Когда свет вернулся, он показался мне добрым, нежно-теплым, с мягчайшим бледно-голубым оттенком. Это был приветственный свет, естественный и мирный по своей природе. Он не являлся следствием чего-то — удара по голове, затрещины палкой, злого кулака — он просто был. Мне не хотелось открывать глаза, но я знал, что рано или поздно придется это сделать. Когда я поднял веки — медленно, с опаской — то увидел над собой безбрежные просторы летних небес. Одинокая птица, черная на солнечной лазури, безмолвно парила в вышине.

— Вот бы остаться здесь навсегда, — произнес чей-то голос.

Повернув голову — похоже, я лежал на спине — я встретился взглядом с парой дружелюбных глаз. Я сразу же узнал их. Они принадлежали моей подруге детства, Труди Меннен!

— Труди, — шепнул я, с трудом веря в происходящее, не смея пошевелиться, чтобы не нарушить очарование момента.

— Привет, Хендрик.

— Это мое настоящее имя?

— Да, конечно.

— А ты — настоящая Труди?

— Да. Ну, по крайней мере, во сне.

Я ощутил, как по коже бегут мурашки, и тут заметил, что мы оба раздеты.

— Значит, это очередной сон, — прошептал я.

— Во сне, который во сне, который во сне, Хендрик. Это шкатулка со сновидениями, и ты добрался до самого дна.

— Что со мной происходит?

— Ничего особенного. Ты лежишь без сознания в комнате Адельмы, но это, естественно, тоже сон. Все остальные отправились подавлять мятеж.

— А почему мне снишься ты?

— Не догадываешься?

Я медленно покачал головой.

— Здорово снова видеть тебя, Хендрик. Так здорово! Улыбнувшись, она осторожно обняла меня за шею и притянула мое лицо к своему. Мы поцеловались, и я почувствовал на ее губах вкус жареного цыпленка. Потом она отодвинулась.

— По-моему, я сейчас заплачу, — произнес я.

— Почему?

— Потому что люблю тебя, и мы здесь, вместе, под сияющим небом, обнаженные в теплых солнечных лучах. Я хочу сказать, что… сказать…

Слова застряли у меня в горле, в груди поднялось сдерживаемое рыдание.

— Все хорошо, Хендрик, все, правда, хорошо.

Я приподнялся на одном локте. Трава подо мной нагрелась, острые стебельки покалывали голую кожу. Наша одежда валялась кучей неподалеку.

— Нынешнее мгновение — за несколько секунд до того, как это произошло, — сказала Труди.

— Произошло что? Ах!

— Видишь, все началось именно здесь.

— И здесь же и закончится?

Труди перекатилась на бок и пристально посмотрела мне в глаза.

— Господи, нет! — ответила она. — Сон продолжается. Он никогда не закончится. У него нет конца, нет начала, нет середины. Он похож на реку, только без истока. Он течет вечно. Когда ты спишь, все твои поступки — шаги вглубь сна, а когда просыпаешься — шаги наружу. Он живет отдельно от тебя, Хендрик. Внутри ты или снаружи, он всегда продолжается. Он независим.

— Но как такое может быть? — мои глаза расширились от изумления.

— Это просто есть. Поверь, я знаю. Все, что тебе надо сейчас сделать — выйти из этого сна до того, как все начнется снова.

— Это важно?

— Мой дражайший Хендрик, это имеет огромное значение.

— И как же мне из него выйти?

— Закрой глаза и засыпай. Конечно, когда проснешься, ты обнаружишь отвратительную шишку и почувствуешь не менее отвратительную головную боль. Падая, ты ударился о подоконник, бедный мальчик.

— Есть ли еще что-нибудь, что нам нужно сказать друг другу?

— Ничего существенного.

— Труди, — сонно пробормотал я, — всё ли имеет предназначение, смысл?

— Ты говоришь совсем как старый несчастный профессор Бэнгс. Он во сне, в котором этот сон. Да, такая вот огромная шкатулка, полная сновидений!

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Смысл всего — иметь смысл. Обрести смысл.

— А теперь ты похожа на профессора Бэнгса! — я мягко усмехнулся.

— Вовсе нет. Он жаждет «открыть» предназначение и смысл всего. А это никуда не годится. Назначение и смысл надо дать. Вот зачем всё здесь.

— Труди…

— Жизнь не рождается с готовым смыслом, так же как цыплята не рождаются под соусом. Смысл, как и соус, надо приготовить. Но в обоих случая результат может оказаться восхитительным.

— Но Труди…

Она прижала палец к моим кубам:

— Тсс… Посмотри на небо, Хендрик. Разве оно не прекрасно?

Да, оно казалось прекрасным. Как в первый день творения, когда весь мир был новым, только что вышедшим из рук Создателя, напоенным ароматом цветов, и фруктов, и свежей земли. Я слышал легкое, равномерное дыхание Труди, похожее на шум далеких морских волн, ощущал близость ее обнаженного тела, почти обонял запах покрывавшего кожу пота.

