Джеймс Мэдисон

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. –

М.: Издательская группа “Прогресс” – “Литера”, 1994. – С. 337–341.

Комментарии (О. Л. Степанова): Там же. С. 578.

Февраля 2, 1788 г.

К народу штата Нью-Йорк

Автор “Заметок о штате Виргиния”, которые мы цитировали в предшествовавшей статье, сопроводил это бесценное эссе проектом конституции штата, подготовленным с тем, чтобы представить конвенту, намечаемому на 1783 год, – проектом для учреждения конституции в нашем штате. Проект этот, как все, исходившее из-под сего пера, отличает образ мышления своеобычного, всеохватывающего и точного, и тем более заслуживает внимания, что равно обнаруживает горячую приверженность к республиканской форме правления и просвещенный взгляд на опасные наклонности, которых надобно остерегаться. Одна из предлагаемых им мер предосторожности, – на которую он, по-видимому, в конечном итоге полагается как на щит, способный оградить более слабую ветвь власти от вторжений со стороны более сильной, – изобретена, пожалуй, им самим, и, поскольку мера эта имеет непосредственное отношение к интересующему нас предмету, грешно на ней не остановиться. [c.337]

Его предложение таково: “Ежели любые две из трех ветвей правления совпадут во мнении – каждое в две трети голосов от общего числа, – что для внесения изменений в конституцию или исправления искажении необходим конвент, такой конвент должен быть созван”.

Единственным законным источником власти является народ, а потому только от народа должна исходить та конституционная хартия, согласно которой различные ветви правления облечены властью; и это вполне согласуется с республиканской теорией, диктующей обращаться к народу не только всякий раз, когда нужно расширить, урезать или преобразовать полномочия органов правления, но и когда одна из его ветвей станет покушаться на внесенные в конституцию полномочия другой. Сфера действия каждого ведомства отлично согласована в силу общности порученной им задачи, и ни одно из них не может притязать на исключительное и верховное право устанавливать границы для других. Как же иначе, если не обращаясь к народу, поручившему ему выполнение задачи и единственно способному растолковать ее подлинное значение и потребовать выполнения, – как же иначе предотвратить вторжения со стороны более сильного и исправить зло, причиненное более слабому?

Рассуждения эти, несомненно, обладают большой силой, и как не считать доказанным, что при некоторых великих и чрезвычайных событиях должно указывать народу и открывать ему конституционный путь к подобным решениям. Вместе с тем существуют неопровержимые возражения против того, чтобы, как было предложено, обращаться за решением к народу во всех случаях, когда требуется удержать то или иное ведомство в пределах, отведенных ему конституцией.

Прежде всего, такое решение не достигнет цели – не объединит двух помянутых ведомств против третьего. А если законодательная власть, обладающая множеством средств влиять на побуждения двух других, сумеет привлечь любое из этих ведомств или даже одну треть его членов на свою сторону, оставшееся ничего не выиграло бы и от защищающего его решения. Но я не задерживаюсь на этом возражении, поскольку оно затрагивает не сам принцип, а лишь побочное его следствие.

Во-вторых, обращение к народу вызывает возражение и по той причине, что в каждом подобном случае [c.338] неизбежно возникает мысль о недостатках в правлении, а частые обращения такого рода в значительной мере лишат правительство почтительного отношения, которое накладывает время на все сущее и без которого, пожалуй, мудрейшее и свободнейшее правительство не обретает необходимой устойчивости. Если справедливо, что все правительства опираются на мнения, то не менее справедливо, что сила мнения каждой отдельной личности и его влияние на ее поступки в немалой степени зависят от числа лиц, которые, она полагает, это мнение с ней разделяют. В одиночестве разум человека робок и осмотрителен, но становится тем тверже и увереннее, чем большее число лиц к нему присоединяются. А когда примеры, подкрепляющие ваше мнение, овеяны ореолом древности и к тому же многочисленны, сила их действия удваивается. Для народа философов это соображение можно не принимать во внимание. Тут, чтобы внушить уважение к законам, было бы достаточно голоса просвещенного разума. Но о народе философов, как и о династии королей-философов, которую так жаждал Платон, можно только мечтать. У всех же других народов даже мудрейшему правительству не приходится и думать о несбыточном благе – чтобы пристрастия общества были на его стороне.

Опасность нарушить общественное спокойствие чрезмерным возбуждением общественных страстей – еще одно и более серьезное возражение против того, чтобы часто выносить конституционные вопросы на суд всего народа. Несмотря на то что преобразование установленных форм правления увенчалось у нас успехом – и это делает великую честь добропорядочности и уму американского народа, – подобные опыты чересчур рискованны, дабы множить их без нужды. Не будем также забывать, что все ныне действующие конституции составлялись в дни опасности, сдерживавшей страсти, неприязненные к порядку и согласию; в разгар восторженной веры народа в своих исполненных патриотизма вождей, приглушающей обычную разноголосицу мнений по большим общенациональным вопросам; при всеобщем стремлении к новым и противоположным формам правления, вызванном всеобщим недовольством и возмущением старым правительством: и, наконец, в промежуток, пока дух партийной борьбы, связанный с необходимостью [c.339] перемен или исправлений злоупотреблений, не мог в это дело вмешиваться. В грядущих обстоятельствах, в которых нам, надо полагать, предстоит в основном действовать, нам вряд ли будет предоставлен равный заслон от опасностей, которые нас ожидают.

