что собирается принести его в дар Академии наук или Публичной библиотеке [375. Т. 1. С. 108]. Впоследствии эта реликвия оказалась утерянной [420].
Перстень же Пушкина, служивший ему талисманом и сохранившийся до наших дней, был талисманом и для Даля. Так, вернувшись из столицы в Оренбург, он писал 5 апреля 1837 г. В.Ф. Одоевскому, что при взгляде на перстень ему сразу хочется написать что-то “дельное”.
В разное время В.И. Даль обнародовал все, что ему было известно об А.С. Пушкине. Особый интерес представляют воспоминания об их встречах, в том числе о встрече в Оренбурге в 1833 г. и совместной поездке в Берды для беседы с казачкой Бунтовой, помнившей Пугачева. Даль писал: “Пусть бы всякий сносил в складчину все, что знает не только о Пушкине, но и о других замечательных мужах наших. У нас все родное теряется в молве и памяти, и внуки наши должны будут искать назидания в жизнеописаниях людей не русских, к своим же поневоле охладеют, потому что ознакомиться с ними не могут; свои будут для них чужими, чужие сделаются близкими. Хорошо ли это?” [374, т. 2, с. 264].
Однако личные переживания не отвлекали В.И. Даля от исполнения служебных обязанностей. Он помогал В.А. Перовскому в деловых хлопотах, это дало видимые результаты. Так, 20 февраля “Северная пчела” опубликовала указ Николая I, в котором говорилось: “Желая преподать способы к возвышению благосостояния пограничного города Оренбурга и усилить непосредственную торговлю жителей с Азией, признали мы за полезное... распространить на сей город облегчения гильдейских повинностей и подушной подати, предоставленные Астрахани нашим указом от 30 октября 1836 года”.
А 8 марта газета напечатала высочайший рескрипт на имя Перовского, в котором выражалось одобрение мерам, принятым “против туркмен и адаевцев, обитающих на восточных берегах Каспийского моря, близ Мангышлака, для наказания их за разбои и грабежи, произведенные ими в течение минувшего года на водах Каспийских и даже в самих устьях Волги и Урала”. Оренбургский военный губернатор получил “признательность за сей новый опыт неусыпной попечительности о сохранении, пользе и выгоде” вверенного ему края. Перовский получил поддержку своей политики в отношении Хивы. Как видно из еще не опубликованных писем В.И. Даля, в это время все были уверены, что задержание хивинских купцов принесет ожидаемые результаты - из Хивы будут возвращены все русские невольники, хан прекратит действия, враждебные России.
Решались и другие вопросы, связанные с управлением Оренбургским краем. Так, Перовский заключил договор с петербургским механиком Дж. Ишервудом об устройстве в Оренбурге водоподъемной паровой машины для обеспечения горожан водой из Урала. Задача казалась очень сложной, но уже через год водопровод был построен и начал действовать[63 ГАОО, ф. 6, оп. 5, № 11277.]. Г.П. Гельмерсен в книге, вышедшей в 1841 г. [488], писал о “водопроводе, который завел нынешний военный губернатор генерал-адъютант Перовский” [478].
Одновременно были заказаны паровые машины для мукомольного и лесопильного заведений, которые предполагалось открыть в Оренбурге, контракт предусматривал обучение “семи способных молодых казаков Оренбургского войска искусству установлять машины, знать употребление их и проч.”. Заметим, что это было отнюдь не рядовым событием - в январе 1836 г. “Северная пчела” писала: “В России с недавних времен заметно распространяется употребление паровых машин, но все эти машины строятся и управляются англичанами, которым мы платим очень дорого”. Поэтому подготовка отечественных специалистов была весьма насущной. Оренбург, таким образом, оказался в числе первых российских городов, где не только внедрялось замечательное техническое новшество, но и появились местные умелые механики.
Не менее успешно Перовский вел переговоры с Академией наук - прежде всего были согласованы и получили правительственную поддержку его планы организации научной экспедиции к северо-восточным берегам Аральского моря. Решили провести ее весной 1838 г., а приготовления начать сразу же. В Оренбурге подготовкой экспедиции должен был заняться В.И. Даль.
Другим серьезным научным предприятием, в котором ему предстояло играть главную роль, было устройство задуманного ранее Музеума естественных произведений Оренбургского края, т.е. естественно-научного краеведческого музея. Для осуществления этого проекта также требовалась поддержка Академии наук. В.А. Перовский обратился с просьбой о содействии к директору Зоологического музея академику Ф.Ф. Брандту. Они договорились о том, что обучаться набивать чучела будут присланы оренбургские “казачьи малолетки”. Взамен была обещана доставка образцов редких животных, обитавших в Оренбургском крае и зауральских степях. Здесь главная роль отводилась В.И. Далю, который вел переговоры с академиком.
Из писем Даля к Брандту, недавно обнаруженных в ПФА РАН, видно, что между ними установились тесные научные и дружеские связи. В.И. Даль, который еще в университетские годы особенно интересовался биологией и был страстным охотником, в ходе работы по организации музея, настолько усовершенствовал свои познания в зоологии, что стал считаться профессионалом в этой области.
Но вернемся к зиме 1837 г. Даль - чиновник особых поручений при военном губернаторе. Обоих очень волнует вопрос о маршруте предполагавшегося в мае путешествия по России наследника престола, будущего императора Александра II. Программа поездки, составленная его воспитателем В. А. Жуковским, предусматривала, что от Царского Села он проследует через Новгород, Тверь, Ярославль, Кострому, Вятку, Пермь, Екатеринбург до Тобольска, а затем вернется в Москву. В первоначальном варианте путешествия Оренбург не значился[64 ГАОО, ф. 6, оп. 5, № 11263, л. 3-5.]. Однако Перовский, заинтересованный в том, чтобы высокий гость посетил земли вверенного ему края, по-видимому, приложил немало сил для изменения маршрута. В марте он отправил В.И. Даля в Оренбург, поручив ему составление годового отчета, а сам оставался в столице до 4 мая. Как видно из архивных документов, 27 марта он уже знал, что цесаревич проследует через Оренбургский край в начале июня, и посылал подробнейшие распоряжения относительно организации его приема.
В.И. Даль трудился над годовым отчетом по управлению Оренбургским краем (этот отчет получил впоследствии особое одобрение), а город жил в напряженном ожидании, готовясь к торжественному событию. Для Даля оно тоже было радостным, так как среди лиц, сопровождавших наследника, был В.А. Жуковский, их старая дружба окрепла в часы, совместно проведенные у постели умирающего Пушкина.
В путевом дневнике Жуковского [292] 12 июня появилась запись: “Приезд в Оренбург, в три часа пополудни. Тотчас с Далем на берег. Роща за Уралом”. Дальше отмечено: “Вечер с Далем. Бал”. Из последующих кратких заметок Жуковского видно, что и в следующие два дня они много времени провели вместе. Отмечены “разговор с Далем”, пребывание “у Далевой жены”. Когда 15 июня гости покинули Оренбург, В.И. Даль провожал их до Уральска. Жуковский записал, что он ехал вместе с Перовским, его ближайшим другом, но сначала в тарантасе с Далем.
Во время поездки в Уральск в семье произошло большое несчастье - скончался маленький сын Святослав. Для всех, а особенно для Юлии Егоровны это было тяжелым ударом, 20 июля Даль писал сестре: “Четыре года сряду тешила судьба нас житейным и семейным счастьем и только изредка разве... суетные случаи напоминали нам истину древнего (изречения): нет счастья на земле! Вот и мое семейство познало горькую утрату, которой молодой и крайне чувствительной матери перенести тяжело; не велик человек, а дом теперь пуст! 18-го июня, в день маменькиного рождения, часу в 3-м ночи Святослав скончался. Я, по приказанию В.А., ездил за наследником в Уральск, воротился уже в тот же день, 18-го в полдень. Юля теперь спокойна и вынесла всю беду лучше, нежели я полагал”[65 ИРЛИ.].
Но долго предаваться печали ему не пришлось - в первых числах июля Даль вновь оказался в Уральске в связи с происшествием, которое произошло во время пребывания там наследника, - группа казаков пыталась подать ему жалобу на притеснения местных властей. После отъезда высокого гостя наказной атаман В.О. Покотилов оповестил Перовского об опасном брожении умов в казачьем войске. В разбирательстве этого дела участвовал и В.И. Даль. Виновные были наказаны, а зачинщики сосланы в Сибирь. Далем написан текст “Приказа генерал-адъютанта Перовского по Уральскому войску”, датированный 4 июля 1837 г.[66 “Рус. старина”. 1897. №11. Очерк VIII.]
В Уральске Даль - впервые после возвращения из Петербурга - смог основательно взяться за написание писем к столичным писателям и сестре. Эти письма чрезвычайно интересны, так как помогают понять, какой напряженной внутренней жизнью он жил в это время, успешно совмещая службу с писательством и работой натуралиста. Так, в письме А.А. Краевскому он сообщает, что написал “с пяток повестей и рассказов”, которые нужно лишь переписать начисто.
Сестре Паулине Даль рассказывает о своем горе, переосмысливает его. Он пишет 4 августа: “Давно, давно и очень давно, сестрица, не писал я тебе ни слова. Сперва почти некогда было, работал, сколько сил было над отчетом за прошлый год, который следовало кончить к приезду В.А., потом то, другое, третие, - дело затянулось, я заленился и когда, проводивши наследника в Уральск, воротился я домой в обед на маменькино рождение, то нашел Святлашу своего - на столе. Долго не верилось нам с женой в беду и горе. Вот, так были мы избалованы в четыре года нашего брака счастьем; особенно для нее, это было что-то новое, к чему она не привыкла. Меня уже не так легко удивить и сбить с толку - грусть и горе не гложет меня и не убивает через меру, а так, заставляет иногда только призадуматься на счет будущего и прошедшего и - предать дело воле Божией. Не миновать же того, чтобы умереть, ни нам, ни детям нашим; а коли оглянешься назад, поглядишь вперед, то видишь и тут и там одну только Вечность - то как-то совестно придавать муравьиному бытию своему такой вес и важность. Ничтожно и суетно привязываться к житейским заботам до такой степени, тогда как час, сутки, год и десять лет в сравнении с этою вечностью так же ничтожны, как один миг в жизни нашей. Коли Богу угодно сохранить и вырастить мне живого сына, то не стану плакать по мертвым.
Жена крепко порывалась куда-нибудь в деревню, ей летом в городе неимоверно скучно. Мне нельзя было ехать, и мы уже думали оставаться на все лето дома, как В.А.П. вдруг собрался и поехал, за делами, в Уральск, и мне велел ехать с собою. Поэтому я в тот же день отправил жену с Арсланом к Циолковскому в деревню, где они живут довольны и веселы уже около месяца, а мы сидим в Уральске, откуда, однако, скоро отправимся домой.