Я чувствовал себя совершенно счастливым. Высвободив свою руку из руки Труди, я коснулся ее груди. Полные, упругие соски защекотали мою ладонь. Я скользнул ниже, по поднимающемуся и опадающему животу, мои пальцы добрались до секретных завитков волос, погладили и раздвинули губы влажной щели…

— М-м-м-м… как приятно, — пробормотала она. — А теперь спи.

Я закрыл глаза — и тут же пришел сон, непрошеный, точно порыв душистого вечернего ветерка в конце жаркого дня.

* * *

Труди не ошиблась: на правой стороне моего лба вздулась шишка, а голова раскалывалась. Я с трудом поднялся на ноги. В комнате царила непроглядная темень. Выглянув из окна, я увидел, что на улице тоже темно. Должно быть, наступил вечер. Сколько сейчас времени? Где все? О, моя голова!

— Только не впадай в заблуждение, что ты проснулся, — произнес дружелюбный голос совсем рядом.

— Кто это? Кто здесь? — прошептал я.

— Я, — ответил голос. — Вообще-то, технически выражаясь, здесь только ты. Но, так как ты по-прежнему спишь, значит, мы оба здесь.

— Где?

— Здесь.

— Где здесь?

— Во сне… или…?

— Где же еще, — печально осведомился я, — если не во сне?

— Ты расстался с Труди Меннен, и теперь ты со мной. Ты, конечно, спишь, но это не совсем один и тот же сон. Мы немного поболтаем о том и об этом, а потом ты проснешься.

— И где я окажусь?

— В комнате Адельмы, где ты по-прежнему лежишь без сознания. Твоя подруга Труди совершенно права. Падая, ты ударился головой о подоконник. Только теперь ты, несомненно, знаешь, что это тоже был сон.

— Значит, все происходящее — лишь сон? — спросил я.

— Нет, не совсем. Позволь мне представиться. Услышав его имя, я не удержался и застонал.

— Но ты мертв! Ты мертв уже долгие годы…

— Вообще-то, да. Но помни: это сон, который во сне, который во сне, а, следовательно, может произойти все что угодно. Например, я. Во снах, мой друг, слоны перелетают через луну, шоколадный торт способствует снижению веса, звезды кино беспомощно влюбляются в тебя, а мертвецы оживают, чтобы поговорить. Именно это и составляет самую основу снов, таких непредсказуемых и иллюзорных. Что ж, теперь мы можем поболтать?

Неожиданно в комнате стало светлее, и я увидел мужчину напротив меня. Он сидел в безупречной позе лотоса, что несколько удивило меня, ведь он был уже немолод. Я бы сказал, под восемьдесят. Его волосы отливали серебром, как и аккуратные усики. Приветливые черты морщинистого лица казались интеллигентными, но приземленными; глаза за стеклами пенсне, маленькие и умные, мигали и поблескивали, полные юмора и глубинного понимания. В нем чувствовалось что-то древнее — и в тоже время он излучал удивительную энергию. Мертвый, но полный жизни. Он курил трубку. Маленькое облачко ароматного табачного дыма жемчужным нимбом окружало его голову, увенчанную плоской круглой феской из черного бархата, расшитой золотом и серебром. На третьем пальце его пятнистой правой руки красовалось большое, массивное кольцо с резным камнем.

— Это ты! — воскликнул я.

— А разве я не сказал тебе?

— Да, сказал. Но недавно я понял, что никто не может быть ни в чем уверен. Теперь ты, конечно, спросишь меня, уверен ли я в этом. Все спрашивают.

Старик медленно покачал головой.

— Нет, не спрошу. Я всегда жил, скорее по принципу «как… так и», чем «или… или». Однако я уловил твою мысль. Большую часть времени ты не знаешь, спишь ты или бодрствуешь, идешь сквозь реальность или сквозь сон. Ты стал осторожным. Ты ничему не веришь на слово.

— Ты порицаешь меня за это?

— Ни в коем случае, — ответил старик, ласково улыбаясь. — Тем не менее, думаю, следует сказать тебе, что ты не понимаешь до конца все последствия твоего намерения.

— Какого намерения?

— Сбежать с Адельмой.

— Я не передумаю.

Почтенный мудрец кротко вздохнул, но остался сидеть в позе лотоса.

— Ты не думаешь, — прошептал он, — что она может быть совершенно счастлива на своем месте?

— Что?

— Они все могут быть счастливы на своих местах: Адельма, граф, архиепископ с женой, Димкинс, миссис Кудль, даже коровы. У них есть всё, что им нужно. У них есть наука, религия, секс… а теперь доктор Фрейд открыл для них психологию.

— Да! — закричал я. — И всё это бесполезно! Профессор Бэнгс совершенно свихнулся со своей Unus Mundus Cubicus, но так и не нашел хоть какой-нибудь ответ на какой-нибудь вопрос. Архиепископ Стайлер верит только в бессмысленные обряды, секс выродился в морение голодом собственных жен и порнографию. Кроме того, доктор Фрейд — нелепый старый шарлатан.

— К сожалению, в этом вопросе не могу с тобой не согласиться.