Но самое серьезное из всех возражений в том, что решения, которые, скорее всего, воспоследуют из подобных обращений, не приведут к установлению конституционного равновесия в правительстве. Мы уже видели, что республиканское правление страдает наклонностью расширять законодательную власть за счет других (см. статью 48. – Ред.). Следственно, к народу будут, как правило, взывать исполнительная и судебная. Но какое бы ведомство ни обращалось к народу, будет ли каждое из них пользоваться равными преимуществами на этом суде? Давайте рассмотрим различия в их положении. Число должностных лиц на службе исполнительной и судебной власти невелико, и народу известна лишь малая их часть. Чиновники судебного ведомства и по способу их назначения, равно как по самой природе и пожизненному сроку своей деятельности, очень далеки от народа и почти не знакомы с его предубеждениями. Носители же исполнительной власти вызывают обыкновенно чувство зависти, а принимаемые ими меры всегда подвергаются хуле и легко становятся непопулярными. Члены законодательного ведомства, напротив, обильны числом. Они широко рассредоточены и проживают среди народа. Их связи – родственные, дружеские, по знакомству – охватывают значительную часть в самых влиятельных слоях населения. Сама природа оказанного им доверия предопределяет личное влияние в народе и положение непосредственных и доверенных хранителей его прав и свобод. При этих преимуществах вряд ли можно рассчитывать, что противные стороны получат равный шанс на благоприятный исход.

Но законодатели не только смогут успешно защищать свое дело перед лицом народа. Они, вероятно, сами составят суд. То же влияние, которое послужило избранию их в законодательные органы, обеспечит им место в конвенте. Пусть не всем, но многим и, без сомнения, ведущим [c.340] фигурам, от которых в подобных собраниях все и зависит. Короче, в конвент войдут главным образом те, кто был, есть или рассчитывает стать членом того самого ведомства, которому предъявлено обвинение. И следственно, они же окажутся одной из тяжущихся сторон по вопросам, ожидающим их решения.

Правда, может случиться, что исполнительная и судебная власть обратятся к народу при обстоятельствах менее им враждебных. Скажем, узурпации со стороны законодателей могут произойти чересчур откровенно и чересчур внезапно, не успев принять маскирующую окраску. А возможно, сильная партия среди самих законодателей возьмет сторону других ветвей. Или исполнительная власть вдруг окажется в руках человека, пользующегося особым расположением народа. При таком положении вещей общественное решение может испытать меньше воздействия в пользу законодателей. И все же невозможно ожидать, чтобы вопрос был рассмотрен по справедливости. Так или иначе, но расследование неизбежно будет связано с духом, господствующим в уже составившихся партиях или в партиях, на которые разобьется публика по данному вопросу. Оно будет связано с людьми, пользующимися в данном обществе известностью и влиянием. Оно будет проводиться теми же самыми людьми, которые были участниками или противниками принятия тех мер, к которым относится их же решение. А посему людские страсти, а не разум будут судиями. Меж тем как только разум народа должен контролировать и регулировать действия правительства. Страсти же должны контролироваться и регулироваться правительством.

В предыдущей статье мы пришли к заключению, что одних заявлений, внесенных в конституцию, недостаточно, чтобы удержать ту или иную ветвь власти в отведенных ей пределах. Отсюда явствует, что обращения к народу не представляют собою уместную, тем паче действенную меру для достижения этой цели. Насколько же меры иного рода, предусмотренные в цитированном выше проекте, ей соответствуют, не входит в предмет моего рассмотрения. Отмечу лишь, что некоторые предложения безусловно могут считаться разумным политическим решением, а все вместе составлены с исключительным знанием дела и четкостью.

Публий [c.341]

КОММЕНТАРИИ

На авторство этой статьи претендовали как Гамильтон, так и Мздисон. Дж. Кук на основании, по его мнению, “самого надежного” свидетельства Гамильтона об авторстве “Федералиста”, в котором не было указаний на принадлежность этой статьи ему, закрепил ее за Мэдисоном. Бесспорно, однако, влияние Гамильтона, поскольку статью отличает такая решительность аргументации, которая среди авторов “Федералиста” была свойственна только ему.

Сказанное в статье 49 – одно из самых откровенных суждений, вводящих в мировидение Публия. Он, хотя и в изысканных выражениях, отверг, видимо, по общему мнению Гамильтона и Мэдисона, конституционное праздномыслие Т. Джефферсона. Публий нашел в высшей степени удобный повод для демонстрации достоинств новой конституции США, сравнив ее с той, которую избрал для своего родного штата великий американский просветитель. Наивности гениев эпохи Просвещения противопоставляются рассуждения в духе Платона о границах возможного в политической жизни.

Публий сказал категорическое нет прекраснодушным мечтам Т. Джефферсона касательно желательности обращения к народу, проведения по современной терминологии своего рода референдумов, влекущих частое изменение конституции. В статье 49 и тематически связанных с ней обосновывается положение о незыблемости законов. Это вошло в золотой фонд американской государственной мысли. Крупный государственный деятель США А. Линкольн в прославленной “лицейской речи” отточил логику 49-й статьи Публия:

“Пусть каждая американская мать вдохнет благоговение перед законами лепечущему младенцу, резвящемуся в ее объятьях, пусть ему учат в школах, семинариях и колледжах, пусть о нем напишут в букварях, прописях и альманахах, пусть его проповедуют с кафедр, провозглашают в залах законодателей, исполняют в судах. Коротко говоря – пусть оно станет политической религией народа, пусть стар и млад, богач и бедняк, серьезный и веселый, мужчина и женщина, говорящие на любом языке, любого цвета кожи, любого положения не устанут приносить жертвы на его алтарь”. Страстное суждение А. Линкольна приобретает еще большее звучание, если припомнить, что, когда составлялась конституция и писался “Федералист”, США не знали политических партий, а во времена Линкольна уже оформилась двухпартийная система, разумные адепты которой сходились на безусловном “благоговении” перед законом. O чем настоятельно напомнил Линкольн тем, кто стремился поставить интересы своей партии над законом. [c.578]

К тексту