Тогда надобно опять засесть на полгодика, до весны, и поработать”[67 ИРЛИ.].
Даль здесь мало пишет о делах, которые привели его в Уральск, так как цель поездки была секретной. Зато он довольно обстоятельно рассказывает сестре о своей литературной работе. Опять упоминает “Памятную книжку для нижних чинов Императорских казачьих войск”, сообщает, что ему предложено написать такую же для солдат, только здесь уже должно быть не просто изложение правил службы, а занимательное чтение, которое будет развивать, просвещать, обучать не только военному делу, но и расширять кругозор, воспитывать патриотические чувства. Речь идет о будущей книге “Солдатские досуги”: «Посылаю тебе, при открывшемся случае, книжечку мою, которая наконец вышла. Кой-что выкинуто, но, спасибо, ничего не переменили. Она разослана во все казачьи войска. Теперь я приготовил: “Солдатские досуги”, книжка, которой выйдет, если Правительству будет угодно, несколько частей и которая назначена для солдатского чтения и заключает дельное и шуточное, забавное и поучительное, в коротких, перемежающихся между собою статьях. Не знаю, как она понравится».
Посвятив сестру в литературные планы, В.И. Даль завершает письмо словами: “Все это, и старания, и работа, и труды наши - все это так пусто; все пропадет как есть и, кажется, не стоило бы и начинать - но на что же дан человеку ум-разум и душа, если не на временное творение? Кто угодит на лучших современников своих, тот жил для всех веков и для потомства. А свыше сил своих никто не живет”.
В следующем письме, датированном 4 октября, он откликается на известие о гибели писателя-декабриста Александра Марлинского (А.А. Бестужева), убитого в стычке с горцами на мысе Адлер 7 июня 1837 г., высказывается о его прозе: “...сердце отстало от головы, если не силою чувств своих, то по крайней мере благородством. Между ним и Пушкиным, о котором ты поминаешь в то же время, в этом отношении была большая разница: этот грешил в свое время порывами молодости, легкомыслия и как бы на зло судьбе и людям, которые его огорчали и не понимали; тот готов был посягнуть на все. От этого они и не сошлись, и Пушкин его не жаловал...”
Как и в других письмах, он упоминает о переводах своих сказок и статей на немецкий язык, которые выполняла Паулина Ивановна. В этом письме, касаясь поговорок, которые нередко перекликаются в разных языках, он просит обратиться за помощью к зятю: “Петр Петрович знает много немецких поговорок, которые могут заменить русские”. Из этого же письма узнаем, что планировались переводы статьи Даля о построенном им мосте через Вислу, сказки о Чингиз-хане, заметки о русских пленниках в Хивинском ханстве. По этому поводу он пишет: «Сказка “Чингиз-хан” напечатана в “Сыне отечества” 1835, № 4; и она там с большими ошибками. Я пришлю ее списанную, вместе с описанием моста. Если поместишь в Немецкой Газете отрывок о невольниках наших в Хиве, то можешь сделать оговорку: “Молва говорит, что ныне правительство наше приняло меры для их освобождения, и если верить слухам, по- видимому достойным вероятия, то пленники наши будут вскоре возвращены в Россию...”». Есть здесь и сердитые замечания по поводу редакторских изменений, внесенных Сенковским в статью “О козьем пухе”, с которыми Даль не может согласиться.
Письма, написанные сестре летом и осенью 1837 г., пестрят жалобами на недостаток времени: «От самого приезда в Оренбург и по нынешний день, - писал Даль 20 июля, - право, как-то все делалось так спешно, густо и суматошно, что я еще не опомнился; зима прошла, весна прошла и лето проходит - а у меня не было еще свободного дня, где бы можно сесть и подумать и опамятоваться. Вот и теперь: пишу к тебе, а сам думаю о другом, передо мною лежит груда бумаг. То большое, то малое, а в голове так пусто и бестолково, что не “схаменешься”, как говорят на Украине».
“Много бы, кажись, в сутках времени, да при дележке не поровну на всех достается: кому делать нечего, у того досугу много, кому есть что делать, у того не хватает часу”, - таким, похожим на пословицу, высказыванием начинается письмо к сестре от 4 октября. Заканчивается оно примерно тем же: “Время у меня изорвано на клочки и я не могу приняться ни за что порядочное; чтобы написать что- нибудь... и потолковее, надобно месяц-другой не отрываться и не развлекаться. Поэтому... пишу повести, сказки, как письмо это, урывками и думая о другом. Запасов у меня наготовлено много; дай Бог, пожить еще на свете, нарадоваться благоденственным положением моим, которого лучше и счастливее желать было бы грешно, и со временем да помаленьку будем подвигаться вперед”.
Творческий подъем, который В.И. Даль испытал в то время, не покидал его и позднее. Сам он объяснял это особое состояние непрекращающимся воздействием на него А.С. Пушкина. Вернувшись из Петербурга, он писал В.Ф. Одоевскому: “Перстень Пушкина, который звал он - не знаю почему - талисманом, для меня теперь настоящий талисман. Вам я это могу сказать. Вы меня поймете: как гляну на него, так и пробежит по мне искорка с ног до головы, и хочется приняться за что-нибудь порядочное”.
Мысли его в это время были заняты произведением об уральских казаках. Он сообщал сестре, что собирается описать их жизнь, “нрав и быт совсем отдельные, особые, обычаи и отношения мало известные, но замечательные и достойные любопытства”. В цитированном выше письме к Одоевскому речь шла о том же: “У меня давно на уме уральский роман; быт и жизнь этого народа, казаков, цветиста, ярка, обильна незнакомыми картинами и жизнью-самородою; это заветный уголок, который должен быть свят каждому русскому”.
Этот роман так и остался в замысле, но его очерк “Уральский казак” [79], опубликованный в 1842 г. в сборнике “Наши, списанные с натуры русскими”, по праву считается одним из лучших его произведений. В.Г. Белинский писал в “Отечественных записках”, что этот мастерски написанный очерк читается, как повесть, имеющая все достоинства фактической достоверности, легко и приятно знакомящая русского читателя с одним из интереснейших явлений современной жизни его отечества[68 “Отеч. записки”. 1843, Т. 26. № 1. Отд. VI. С. 13.]. Именно в “Уральском казаке” проявилось умение Даля, по словам Белинского, “лицо типическое сделать представителем сословия, возвести его в идеал, не в пошлом и глупом значении этого слова, т.е. не в смысле украшения действительности, а в истинном его смысле - воспроизведения действительности во всей ее истинности”.
Теме казачества, чрезвычайно занимавшей В.И. Даля и в связи со служебными делами, была посвящена упоминавшаяся в письмах к сестре “Памятная книжка для нижних чинов Императорского казачьего войска” [38], которая была написана по предложению В.А. Перовского и вышла из печати летом 1837 г.
Оренбургский казак
В составленной самим Далем “Росписи напечатанным сочинением” по поводу этой небольшой книжечки сказано: “Правительство разослало в казачье войско, весьма некстати, общую памятную книжку (воинские правила, наставления и пр.) для всей армии; пошел ропот на солдатчину; я написал особую книжку и она принята, напечатана в Департаменте военных поселений и разослана во все казачьи войска”. Даль очень гордился этим сочинением. В письме к М.П. Погодину от 2 декабря 1840 г., перечисляя свои труды, он заметил, что это - “полезнейшее и, может быть, самое лучшее, что я написал”.
“Памятная книжка” вышла без указания имени Даля, но его авторство ни у кого не вызывало сомнения. Так, в “Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду” от 1 августа 1837 г. читаем: «Мы с величайшим удовольствием прочли присланную нам недавно из Оренбурга “Памятную книжку для Императорских казачьих войск”, писанную, как слышно, по поручению начальства одним из лучших наших литераторов, живущих в том краю. Простота и народность языка, коим объясняются в ней важнейшие нравственные и служебные обязанности казака как человека и русского воина, обличают талант высокий, постигший искусство говорить понятно русскому необразованному человеку».
В “Памятной книжке” обобщены традиционные воззрения казака на службу, присягу, долг перед отечеством, приведены сведения о казачьем войске, о правилах несения службы. В ней, в частности, сказано: “Помни, что дороже всего тебе отчизна твоя. Помни и то, что отчизна эта, или Отечество, не одна станция твоя, не один двор твой да изба, а вся земля русская, которую из конца в конец не проедешь на коне своем, хоть и самом ретивом, в пять, не то шесть лет”. На вопрос: “Что такое присяга?”, - следует ответ, - “Присяга дело великое, страшное, святое. Присяга есть клятва, обещание, которое возносится от уст человека прямо к Богу... Святее и ненарушимее присяги на этом свете нет ничего”.
Осенью 1837 г. В.И. Даль закончил повесть “Бедовик” (которая, как он признавался П.И. Шлейден, нравилась ему больше других), рассказы “Болгарка” и “Подолянка”, “Солдатские досуги” и начал писать повесть из казахской жизни “Майна”. «Заготовлено у меня, - писал Даль сестре, - также все для новой “Киргизской повести”, не так плачевной, как “Мауляна”, а более забавной - и смешная, шуточная, забавная сторона быта азиатского, кажется, будет новой».
Занимался В.И. Даль и литературно-критической работой: в 1837 г. были опубликованы две большие статьи о недавно вышедших сочинениях украинского писателя Г.Ф. Квитки-Основьяненко, которым он дал самую высокую оценку.
Внимание В.И. Даля по-прежнему привлекала модная тогда восточная тематика. К этому времени он уже свободно владел татарским языком, который начал изучать вскоре после приезда в Оренбург под руководством муллы Абдуллы, последний стал его близким другом. Оказывал ему помощь и знаток татарского и персидского языков, выпускник, а затем преподаватель Неплюевского военного училища, Мартиниан Иванович Иванов, служивший одновременно переводчиком при Оренбургской пограничной комиссии. Кстати, мало кому сейчас известно, что М.И. Иванов был автором “Татарской хрестоматии” и “Татарской грамматики”, которые были опубликованы в Казани в 1842 г. и сразу стали библиографическими редкостями.
Нет в биографической литературе о В.И. Дале упоминаний о том, что он занимался переводами с татарского языка, между тем, в 1835 г. он напечатал в журнале “Сын отечества” свой перевод татарской легенды “Жизнь Джингиз-хана”, а в 1837 г. в “Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду” вышел перевод ее продолжения - “Об Аксак-Тимуре”. В примечаниях к первому переводу Даль писал: “Кажется, перевод верен и близок: впрочем, подлинник во многих отношениях сбивчив и неясен, да притом и словаря татарского у нас в России нет вовсе. Я ссылаюсь во всем, что сделал, на муллу Абдуллу и на учителя татарского языка при Неплюевском военном училище г. Иванова, который со всегдашним радушием и готовностью нередко служил мне, так сказать, живым словарем” [24, с. 227].
В 1837-1838 гг. особый интерес оренбургской администрации вызывала недоступная европейцам Хива, отношения с которой все осложнялись. Сведения об этой практически неизвестной стране черпались главным образом из рассказов бывших русских пленников. В.И. Даль обработал и опубликовал ряд таких рассказов, которые, при всей их документальности, носят характер художественных очерков.
К этому же времени относится большая статья медицинского содержания, написанная в форме письма к В.Ф. Одоевскому и опубликованная в журнале “Современник”. Из нее видно, что и в оренбургский период жизни доктор медицины В.И. Даль не прекращал врачебной практики. Статья озаглавлена “Об омеопатии” [47] и посвящена защите гомеопатических методов лечения, горячим сторонником которых Даль стал, применяя их на практике и убеждаясь в их действенности.
Знакомясь с работой, которую Даль вел в 1837-1838 гг., нельзя не удивляться необыкновенному многообразию его творческих интересов и поразительной трудоспособности. В это время очень успешно шли и его научные дела, связанные прежде всего с организацией Музеума естественных произведений Оренбургского края и поиском интересных экспонатов для Зоологического музея Петербургской Академии наук. Уже в первом письме к Ф.Ф. Брандту, которое датировано сентябрем 1837 г.[69 ПФА РАН.], Даль сообщал, что отправил ему шкуру странного волка, убитого в Бирском уезде, которого “не могли принять ни за быка, осла, лошадь, или за волка” и пришли к выводу, что это “какой-то выродок, игра ветренной природы”. Кроме того, им выслано несколько экземпляров птиц, среди которых, по мнению Даля, были представители видов, неизвестных науке. С этого времени началась регулярная отправка посылок с шкурами редких животных и птиц, их оценили ученые и аккуратно фиксировали в протоколах Академии наук.
В переписке В.И. Даля и Ф.Ф. Брандта много внимания уделялось “казачьим малолеткам” - подросткам, обучавшимся в Петербурге набивке чучел у консерватора Зоологического музея Е.И. Шрадера. Двое из них (Иван Мелихов и Павел Волженцов) вернулись в Оренбург уже в 1838 г. и, поступив в полное распоряжение Даля, стали его помощниками по изготовлению экспонатов для оренбургского музея.
С организацией музея было связано и приглашение в Оренбург молодого дерптского ученого Александра Лемана, в 1837 г. сопровождавшего академика К.М. Бэра в экспедиции на Новую Землю. В.И. Даль знал его еще мальчиком в Дерпте и, несомненно, по его совету В.А. Перовский послал Леману приглашение в Оренбург, предложив заняться естественно-научным описанием Южного Урала и устройством Музея естественных произведений Оренбургского края.
В 1837-1838 гг. началось знакомство и установилась переписка В.И. Даля еще с одним академиком - знаменитым востоковедом Х.Д. Френом. В их письмах обсуждались вопросы, связанные с приобретением восточных монет и рукописей, которые должны были пополнить коллекции Академии наук. Так, в письме от 1 мая 1838 г. Даль сообщил, что ему удалось купить у бухарцев превосходный экземпляр чрезвычайно интересной рукописи хивинского историка XVII в. Абу-л-Гази Бахадур-хана “Родословная тюрок”. Эта ценная находка, переданная им в Академию наук, особо отмечалась в научной печати. Исследованием рукописи занялся крупный востоковед П.И. Демезон, служивший в Оренбурге до 1835 г.; позднее он издал текст этого сочинения вместе с французским переводом.
Среди дел, которыми В.И. Даль активно занимался в то время, была и подготовка к Аральской научной экспедиции, как следует из архивных документов[70 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 4632, л. 92 об.], он получил значительную сумму на строительство лодок для нее. 23 марта 1838 г. он сообщал академику Брандту, что у экспедиции “есть шанс” и “здесь все собрано в дорогу”. “Между прочим, - писал он, - я построил две большие лодки, которые следует одну за другой разобрать и транспортировать; они также должны быть взяты с собой. Каждая лодка имеет примерно 35 футов длины, 12 весел и парус. Короче, за приготовлениями дело не станет, если только хивинцы не устроят штуки и не задержат еще дольше пленных или дело затянут и отложат. Последнее, однако, невозможно; напротив, мы надеемся довольно твердо закончить все летом 1838 года”[71 ПФА РАН.].
Но эти предположения не оправдались, отношения с Хивой осложнились. Задержание купцов не привело к ожидаемому результату, так как хан, который поначалу был готов освободить всех пленных, стал медлить, изворачиваться и ограничился присылкой немногих, преимущественно стариков, а похищение людей с Каспийского моря и пограничной линии не прекратилось. Поэтому Аральская экспедиция была отложена на 1839 г.
Летом 1838 г. В.И. Даля постигло страшное горе - умерла его жена Юлия Егоровна. После рождения в феврале 1838 г. дочери, которую тоже назвали Юлией, она не переставала болеть и в конце июня скончалась.
В.И. Даль. Рисунок неизвестного художника
Из писем Даля сестре видно, что сначала ничто не предвещало беды. Он писал ей 27 февраля:
“Не забыть бы сказать, что у меня 22 февраля родилась дочь, кажется, будут звать ее Ольга и Софья. Первое имя от меня, второе от крестного отца. Жена здорова и весела; я продержал ее неделю в постели, а сегодня она встала. Ребенок тоже здоров”.
В этом письме есть лишь слабое предчувствие беды: Даль пишет, что боится какой бы то ни было перемены в своей жизни, так как “она, кажется, не может быть к лучшему, потому что все и так уже хорошо”. Но из следующего письма, написанного 9 июня[72 Там же.], почти накануне семейной трагедии, видно, что Юлия Егоровна болеет долго и тяжело. Болезнь ее, по словам Даля, загадочная, тяжкая. “Всякий день собираются у меня, - пишет он, - все четыре медика здешние и советуются; я не мог сам собою ни на что решиться. Вероятно, омеопатия пособила бы ей, как и помогла удивительным образом сестре, но у меня голова и сердце были не на месте, я ничего не мог делать, а притом еще и посторонние люди сбивали меня со всех сторон пересудами своими и я передал больную во власть и волю другим”.
Кончина жены, несмотря на ее долгую болезнь, все же была для Даля неожиданностью. Он тяжело переживал случившееся. Опорой для него стала мать, которая полностью взяла на себя заботу о двух осиротевших детях. Его поддерживало сочувствие окружающих, в том числе В.А. Перовского: “Не стану говорить вам, сколько тронуло меня горестное, хотя и не совсем неожиданное известие; я покойницу любил как сестру, а вас люблю как друга, и потому вдвойне чувствую вашу потерю. - Я думал бы, что вы сделали бы хорошо, если бы переехали теперь на житье сюда с Арсланом. Вам, ему и женщине при нем готова особая квартира; здесь были бы вы совершенно свободны и мне кажется, что во всех отношениях было бы вам лучше? - Душевно жалею, что в последнюю поездку мою не удалось мне еще раз ее видеть”[73 ИРЛИ.].
Слова поддержки приходили и от других сослуживцев, например из Москвы от недавно уволенного в отставку инженер-капитана Агапиева: “Я услышал здесь об ужасной потере, Вами испытанной, и спешу изъявить Вам мое душевное участие; лишившись сам многого, я знаю, что такое горе. Поэтому в какой бы час ни попалось Вам это письмо, примите его как следствие внутреннего моего влечения сочувствовать человеку, которого я уважаю за неизменное благородство правил и за честное, доброе сердце; а это везде и всегда редкость. Будьте здоровы, поберегите себя, это нужно Вашим детям”.
Письмо, написанное Далем П.И. Шлейден спустя два месяца[74 Там же.], проникнуто глубоким горем, но поражает мужественным и трезвым отношением к жизни. Он пишет, словно не о себе, рассматривая свое состояние как болезнь, против которой нет никаких лекарств, кроме времени и терпения. Из письма видно, что Даль принял приглашение Перовского и живет на “кочевке”, где так любила бывать жена, письмо без даты, в нем, в частности, говорится: “Тяжело, сестрица, и не знаю, как быть, как привыкать. Люди, у которых горе вырывается наружу, которые могут рассчитываться в подобных случаях наружными знаками отчаяния, у которых всякая беда бьет в кость и в ноги, - скоро отдыхают и забывают; тело изнемогает, временно, под бременем удара, душа рвется и бьется, и засыпает вместе с телом. Сон этот дарует новую крепость и силу, новые обстоятельства и отношения развлекают мысли и душу и горе забыто.
Не так бывает у людей, которые умеют заставить плоть, тело поработать вместо и на счет духа, у которых внешняя, наружная жизнь как-то всегда и при всех обстоятельствах довольна ровна и однообразна - здесь дух должен рассчитываться за духовное и ему подставы нет.
Знаю, что миллионам суждено испытать то же, что и мне; что миллионам определено нечто более тяжкое - верую в Творца и в посмертную жизнь, понимаю суетность, бренность, ничтожество каждодневной жизни, этого вековечного муравейника, переношу смиренно все и готов перенести еще более, не сломит меня никакое земное горе, не лишит меня - так я твердо уверен и надеюсь - рассудка; но если природа, Создатель, вложила в меня потребность, нераздельную с сущностью моею, и если лишает меня в то же время навсегда средства утолить потребность эту, любить, донельзя любить жену - тогда не могу не сознаться, что это выходит сказка о Тантале в лицах. Терпеть могу; сносить, молчать - но не могу дать ни покою, ни услады - не могу даже понудить себя к бесчувствию, равнодушию, к этой преждевременной смерти духа; первой потребности, без которой нет спокойствия ни одной минуты в течение целых суток - нет; болей, молись и жди - что будет, то будет.
Живу опять на кочевке, где так хорошо, так хорошо, что не расстался бы век - горы, леса - новый вид на каждых ста шагах - и все это упорно и насильственно напоминает мне только, как бы она радовалась всему этому и утешалась, а без нее и тут скучно, грустно насмерть.
Впрочем, я думаю, никто этого не видит; я по наружности тот же человек, что и был; немножко более прячусь от людей и то только иногда”. Действительно, из архивных документов и писем В.И. Даля к Ф.Ф. Брандту следует, что осенью 1838 г. он деятельно занимался делами Музеума и организовывал работу чучельников.
В конце 1838 г. произошло очень важное для В.И. Даля событие - 21 декабря Петербургская Академия наук избрала его членом- корреспондентом по естественному Отделению, тем самым он получил официальное признание как ученый-натуралист.
Из академических протоколов, хранящихся в ПФА РАН, видно, что кандидатуру В.И. Даля выдвинули академики Шмидт, Брандт и Бэр[75 ПФА РАН, ф. 1, оп. 1а, № 58, л. 129.]. В список для голосования по тому же Отделению были внесены и два иностранных ученых - Валентен из Бреслау и Гарлан из Нью-Йорка. В результате баллотировки наибольшее число голосов получил Даль: за него проголосовало 20 академиков из 21. Избранными были объявлены он и Гарлан, за которого было подано 18 голосов, один бюллетень оказался испорченным.
В.И. Даль высоко ценил это ученое звание и впоследствии с явной обидой заметил: “Академия наук сделала меня членом-корреспондентом... по естественным наукам, а во время соединения Академий меня, без ведома моего, перечислили во 2-е Отделение” (т.е. в Отделение языка и словесности). После того, как в 1863 г. В.И. Даль, уже признанный лингвист и этнограф, стал почетным членом Петербургской Академии наук, его первоначальное избрание в члены-корреспонденты в качестве ученого-натуралиста вообще забылось и лишь изредка упоминается биографами.
В 1838 г. В.И. Даль получил новый чин - коллежского советника. Кроме того, в 1839 г. “в награду за труды” ему было пожаловано 1000 десятин земли “в вечное и потомственное владение”[76 ГАОО, ф. 6, оп. 4, № 10172.]. Этой наградой он, однако, не воспользовался, продав позднее землю[77 ГАОО, ф. 18, оп. 2, №24.].
Зимой 1838-1839 гг. В.И. Даль опять был с В.А. Перовским в Петербурге. Но на этот раз, когда он еще не пришел в себя после смерти жены, поездка не доставила ему радости. Он писал перед тем сестре, что, если прикажут, он поедет, но “по своей воле не хочется, очень не хочется”. “Что я там буду делать? - объяснял он свое настроение. - Сотни новых лиц, огромное знакомство, которое всегда было мне в тягость, а теперь и подавно. Развеяться, кажется, не могу; надобно дать с год место покою и одиночеству, чтобы я переработал это сам, от себя и в себе, иначе не будет легче”[78 ИРЛ И. Отд. рук. 27.412/CXCVI6. Л. 10.].
Однако служебные дела потребовали от него как раз в это время особого напряжения сил. В эту поездку Перовский добился от правительства согласия отправить осенью 1839 г., несмотря на резкое ухудшение отношений с Хивой, научную экспедицию к Аральскому морю. Одновременно, убедившись в бесполезности дальнейших попыток мирным путем добиться от хивинского хана освобождения русских невольников и прекращения грабежей и разбоев, он решил, что настало время прибегнуть к оружию. В этом он также получил правительственную поддержку.
Учрежденный по представлению Перовского особый комитет, куда вошли также вице-канцлер К.В. Нессельроде и военный министр А.И. Чернышев, разработал общий план военного похода на Хиву, который 12 марта 1839 г. был утвержден Николаем I. В.И. Даль, подробно описавший позднее все обстоятельства этого похода в статье “Военное предприятие противу Хивы”, засвидетельствовал, что согласно этому плану предполагалось “в случае удачи предприятия сместить хана Хивы и заменить его надежным султаном кайсацким, упрочить по возможности порядок, освободить всех пленных, дать полную свободу торговле нашей” [Там же, с. 147]. Было решено ни в коем случае не откладывать поход далее весны 1840 года, подготовку к нему начать немедленно и содержать истинную цель предприятия в тайне, действуя под предлогом посылки одной только ученой экспедиции к Аральскому морю [Там же].
Кроме того, обсуждался еще один весьма важный вопрос - о необходимости перенести Ново-Александровское укрепление на новое, более удобное место на восточном берегу Каспийского моря. Для предварительного обследования побережья к оренбургскому военному губернатору был прикомандирован молодой, но опытный морской офицер капитан-лейтенант Л.Н. Бодиско. Таким образом, по возвращении из Петербурга весной 1839 г. В.И. Далю предстояло заниматься серьезными делами как научного, так и политического характера.
Душевное его состояние оставалось тяжелым, тем более, что, посетив проездом Москву, где жила его любимая сестра, он понял, что Паулина Ивановна неизлечимо больна и проживет недолго. В письмах он старался подбодрить ее и внушить надежду на успешное лечение, 12 июня он писал, что радуется силе ее духа, который она сумела сохранить несмотря на долгую болезнь, и добавляет: “Только имей терпение - хотел бы я сказать, но не должен, потому что, конечно, у тебя его больше, чем у меня и у многих других”[79 Там же.].
Из этого письма мы узнаем многое и о самом Дале. Он, как всегда подробно, рассказывает сестре о своей жизни, о матери, детях, о делах и планах. “У мамы, - пишет он, - все очень хорошо, по-другому я не могу сказать, смотрит за всем хозяйством, и за детьми и еще за массой гостей; так как с тех пор, как я вернулся из Петербурга, дом не бывает пустым, что мне, впрочем, очень приятно, так как это люди, с которыми я с удовольствием общаюсь”.
Здесь он имеет в виду приехавших в Оренбург моряка Л.Н. Бодиско, натуралиста А.И. Лемана, врача К. Розенбергера. Даль пишет: “Бодиско прибыл сюда двумя днями раньше меня; Штернберга я привез с собой, оба остановились у меня”. А вслед за ними для естественно-научного описания Оренбургского края и участия в устройстве Музеума прибыл натуралист А.И. Леман. Даль и его сестра знали его еще мальчиком в Дерпте, а теперь он стал знаменитым ученым. Дерптским другом был и К. Розенбергер. Даль пишет, что общение с ним его радует, а игра в шахматы, в которой Розенбергер большой мастер, очень развлекает.
Даль по-прежнему остро ощущает свою потерю и страдает от одиночества. Он пишет далее сестре: “Мои малыши здоровы; Арслан стоит как раз рядом и разговаривает со мной. Юлия, конечно, не говорит почти ничего, но понимает все, что входит в область ее понятий, очень живая и подвижная. Таким образом, все внешне идет своим чередом, но мне совсем не кажется, что я дома и прижился здесь в Оренбурге, как раньше, а будто я должен был бы снова найти, что нам не хватает. Но с этим, конечно, кончено; здесь нельзя сказать: ищите и найдете, стучите и откроется вам!”[80 ИРЛИ. Отд. рук. 27.412/CXCVI6. Л. 10.]
При всей своей сдержанности он жалуется и в письме к А.А. Краевскому: “Не могу привыкнуть к одинокой жизни своей и едва ли когда привыкну, забуду прошлое и помирюсь с настоящим”. И среди окружающих его людей, с которыми сблизился за годы совместной службы, В.И. Даль чувствует себя не очень уютно, о чем свидетельствует письмо В.А. Перовского от 10 июня 1839 г.[81 ИРЛИ. Отд. рук. 27.368/CXCVI6. Л. 8.], оно явно связано с какой-то конфликтной ситуацией. Чтобы понять, в чем дело, обратимся к мемуарам Е.В. Даль. Она рассказывает, что отец ее, овдовев, оказался завидным женихом, что породило немало интриг и сплетен в оренбургском обществе. Пишет она и о какой-то светской сплетне, оскорбительной для памяти Юлии Егоровны. В письме Перовского также говорится о сплетне, вот его текст: «10 июня 1839. С людьми, которыми я дорожу, не могут быть мне в тягость ни письменные, ни словесные объяснения, но я далеко предпочитаю последние; если бы, когда я спрашивал вас о причине вашей чрезмерной ко мне холодности, вы решились переговорить со мною откровенно, то вероятно (избегли) бы мы оба сего положения, для вас тягостного, для меня еще до сих пор загадочного, хотя теперь я уже начинаю видеть, что отвращение ваше к кочевке имеет непосредственную связь с отвращением собственно от меня. - С того времени, как начал я замечать холодное, принужденное и до крайности учтивое ваше со мною обращение, я часто сам себя допрашивал: чем, как и когда мог я произвесть такую в вас перемену? Совесть всегда отвечала, что дружеское мое к вам расположение с моей стороны никогда не было нарушено; чувства мои к вам оставались те же. Я по-прежнему отдавал полную справедливость и уму, и сердцу, и вашей душе; и так замечаемую в вас огорчительную для меня перемену оставалось приписать влиянию постигшего вас несчастия. Я жалел о вас, жалел, что с душою твердою и высокою, вы без борьбы дали себя раздавить злой судьбе. Но между тем как я о вас жалел, а обвинение не приходило мне на мысль, вы меня обвиняли. В чем? - Этого я и теперь еще ясно не вижу. В письме своем вы говорите: “вы может быть и сами не захотите отдать меня снова на общую потеху?” - “Все люди с жадностию кинулись воспользоваться беспомощным моим положением и проч. и все это могло случиться без всякой помехи - это больно”.
Из этого и из многих других слов вашего письма я должен заключить, что вы обвиняете меня в каком-то общем против вас заговоре, - я отдал вас на общую потеху, - я не помешал людям безжалостно терзать вас! - Любезный Даль! Я никогда ни письменно, ни словесно никогда не обманывал, а потому надеюсь, что вы поверите мне, когда я поклянусь вам честию, что мысль смеяться над вами или отдавать вас другим на посмеяние никогда меня не касалась; если же, по вашему мнению, я виновен в том, что не воспретил того другим, то на это отвечу вам, что в то время я никак не мог себе вообразить, чтобы сплетня глупой девчонки могла до такой степени сбить с толку умного человека. Вы и тогда, и после обращением своим имели всю возможность доказать нелепость ее вымысла. Если вы этого не сделали из презрения, то зачем же было все это принимать так к сердцу? Зачем до сих пор показывать столько огорчения? Я тогда же сказал вам, с какой точки смотрю на эту глупость. - Но отчего включили вы меня в общую опалу? Если и в этом помогли сплетни, то я бы, кажется, имел полное право не просить, а ожидать от вас, и не через год, а тотчас же, подробного объяснения. Оно бы убедило вас, что если я питаю к кому дружескую привязанность и искреннее уважение, то уж, конечно, этот человек не может быть смешным ни свету, ни мне.
Еще одно слово на последние слова вашего письма: если мне удалось сколько-нибудь сделать вам добра, то уверяю вас, что я не считаю вас в долгу, вы и мне и службе отплатили вполне и с избытком. Это достаточно ответит на вашу посредственность, бесполезность и проч. Вы довольно знаете, что вы мне нужны и что заменить мне вас некем. От души спасибо, вам за личную привязанность, — больно было бы думать, что вы при мне только по долгу: но что делать мне, когда вы тут же прибавляете, что вы и вперед не видите здесь себе никакой отрады, и что вам остается удалиться из Оренбурга куда бы то ни было? Следовать ли мне моему или вашему внушению? Я говорю с вами откровенно и от вас ожидаю того же.
После положительного вашего отзыва о кочевке я не должен вас приглашать сюда. - Приглашение было бы похоже на принуждение и потому не повторю его, хотя бы вы были для меня здесь совершенно необходимы; но почему бы не приехать хоть на несколько дней детям и матушке? Вы можете обещать ей, что приедете после и сдержать обещание, если мысли ваши сколько-нибудь изменятся. - Я для вас нарочито построил дом, объявил, что вас ожидаю, а потому прошу вас, если уж решительно ни вы, ни семейство ваше сюда быть не хотите, то скажите об этом одному мне, а других держите в неизвестности, без чего назначенное вам жилье могут пожелать занять люди, которых я не желаю. В. Перовский». По-видимому, эти уговоры достигли цели, так как 12 июня Даль пишет, что вскоре собирается с матерью и детьми на “кочевку” к Перовскому.
Между тем служебные, научные и литературные дела В.И. Даля весной и летом 1839 г. шли вполне успешно. Много внимания и времени он посвящал организации музея. Об этом свидетельствуют документы ГАОО и письма Даля к академику Брандту. Так, в записке, поданной им 4 апреля Перовскому[82 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 4623, л. 30.], приводится примерный расчет денежных средств “для занятия чучельников работой и вообще на устройство всего необходимого для основания местного собрания животных”. Полученная им под расписку требуемая сумма в 731 рубль предназначалась для отделки “рабочей комнаты для занятий чучельников”, ее отопления, освещения, устройства застекленных шкафов, а также для приобретения животных и выплаты чучельникам жалования и кормовых. Молодых людей часто посылали в экспедиции, откуда они привозили шкуры зверей и птиц.
В сентябре из Петербурга вернулись и два их товарища, которые получили более высокую квалификацию. Перовский распорядился: “Обучавшихся в Санкт-Петербурге у академика Брандта чучельному искусству малолетков Оренбургского казачьего войска Скорнякова и Лысова поручил я в непосредственное ведение состоящего при мне чиновника особых поручений коллежского советника Даля”[83 Там же, л. 40.]. Академику Брандту Даль сообщил, что после приезда им предложили в виде испытания изготовить чучела нескольких мелких птиц и что с заданием они справились прекрасно.
В.И. Даль продолжает посылать в Зоологический музей шкуры различных редких животных, а 25 мая пишет Ф.Ф. Брандту, что в Петербург отправлены живой верблюд и слон, которого бухарский эмир подарил царю[84 ПФА РАН, ф. 51, оп. 3, № 8, л. 73 об.].
В 1839 г. готовился к печати выполненный В.И. Далем перевод с немецкого первой части сочинения профессора Казанского университета Э.А. Эверсмана “Естественная история Оренбургского края”. В примечаниях, которыми Даль снабдил перевод, видно, насколько глубоко он изучил природу Оренбуржья и зауральских степей.
Результаты своих наблюдений Даль публиковал и в столичных изданиях. В том же году он поместил в “Санкт-Петербургских ведомостях” серию статей, в которых знакомил столичных читателей с далеким Оренбургским краем. Корреспонденция от 24 марта была посвящена знаменитым оренбургским буранам. “Вьюга или метель, - читаем в статье, - которую мы знаем больше или меньше по всей России, принимает в обширных степях наших совсем иной, своеродный вид и на востоке и юго-востоке известна собственно под именем бурана”. Даль замечает, что слово это принято от кочевых и полукочевых народов, а затем дает описание зимнего и летнего буранов [58], с ними он был знаком очень хорошо, так как зимы в то время отличались суровостью. Как писал несколько позже один из оренбургских старожилов, снега и бураны были настолько обильны и свирепы, что во время последних крепостные ворота запирались, в них впускали только приезжавших в город, но из города даже в слободу не выпускали. Обилие снегов было так значительно, что некоторые улицы были совершенно занесены, торчали только концы труб, и жители выходили через прорытые галереи. Как пример, приводится случай с В.И. Далем, который, возвращаясь ночью, заблудился вблизи дома, после долгих скитаний по непролазным сугробам лошадь отказалась везти его далее. Усадив кучера в сани, закутав его полами своей дохи, Владимир Иванович решил ждать рассвета, когда рассвело, то оказалось, что лошадь уперлась в дымовую трубу занесенной избенки.
Среди разнообразных дел, заполнявших жизнь Даля в 1839 г., были и совсем неожиданные, например хлопоты, связанные с меблировкой нового дома для военного губернатора[85 ГАОО, ф. 6, оп. 5, № 11508, л. 1-2.]. Даль излагает просьбу Перовского к министру внутренних дел “исходатайствовать у Государя Императора единовременную сумму, сколько сочтено будет нужным, для снабжения вновь отстроенного в Оренбурге казенного дома всем необходимым как относительно убранства и меблирования самих комнат, так и устройства прочего хозяйства”. Из других документов этого архивного дела следует, что необходимая сумма была отпущена и началась работа по оборудованию дома, продолжавшаяся до отъезда Перовского из Оренбурга зимой 1841 г., жить в новом доме ему довелось только во второй период правления краем, в 1851-1856 гг.
Для В.И. Даля 1839 год оказался весьма плодотворным и в литературном отношении. Из печати вышли повесть “Бедовик” [52], четвертая часть “Былей и небылиц” [53], рассказ “Подолянка” [62], несколько сказок и притч. Тема Хивы, злободневная для Оренбурга, отражена в опубликованных в разных изданиях записях рассказов русских пленников и статье “Новейшие известия о Хиве” [63].
Однако самые серьезные заботы, которые волновали оренбургскую администрацию летом 1839 г., были связаны с организацией научной экспедиции к Аральскому морю, намечавшейся на осень, а также готовившегося одновременно военного похода против Хивы (первоначально его планировали начать весной 1840 г.). Подготовка к научной экспедиции продолжалась, хотя военные приготовления шли уже полным ходом. Так, 26 августа В.И. Даль писал академику Брандту, что будет участвовать в экспедиции, которая отправится поздней осенью по первому снегу, а возвратится весной, и надеется пополнить новыми экземплярами коллекцию насекомых. В экспедицию к Аральскому морю должны были отправиться и чучельники, чтобы собирать материалы и изготавливать экспонаты для нового оренбургского музея.
По поводу экспедиции В.И. Даль вел переписку и с академиком К.М. Бэром, который тоже намеревался принять в ней участие и хотел убедиться, действительно ли “хотят совершить нечто дельное и прочное” и “получить ответ на вопросы, которые ученый мир уже давно поставил, но не мог разрешить из-за отсутствия основательного исследования на местах” [219, с. 31].
Летом 1839 г. в Оренбург прибыли известные путешественники Пл.А. Чихачев и Е.П. Ковалевский. Первый намеревался, присоединившись к Аральской экспедиции, проследовать затем в Центральную Азию. Горный инженер Е.П. Ковалевский возглавлял группу геологов, которые направлялись в Бухару, где по просьбе эмира собирались заняться поисками полезных ископаемых. Оба они находились с Далем в дружеских отношениях. Однако осенью научная экспедиция опять не состоялась. Как сообщал 12 сентября военный министр Перовскому, император повелел, “чтобы ученая экспедиция была отложена до окончания предпринимаемого в Хиву похода” [401, с. 134].
В.И. Даль, принимавший непосредственное участие во всем, что касалось “хивинских дел”, так впоследствии объяснял причину переноса военного похода с весны 1840 г. на более ранний срок: “Если бы отряд выступил из Оренбурга в самом начале тамошней весны, го пришел бы в безводные южные степи во время тамошнего знойного лета; а во-вторых, дальнейшая отсрочка повела бы за собою довольно значительные издержки” [77].
Напомним, что с весны 1839 г., после двух относительно спокойных лет, обострились отношения с Хивой, об этом свидетельствуют документы ГАОО, многие из них написаны рукой В.И. Даля. Например, архивное дело, озаглавленное “О неприязненных действиях хивинцев и распоряжениях правительства по этому случаю”[86 ГАОО, ф. 6, on. 1, № 4941.], содержит, множество сообщений из Уральска, Астрахани, с полуострова Мангышлак о повторяющихся случаях разбоя и похищения людей, о распоряжениях хивинского хана относительно пленения русских, о его угрозах разорить казахов Адаевского рода, населявших Мангышлак, если они не будут этому содействовать, и т.д.
Подробные рапорты Перовского о состоянии дел в степи, в том числе о мятежниках, отправлялись в Петербург военному министру и вице-канцлеру в мае-июне 1839 г., они написаны рукой Даля. Из них следовало, что расчет на то, что хивинский хан для освобождения задержанных купцов отпустит русских пленников, оказался несостоятельным. В.И. Даль писал впоследствии, что хан действовал “в надежде захватить гораздо больше русских, чем у нас содержалось хивинцев, и заставить разменять их” [77, с. 162]. Хан “не верил, по своим понятиям, искренности скромных требований наших, а как человек крайне ограниченного ума, безо всякого образования, который привык, сверх того, к безотчетному самовластию, и никогда никому не отдававший отчета в действиях своих, и теперь не мог решиться уступить очевидной необходимости. Советы у него собирались по ночам, десять раз решали выдать русских и через несколько дней, опять передумав, решали: попытаться еще раз обмануть русских новым льстивым письмом и обещаниями” [Там же].
Рукой Даля написан и черновик письма Перовского к Нессельроде от 14 ноября, в нем сообщалось, что хан собрал на южном склоне Устюрта отряды туркмен и хивинцев, а также о происках англичан в Средней Азии[87 Там же, л. 100.].
Кроме того, В.И. Даль занимался и конкретными делами, касавшимися подготовки похода, в том числе верблюжьим караваном, которым предполагалось заменить войсковые обозы. Впоследствии Даль писал, что “верблюдов требовалось, полагая на каждого ноши от 12 до 15 пудов, во всяком случае более 10 тысяч, количество, которое едва ли когда было в здешнем крае в сборе” [77, с. 149]. Думали, что если запрячь верблюда в арбу, то он поднимет тяжесть в пять раз большую, но поскольку верблюд “в здешнем крае в упряжь не употребляется, то выписана была для образца крымская арба с верблюдами и по ней сделано здесь несколько других; впоследствии, однако же, оказалось, что в песках, грязи и глубоком снегу без дороги верблюд в упряжь не годится” [Там же].
Хивинский поход, начавшийся 14 ноября 1839 г., завершился печально. Небывало суровая и снежная зима привела к массовой гибели верблюдов - основного транспортного средства при движении по степи, и, как писал Даль, по невозможности проникнуть далее, войска, перезимовав на Эмбе, возвратились весной 1840 г. в Оренбург [Там же, с. 163]. При этом от мороза, болезней, цинги погибли многие солдаты.
Неудача не заставила отменить планы. В письме Перовского хивинцам от 16 мая 1840 г., черновик которого написан Далем, говорилось: “Я готовлюсь снова в поход, надеясь, что не каждый год непроходимые снега будут спасать Хиву”[88 ГАОО, ф. 6, on. 1, № 4941, л. 115 об.]. Впрочем, необходимость в новом походе вскоре отпала: хивинский хан, убедившись в невыгодности военных осложнений с Россией, выполнил поставленные условия. В июле он обнародовал фирман, в котором “строго воспрещалось всем подвластным ему племенам, под опасением казни, производить на границах Империи хищничества и грабежи и держать в неволе подданных”[89 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 5026, л. 9.]. Все русские пленники были отпущены, причем, они, по словам Даля, получили на дорогу по золотому (4 рубля серебром), по мешку муки и по верблюду на каждых двух человек [Там же, с. 165].
Цель Хивинского похода была, таким образом, достигнута. Даль писал: “Самая удача предприятия могла поставить нас впоследствии в некоторое затруднение, что делать с Хивой завоеванной? Как быть, если хан бежит заблаговременно, а впоследствии найдет довольно приверженцев, чтобы снова утвердиться на престоле? Напротив того, нынешнее окончание дела нельзя не признать, по крайней мере, до времени вполне удовлетворительным” [Там же, с. 163].
Даль, выполняя свои служебные обязанности, вместе со всеми испытывал трудности зимнего похода. Среди архивных материалов есть множество написанных им записок о выдаче наград и подарков казахам - погонщикам верблюдов, отличившимся во время похода. Сам он получил в награду орден Св. Станислава 2-й степени с императорской короной.
Наряду с официальным отчетом о походе, его причинах и результатах, которые В.И. Даль привел в цитированной выше статье “Военное предприятие противу Хивы” [77], он оставил яркий документ об этих событиях, который по эмоциональности и стилю представляет собой художественное произведение - “Письма к друзьям из Хивинского похода” [150], опубликованное им в конце жизни.
Заметим, что о Хивинском походе 1839-1840 гг. вообще написано сравнительно мало, в основном это работы дореволюционного периода, а в более поздних исследованиях авторы ограничиваются лишь общей негативной оценкой похода как колонизаторской акции и почти не касаются фактической стороны дела. Заслуживают внимания и опубликованные ранее, но мало известные широкому кругу читателей воспоминания и письма других участников похода - В.А. Перовского [346], М.И. Иванова [271], Н.П. Иванина [272] и других.
Вернувшись из похода, В.И. Даль опять погрузился в служебные дела, касавшиеся прежде всего отношений со среднеазиатскими ханствами. Как видно из архивных материалов, он занимался перепиской Перовского по этому поводу и готовил его секретные донесения в Петербург.
В Хивинском походе. Крайний справа - В.И. Даль (по рисунку художника В.А. Штернберга, 1839 г.)
Поход русских войск в Хиву вызвал серьезное беспокойство у английского правительства, о чем вице-канцлер К.В. Нессельроде писал В.А. Перовскому 5 апреля 1840 г.: “Вашему превосходительству известно, что англичане и особенно главное правление их в Ост-Индии всегда с недоверием смотрели на всякие наши действия и меры относительно Средней Азии. Таким образом, и Хивинская экспедиция должна была обратить на себя внимание английского правительства, тем более, что она предпринята была вслед за экспедицией их в Афганистан”[90 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 2055, л. 1.]. Чтобы развеять появившиеся слухи, что “мы идем якобы в Афганистан”, Николай I лично объяснил английскому послу настоящие цели Хивинского похода. В Лондоне приняли это объяснение, но не скрывали, однако, что военная экспедиция русских “производит весьма вредное влияние на дела в Афганистане”; у англичан создалось впечатление, что Россия поддерживает свергнутого ими афганского правителя Дост-Мухаммеда, на сторону которого склонялся бухарский эмир. “Сие побудило, - продолжал Нессельроде, - английское министерство обратиться к великодушию Государя Императора с ходатайством о повелении дать знать бухарскому эмиру, что Россия не имеет никаких враждебных замыслов против Англии и находится с ней в дружественных отношениях”[91 Там же, л. 2.].
Нессельроде пишет далее, что поскольку наши войска вернулись, не дойдя до Хивы, откуда вступить в сношения с бухарским эмиром было бы “легко и весьма бы даже кстати”, то теперь следует найти иной путь. Ссылаясь на волю императора, он предлагает Перовскому повторно отправить в Бухару геологическую миссию капитана Ковалевского и поручить ему объяснить хану словесно, что единственная цель русской экспедиции - Хива, что испытав все меры убеждения, правительство оказалось вынуждено употребить силу оружия для наказания и усмирения хивинцев, чтобы обеспечить торговые пути с Бухарой и прочими азиатскими странами, что поход на Хиву не имеет ничего общего с экспедицией англичан в Афганистан, что Россия не принимала решительно никакого участия в политических переворотах, происшедших там в последнее время, что между Россией и Англией существуют мир и доброе согласие и что, следовательно, всякие слухи, несообразные с настоящими объяснениями, должны быть признаваемы несправедливыми[92 Там же, л. 2 об.-З.].
Резолюция Перовского от 22 апреля гласит: “Отвечать, что по настоящим нашим отношениям к Хиве я нахожу непреодолимые препятствия (объяснить их) к посылке с безопасностью в Бухару Ковалевского и всякого другого русского чиновника; а потому не признает ли г. Нессельроде полезным, чтобы я вступил с бухарским ханом в письменное сношение и объяснил ему все, что предполагалось поручить сказать чрез Ковалевского”[93 Там же, л. 1.].
Далем написан черновик ответного письма, датированного 23 апреля[94 Там же, л. 7-7 об.]. В соответствии с резолюцией Даль описывает непреодолимые препятствия, не позволяющие выполнить предложение Нессельроде: “При нынешних отношениях наших к Хиве я не вижу возможности отправить г. Ковалевского или вообще какого бы ни было русского без явной опасности в Бохару; бохарские караваны не могут миновать занимаемых постоянно хивинцами переправ на реке Сыре, да и не осмелятся обойти их, если бы была на то возможность, из опасения подвергнуть весь караван разграблению; поэтому посланный от нас чиновник не мог бы миновать рук хивинцев и участь его в таком случае была бы более, чем сомнительна. Полагая, что нет никакой нужды подвергать для этого кого-либо явной опасности, я, с другой стороны, думаю, что все сообщенное мне Вами, милостивый государь, может быть передано эмиру бухарскому на письме...”[95 Там же, л. 7-7 об.].
Рукой Даля написан и черновик письма Перовского к Нессельроде от 14 мая 1840 г., в котором приводятся некоторые сведения о пограничных делах. Наряду с сообщениями о судьбе торговых караванов, вышедших в Бухару из Оренбурга и Троицка, о волнениях в казахской степи, здесь есть существенное замечание: “Вообще, не должно ожидать ныне в степи большого спокойствия до окончания дел с Хивой; естественно, что кочевые племена, находящиеся между враждующими сторонами, будут более или менее участвовать во взаимной вражде этой до решительного переворота”[96 Там же, л. 17-18.].
Джеймс Аббот. Рисунок А.И. Лемана (1840 г.)
В другом письме, написанном почерком В.Й. Даля и датированном 20 мая, вице-канцлеру сообщается о бесчинствах казахов Адаевского рода (угоне скота у соседних племен, нападениях на казаков и рыбаков, сожжении судов, затертых льдом и т.д.) и успешном карательном походе против них[97 Там же, л. 19-20 об.].
Чрезвычайно любопытны архивные материалы, касающиеся английских агентов, действовавших в то время в Средней Азии. Один из них - Джеймс Аббот, капитан артиллерии Ост-Индской компании, прибыл в столицу Хивинского ханства из Герата в январе 1840 г. Как видно из его записок, опубликованных позднее [474], он старался убедить хана в том, что его страна, “первая по обширности своих владений, численности населения и мощи”, является - не в пример северному соседу Хивы - “естественным союзником мусульманских государств” [Там же, с. 93]. Собирая разведывательные данные о Хиве и действиях России в Средней Азии, Аббот переправлял их к своему начальству в Герат. Покинув Хиву, он по неясным причинам оказался 1 мая 1840 г. у русского Ново-Александровского укрепления на побережье Каспийского моря. Здесь он представился ханским поверенным в делах, передал Перовскому письмо от хана и пожелал быть отправленным в Петербург, естественно, встретили его весьма настороженно. По правительственному указанию ему разрешили приехать в столицу, но не в качестве хивинского посланника, а оттуда проследовать на родину.
Вслед за ним англичане послали в Хиву другого офицера - поручика Ричмонда Шекспира, который должен был, действуя решительнее, добиться дружбы с хивинцами и получить от них посреднические полномочия в переговорах с Россией, что послужило бы созданию плацдарма Англии в Средней Азии. Однако такого оборота дел хан опасался. Он решил искать мира с Россией, вернуть невольников и направить в Петербург для переговоров своего посла. Шекспиру осталось только присоединиться к посольству и ограничиться ролью представителя державы, дружественной России, который якобы спас ее подданных из плена, причем он распространил ложный слух, будто англичане уплатили за них выкуп, но это ему не удалось. Из Оренбурга Шекспира сразу отправили в Петербург, а оттуда в Англию.
Другие английские агенты - полковник Чарльз Стоддарт и капитан Артур Конолли - оказались не столь удачливыми, их поездка по Средней Азии кончилась трагически. Стоддарт, состоявший при английской миссии в Персии, прибыл для переговоров в Бухару, где был встречен крайне враждебно и, спасая жизнь, даже принял мусульманство. Конолли побывал в Коканде, где ему удалось избегнуть смертельной опасности, но в Бухаре в нем заподозрили хивинского лазутчика и арестовали. Вместе с ним задержали и Стоддарта, который по ходатайству русского правительства, казалось, был уже отпущен и готовился к отъезду с караваном, направлявшимся в Оренбург, но в 1842 г. их обоих после жестоких пыток публично казнили на площади Бухары перед ханским дворцом.
Мужеству английских офицеров, впрочем, отдал должное известный русский геолог, путешественник и писатель Е.П. Ковалевский. Он писал впоследствии о тяжкой участи, постигшей англичан в Средней Азии: “Все эти люди имели сведения друг о друге через туземцев; положение, общее всем им, заставляло принимать участие одного в судьбе другого; случалось даже, что вещи, отнятые туземцами у одного, выручались другим и служили ему грустным напоминанием прошедшего и зловещим знамением будущего. Впоследствии некоторые из этих людей сошлись, и двое из них только для того, чтобы умереть вместе под ножом убийц” [274, с. 89].
Мы располагаем интересными сведениями о пребывании в Оренбурге Дж. Аббота. Сохранилось письмо, которое В.А. Перовский написал В.И. Далю 22 мая 1840 г.: “Подумав еще о капитане Абботе, я решился его задержать здесь под арестом до получения о нем разрешения из Петербурга... Приезд Аббота в Нов. Алекс, совершенно походит на действия шпиона: первоначально едет он на Мангышлак, потом напрашивается в Нов. Алекс., выдавая себя за аккредитованное от Английского правительства к нашему лицо, и объявляя, что бумаг у него никаких нет; наконец показывал пачпорт (особым) образом поддельный В. Перовский”[98 ИРЛИ.].
В.А. Перовский не подверг англичанина даже домашнему аресту, а приставил к нему “в виде переводчика надежного офицера генерального штаба”. А чтобы Аббот не увидел возвращения наших войск из дальнего и трудного похода, Перовский предложил ему осмотреть Уральский край, столь любопытный и мало известный европейцам[99 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 2068, л. 1-4 об., 6-7 об.]. Капитан с величайшей благодарностью отправился с прикомандированным к нему офицером в Златоуст.
О недолгом пребывании Аббота в Оренбурге неизвестно ничего. Но среди тех, кого Перовский приставил к нему, несомненно были вернувшиеся из Хивинского похода В.И. Даль и А.И. Леман. Это подтверждают документы, которые удалось обнаружить в архивном фонде Лемана в Петербурге. Прежде всего привлекает внимание портрет Аббота, выполненный Леманом, который был прекрасным художникам. На рисунке, сделанном пером, изображен молодой офицер в мундире, форменной фуражке, с бородкой, сбоку подписано карандашом “Abbott”[100 ПФА РАН, ф. 56, on. 1, № 3; № 20, л. 11.].
В том же архивном фонде находятся три ранее неизвестных письма В.И. Даля к Леману. В одном из них, адресованном в Златоуст, говорится (перевод с немецкого): “Только что я услышал, дорогой Леман, что Вы в Златоусте. Завтра, в воскресенье, мы со Старбергом тоже будем там; подождите нас, Бога ради, и не предпринимайте в наше отсутствие ничего. Мы хотим вместе совершить все экскурсии на Таганай и т.д. Куда хотите, но только вместе! До свидания. Даль”[101 Там же, № 3, л. 1.].
Известно, что летом 1840 г., едва придя в себя после путешествия с войсками, Леман отправился в исследовательскую поездку по Южному Уралу. Из приведенного письма следует, что Даль оказался в тех же местах. Можно предположить, что Даль сопровождал англичанина в путешествии по Южному Уралу.
В архиве ГАОО имеется копия проекта письма В.А. Перовского хивинскому хану, датированная 25 июня 1840 г.: “...Хотя во исполнение повелений Его Императорского Величества правительство Хивинское неоднократно было извещаемо мною во всей подробности о справедливых требованиях России... требования сии доныне не приведены еще в исполнение...
Его Императорскому Величеству благоугодно было повелеть мне еще раз подтвердить Владельцу Хивинскому:
Во-первых, что присылка в Оренбург всех Русских, насильственно удерживаемых в неволе, должна предшествовать всяким переговорам и возобновлению всяких сношений...
Во-вторых, вместе с возвращением всех находящихся в Хиве русских невольников, Ханство Хивинское должно прекратить навсегда враждебные свои против России действия, не притеснять и не возмущать Кайсаков, более уже ста лет признающих над собою владычество России; не вмешиваться вовсе в их дела и не оказывать покровительства изменникам Кайсацким; не задерживать насильно и не грабить караваны, идущие как из Бухары в Россию, так и обратно; строго наблюдать, чтобы Хивинцы не покупали и не держали у себя Русских в неволе и наконец предоставить Русским торговцам в Хиве ту же свободу и ту же личную безопасность, какими в России пользуются подданные всех азиатских областей, находящихся с нами в мирных и торговых сношениях...
Когда все сие будет выполнено, тогда только будут прекращены приготовления к военным противу Хивы действиям, отпустятся задержанные в России купцы Хивинские с их товарами и торговые сношения возобновятся на прежних основах.
Итак, Владыке Хивинскому открывается еще возможность к примирению; но для сего он должен действовать искренне и не тратя времени в бесполезных для него ухищрениях. Если он вполне постигнет собственные выгоды, то он поспешит исполнить сии требования наши; если же он станет по-прежнему упорствовать в необдуманной вражде против России, то последствия сего упорства докажут ему, что всякое неблагонамеренное действие получает рано или поздно заслуженное наказание...”[102 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 5068, л. 24-27, 30.].
Хиванский поход, а также дипломатические переговоры и угрозы не сразу, но принесли ожидаемые результаты. Так, уже 17 августа 1840 г. комендант крепости Илецкая Защита сообщал: “Сейчас получил я из киргизской степи извещение, что бывший в плену корнет Айтов следует с пленными Русскими прямо к линии...”[103 Там же, л. 32-32 об.]. А 19 августа в Петербург Перовскому из Оренбургской Пограничной комиссии было отправлено письмо, в котором говорилось: “Возвратившийся из Хивы корнет Айтов объявляет, что освобожденные тамошним Владельцем Русские пленные, числом до 400 человек, при посланце Ахуне Атаджане Ибрагимове и англичанине Шекспире отправлены к Ново-Александровскому укреплению”[103 Там же, л. 32-32 об.].
Ссылаясь на рапорт коменданта этого укрепления, начальник штаба Рокасовский доносил 17 сентября военному губернатору, что “возвращенные из Хивы 416 наших пленников, в том числе несколько женщин и детей, 5 сентября отправлены из Ново-Александровска морем на трех вольнонаемных судах и прибыли в Гурьев 12-го числа”[104 Там же, л. 178-178 об.]. В архивном деле имеется список всех пленных с указанием места и времени пленения каждого из них, а также документы об освобождении задержанных хивинских купцов. Наконец, в письме Перовскому от К.В. Нессельроде от 10 сентября 1840 г. говорится, что действия хивинского хана, “решившего наконец исполнить одно из главных требований наших”, позволяют “тем более удовольствоваться сим событием, что он отстраняет необходимость возобновления ныне военной экспедиции против Хивы и, следовательно, избавляет воинство Российское от тех трудностей степного похода, которые оно со свойственным оному самоотвержением столь мужественно переносило в экспедиции прошлой зимы”[105 Там же, л. 127-128 об.].
С окончанием Хивинского похода наступил перелом и в личной жизни В.И. Даля. Он, наконец, оправился от тоски по безвременно ушедшей жене, хотя и сильно изменился. Е. Даль, его дочь от второго брака, писала позднее: “Смерть эта так подействовала на отца, что он точно переродился: из веселого, почти беспечного, вышел вечно вздыхающий, вечно задумчивый; с этой минуты я начинаю узнавать своего отца в каждом его слове - он сделался именно таким, каким я его впоследствии знала” [243, с. 144]. Понемногу он возвращался к нормальной жизни.
Летом 1840 г. В.И. Даль вступил во второй брак. Его женой стала выпускница петербургского Патриотического института Екатерина Львовна Соколова, дочь оренбургского помещика, героя Бородинского сражения, майора в отставке Л.В. Соколова (к тому времени покойного). Даль когда-то спас ему жизнь, сделав ему серьезную хирургическую операцию.
Судя по рассказу Е.В. Даль, тридцатишестилетний вдовец, считавшийся завидным женихом, колебался в выборе между одной из местных красавиц, обладавшей бархатным голосом, восторженной девицей, которую он прозвал “высокой поэзией”, и Е.Л. Соколовой, ее он называл “милой прозой”. Его колебания пресекла решительная Юлия Христофоровна. Она не обратила внимания на красавицу и, поставив, по словам внучки, “высокую поэзию” на ее высоту, сблизилась с “милой прозой”. Е. Даль пишет: “Мать моя вернулась раз очень задумчивой от Юлии Христофоровны и рано ушла спать. На другое утро приехала Юлия Христофоровна и, побеседовав с бабушкой наедине, позвала мать, и тут же при всех было ей передано предложение отца. Бабушка была в ужасном удовольствии. Отец был ее всегдашним любимцем и, конечно, не могло быть сомнения, что и покойный дедушка благословил бы эту свадьбу” [243, с. 147].
В оренбургском областном архиве хранится прошение, собственноручно написанное В.И. Далем 20 июня 1840 г.: “Коллежский советник Даль просит покорнейше о выдаче ему свидетельства в позволении сочетаться браком с девицею Катериной Львовной Соколовой, родившейся 2-го марта 1819-го года. Согласие матери на союз этот получено”[106 ГАОО, ф. 6, оп. 6, № 11665, л. 1.].
Свидетельство было выдано 22 июня 1840 г. заместителем находившегося в столице Перовского. Последний также прислал требуемый документ, подписанный им 29 июня[107 Там же, л. 4.]. Венчание состоялось 12 июля 1840 г. в церкви села Никольского, недалеко от поместья Соколовых Гнездовки.
Екатерина Львовна была, видимо, девушкой незаурядной, иначе не обратил бы на нее внимания в 1837 г. во время своего пребывания в Оренбурге В.А. Жуковский, который встретил ее в гостях у Юлии Егоровны Даль и сделал заметку в дневнике: “У Далевой жены. Соколова, выпускница Патриотического института” [376, с. 9]. Но лучшим подтверждением служит письмо В.А. Перовского от 1 июля 1840 г., присланное В.И. Далю вместе со свидетельством о дозволении вступить в брак: “Поспешаю препроводить вам требуемый вами вид; форму соблюдем после: нужно от вас прошение и согласие матери и самой невесты. - Я вполне одобряю и принятое вами намерение и выбор. - Намерение, потому что в ваши лета и с вашими правилами, вам невозможно было оставаться в Stato qua; выбор, потому что он хорош, или лучше сказать, это единственный выбор, который вы могли сделать не только в Оренбурге, но даже во всем околотке, т.е. в окружности -2 т. (тысяч) верст. - Все будущее говорит в вашу пользу, потому и не остается мне ничего более, как радоваться за вас. Я люблю вас и, вероятно, люблю более, чем вы предполагаете; вы не могли оставаться Гагештольцом и поступили согласно с законами природы, чести и общества, решившись взять себе жену и дать матушке вашей дочь, а вашим детям мать...”[108 ИРЛИ, отд. рук.. 27368/CXCVI6, л. 8.].
Еще два письма Перовского Далю, присланные из Петербурга в конце 1840 г., касаются наград, о которых военный губернатор хлопотал для своего подчиненного, проявлявшего к ним обычное равнодушие. Как видно из архивного дела “О награждении генералов, штаб и оберофицеров и нижних чинов за участие в Хивинской экспедиции в 1839-1840 гг.”[109 ГАОО, ф. 6, оп. 10, № 5141.], высокими наградами были отмечены многие военные. Что касается гражданских лиц, в том числе Даля, то для них вопрос решался особо и на это ушло немало времени.
Только 15 декабря Перовский смог сообщить Далю: “Государь Император по представлению моему об отличной службе Вашей в продолжение зимней экспедиции в Киргизскую степь 1839-1840 гг. Высочайше повелел причислить Вас к Министерству внутренних дел с оставлением для занятий при мне и пожаловал Вам орден Св. Станислава 2-й степени, императорской короной украшенный”[110 Там же, л. 196-196 об.].
Этому предшествовали разного рода осложнения, что, по-видимому, сердило Даля, так, 24 ноября Перовский писал ему из Петербурга: “Хотя мне весьма хорошо известна и степень вашего честолюбия, и какими равнодушными глазами вы смотрите на награды вообще, не менее того я полагаю, что без объяснения с моей стороны вам могло бы показаться странным не видеть себя в числе получивших награды за наш прошлогодний поход. Забыть о вас было бы мне непростительно, да и невозможно; мне напоминают о вас обе памяти: память головы и память сердца - благодарность; но мне не хотелось бы, чтобы вы могли приписать мне даже и замедление, от меня совершенно независимое; а потому скажу вам, что несмотря на все мои старания, мне до сих пор еще не удалось преодолеть встречаемые затруднения”[111 ИРЛИ, отд. рук., 27.368/CXCVI6, л. 8.].
В этом же письме Перовский проявляет заинтересованность в научной работе А.И. Лемана и в судьбе зоологических коллекций, собранных во время Хивинского похода для Музеума естественных произведений Оренбургского края. Эти же вопросы qh затрагивает и в следующем письме к Далю, датированном 22 декабря 1840 г. Он пишет: “Я получил ваше письмо от 10-го дек. Любезный Даль, мне и без него хорошо были известны ваши мысли на счет наград, но при бывшем на Оренбурге дожде я... желал чтобы и на вас упала благодатная капля; вышло иначе; делать нечего. К очередной награде я не представлял, потому что много не дадут, а малую толику могу я вам доставить по возвращении моем в Оренбург, никого не прося о том...
О музеуме переговорим и устроим по моем возвращении в Оренбург, которое, как кажется, могу с достоверностию предсказать к концу января”.
О том, чем занимался В.И. Даль в конце 1840 года и что волновало его тогда, можно судить по его переписке с М.П. Погодиным, который начинал издавать журнал “Москвитянин”. Направление нового журнала Далю показалось близким и он сразу стал активно сотрудничать в нем [274, с. 293].
В письме от 19 ноября Даль, посвящая Погодина в свои творческие планы, обещает, “если Перовский позволит”, прислать для публикации полное описание Хивинского похода [Там же, с. 293]. Видимо, обнародовать данные, считавшиеся секретными, не удалось и оно появилось в печати только в 1860 г. [77]. Здесь же Даль сообщает: “Заготовлено вчерне пять, шесть повестей; есть собрание русских народных сказок, песен, пословиц, притч и пр. и пр. Собрание, которое пополняется ежедневно и служит мне запасом ко всему” [274, с. 295]. Сетуя на недостаток времени для литературного творчества, Даль пишет 30 декабря: “У меня такая работа на руках, - казенная, - что никак не кончу прежде трех месяцев... и работа нужная, срочная, отчеты по управлению Краем” [Там же, с. 305]. Следовательно, пока Перовский находился в Петербурге, Даль занимался годовым отчетом.
Эта ответственная работа и писательские дела заставляли его вести замкнутую жизнь. “В последние три года, - пишет он в том же письме, - как это случается в служебных городах, переменилось в глазах наших почти все поколение здешнее; чтобы оставаться со старыми в коротких сношениях и вступать в таковые с новыми, необходимо навещать их всех с почтением, в воскресенье и по другим праздникам, чего я не терплю, ненавижу, никогда не делаю и потому, ограничившись знакомством трех, четырех домов, отбился вовсе от большого света”.
О крайней занятости говорится и в письме, датированном серединой января 1841: “Сию минуту жене кровь кинул и уложил ее - ребятишки вокруг меня шумят - между тем огромные кипы бумаг ждут на столе - и в то же время требуют меня в людскую, кучер заболел - а тут еще из канцелярии пришли за делом, да жена просит кинуть все и почитать ей что-нибудь” [274, с. 309]. Но все же Даль отправляет Погодину “несколько небольших статеек - что успел списать из готового”, и обещает прислать новые работы: “Вчерне есть три-четыре повести, но их необходимо отделать, а теперь невозможно” [Там же].
В следующем письме, тоже написанном в январе, он перечисляет посылаемые рукописи, среди них - “Записки Пекарского о Пугачеве”. Даль замечает: “Он, как правдивый современник, говорит просто и незамысловатую правду; кажется, стоит напечатать; они ходят здесь по рукам в рукописи, но довольно редки” [Там же, с. 310]. Рукопись была опубликована в “Москвитянине” в том же году [67] с примечанием Погодина: “Приносим усердную благодарность В.И. Далю за доставление этого нового драгоценного документа к истории Пугачевской, неизвестного Пушкину и заключающего любопытные подробности - писанного современником и действующим лицом”.
В числе статей, отправляемых в этот раз Погодину, Даль называет работу начальника Архангельского порта П.Ф. Кузьмищева “О сибирском и камчатском наречии, с приложением небольшого словаря” и просит ее напечатать: “Вещь отменно хорошая, благонамеренная, любопытная”. Кузьмищев тоже с увлечением собирал новые слова, В.И. Даль впоследствии не раз упоминал его как единомышленника по работе над составлением толкового словаря.
В письме от 4 марта 1841 г. содержится восторженный отклик Даля на первые книжки “Москвитянина”, которые он “прочитал вместе с женой”. Екатерину Львовну, видимо, тоже волновали литературные проблемы.
В этом же письме В.И. Даль сообщает об “ученых” четвергах, которые продолжаются всю зиму, а также обещает прислать через две недели повесть “Вакх Сидоров Чайкин” [85], которая, “если судить по неукротимому смеху жены”, получилась забавной, “Полтора слова о русском языке” [76] и “Осаду Герата” [73], но “скоро наш Перовский будет, - пишет Даль, - тогда, вероятно, опять немножко придется поработать и не знаю, много ли останется свободного времени” [274, с. 314]. Действительно, в следующем письме (4 июня 1841 г.) читаем: “Трудно мне обещать вам наверное, что еще пришлю; никак не могу располагать временем вперед, не от себя завишу”. Однако здесь же он обещает скоро прислать “повесть, которая уже переписана, киргизскую Майна” и добавляет: “Я читал ее на четвергах наших и, по общему мнению, она удалась лучше, чем другие повести мои” [Там же].
Даль сожалеет, что в Оренбурге многое считается секретным и замечает: “О, если бы можно было писать свободно, с истинно русским чувством и привязанностью ко всему хорошему о нашем крае и здешних обстоятельствах - но этого нельзя; тут наваришь, что век не расхлебаешь” [Там же, с. 316]. В связи с этим он подтверждает, что его художественные произведения написаны на основе личных наблюдений. “Все повести мои, - пишет он, - если угодно взглянуть на них, происходят в краях и странах, мне коротко известных, где я бывал, живал и сам все видел... Турция породила Кассандру и Болгарку; Польша - Подолянку; Оренбург - Мауляну и Майну; русские губернии - Вакха, Бедовика; Малороссия - Василия Граба; Южная или Новая Россия - Мичмана Поцелуева” [Там же, с. 317].
21 апреля 1841 г. родилась первая из трех дочерей В.И. Даля от второго брака - Мария. Увеличившаяся семья доставляла новые заботы, заставляла заботиться о материальном положении. Будущее Даля волновало и Перовского, который решил оставить свою должность. Архивное дело “О переводе коллежского советника Даля из Министерства внутренних дел в Департамент уделов и о награждении его чином статского советника”[112 ГАОО, ф. 6, оп. 18, № 154.] содержит бумаги, из которых видны трудности, с которыми пришлось столкнуться Далю. Поскольку занимаемая Далем должность, как выяснилось, не давала ему права на получение следующего чина, то Перовский выхлопотал ему перемещение в министерство внутренних дел, но 8 апреля Перовский писал министру Строганову: “Положение его от этого сделалось еще стеснительнее, потому что он по отчислении из моих чиновников особых поручений лишается присвоенного этому званию штатного жалования, а это при недостаточности его состояния крайне для него тягостно”[113 Там же, л. 1.]. Он же ходатайствовал о производстве Даля в чин статского советника, а в случае невозможности - о причислении его к чиновникам особых поручений по этому министерству “с назначением ему жалования от 2 до 3 тысяч рублей на ассигнации, которые по выше объясненным уважениям совершенно для него необходимы”[114 Там же, л. 1 об.], причем предполагалось, что Даль по-прежнему останется при Перовском.
Однако на это прошение последовал отказ и пришлось искать иной выход, тем более, что отставка Перовского становилась вполне реальной. Беспокойство В.И. Даля отразилось в его письме от 13 июля 1841 г. к А. Леману в Бухару, куда тот отправился с геологической экспедицией К.Ф. Бутенева. Даль писал по-немецки: “Сейчас нас всех, чиновников, занимает мысль, куда мы должны деться и где окажемся с женами и детьми, когда Перовский уедет, что произойдет наверняка скоро. Бог знает, куда судьба забросит каждого и где ему уготован кусок хлеба”[115 ПФА РАН, ф. 56, on. 1, № 31, л. 3.].
Выход нашелся с приездом в Оренбург брата военного губернатора - Л.В. Перовского, занимавшего пост товарища министра уделов. Он предложил В.И. Далю место чиновника особых поручений. Затем последовало письмо В.А. Перовского министру внутренних дел от 22 июля: “Г. товарищ министра уделов при свидании со мной лично изъявил желание на перемещение в ведение Департамента уделов служащего при мне коллежского советника Даля согласно с его о том просьбою. Так как коллежский советник Даль причислен по вверенному Вам министерству, то я счел нужным довести об этом до сведения Вашего сиятельства и покорнейше просить Вашего, милостивый государь, уведомления, не изволите ли находить каких-либо препятствий к перемещению чиновника Даля в ведомство Департамента уделов”[116 ГАОО, ф. 6, оп. 18, № 154, л. 4.].
Препятствий не оказалось, и В.И. Даль с семьей стал спешно готовиться к отъезду в столицу. Он выехал из Оренбурга в августе, получив от В.А. Перовского поручение, связанное с оренбургским училищем земледелия и лесоводства. Из предписания, датированного 4 августа, видно, что это поручение было дано лишь формально, так как возвращение Даля в Оренбург уже не ожидалось. Перовский писал: “Так как я не полагаю ограничить этим Ваше занятие в Петербурге, то сверх данных вам моих поручений имею в виду еще некоторые другие, потребующие долговременного там пребывания Вашего, то я прошу Вас, если бы Вы могли исполнить это до получения от меня последующих предложений, не выезжайте из Петербурга сюда обратно без особого моего на это разрешения”[117 Там же, л. 6.]. Л.А. Перовский в свою очередь сообщил, что Даль зачислен на новое место службы с 1 сентября 1841 г.[118 Там же, л. 8-8 об.]