— К тому же, доктор Фрейд и Малкович такие же местные, как и я, ведь мы вместе приехали в замок Флюхштайн.

— Это зависит, мой друг.

— От чего?

— От того, является ли замок Флюхштайн частью сна в поезде или наоборот.

— Ты излишне усложняешь дело, — как можно вежливее заметил я.

Старик неторопливо кивнул.

— В течение моей жизни многие люди говорили мне эти слова по разным поводам. Я же никогда этого не замечал. О, несомненно, я был одержим тильдами, кругами и змеями, я обожал древние глубокомысленные тексты, ведущие извилистыми тропками мифов и волшебства, я страстно любил неопределенность символизма и ненавидел холодность современной научной ясности… но, понимаешь, я никогда не гнался за всем этим, не потворствовал ему. Мой голос, надеюсь, был — если уж не vox populorum — голосом старины. Я говорил на языке, забытом всеми остальными. И смыслом моей жизни, как я его вижу, стало напомнить о нем людям. Хочу заметить, данная цель оказалась до некоторой степени успешно выполнена.

— А какова моя цель? — почти прошептал я.

— Возможно, — ответил знаменитый старик, неожиданно менее задумчиво и более решительно, — стать кватерностью.

— И что это значит?

— Точно не уверен, но это то, чего я достиг.

— Но даже если я умудрюсь ею стать, Адельма останется со мной. Мы будем кватерностью вместе!

— Мой дорогой юный друг, Адельма всегда будет с тобой! В конце концов, она — проявление твоего внутреннего женского начала. Я назвал такие проявления…

— Да, я помню, — торопливо прервал я.

— Том IX, часть 1. А также в «Избранных Трудах». Видишь ли, Адельма дифференцировала… состояние опознания, и ее недоступность сознанию оказалась нарушенной. Она, так сказать, воплотилась. Что же касается установления с ней контактов…

— Я уже сделал это. Несколько раз. Старик цокнул языком.

— Половой акт есть выражение конъюнкции на одном из самых низких уровней, — твердо сказал он. — Едва ли это важно.

— Доктор Фрейд с тобой бы не согласился.

— Доктор Фрейд никогда со мной не соглашался. Иногда он просто выводил меня из себя, и мне хотелось дать ему пинка под его жирный зад. Он был упертой свиньей.

— Особенно, когда не соглашался с тобой…

— Именно. Только, быть может, неверно называть Фрейда свиньей, ведь в его родной стране свинья долго являлась символом доброй удачи — если, конечно, про евреев можно сказать, что у них когда-то была родная страна, что представляет собой спорный вопрос. «Schwein haben» означает «быть удачливым». Думаю, истоки нужно искать во временах еще до зарождения христианства, которое превратило несчастную свинью в разносчика всех животных грехов: лени, обжорства, похоти и тому подобных. Вообще-то, в других культурах это скромное животное — символ плодородия, материнства и счастья. С древнейших времен в шествиях, посвященных Великой Матери, участвовали свиноматки. Поэтому свинья — двусмысленный объект, наделенный и лучшими, и худшими человеческими качествами. За худшие отвечают монотеистические религии — иудаизм, христианство и ислам — ведь именно они возложили на животное наши самые отвратительные привычки, в то время как многие века в тайных культах свиньи были священны. Несомненно, этим объясняется еврейский и мусульманский запрет есть свинину, хотя некоторые и полагают, что все дело в страхе трихиноза; трихина — это вид червей-нематод, паразитирующих в тонком кишечнике взрослых животных, их личинка образует свою оболочку в мышцах. Но я с этим не согласен. Ведь древние шумеры, месопотамцы, вавилоняне и греки, также страдавшие от этого паразита, не имели подобного табу! Я считаю, что патриархальные религии обвиняют свинью как животное, обычно ассоциирующееся с Великой Матерью и другими, менее женственными божествами — то есть защищают Яхве-Отца-Аллаха. Его Превосходительство против Великой Матери. Не забудь, Он был всего лишь припозднившимся захватчиком. Когда свинья является во снах…

— Мне никогда не снились свиньи.

— Сделай милость, не перебивай меня. Если кому-то снится свинья, это скорее хороший, чем плохой знак, ведь Бессознательное гораздо старше монотеистической культуры. На самом деле, ее и монотеистической-то нельзя назвать. Более того, один из моих коллег выяснил, что анатомически свинья похожа на человека больше, чем какое-либо другое млекопитающее; лягушка, конечно, похожа in potentia, но вопрос психической потенциальности в символизме столь огромен и сложен, что я могу только упомянуть его здесь. Индейцы Северной Америки верили, что появление свиньи во сне предвещает клану огромную удачу, они часто изображали свинью в образе существа, приносящего дождь, орошающего землю и обещающего добрый урожай. В «Бестиарии» Ульриха Ламмердорфа из Кайтельбёрна есть косвенное упоминании свиньи как водоноса, хотя выбранная им в качестве иллюстрации балтийская легенда о маленькой Анне и свинье ведьмы в данном случае не слишком уместна. Более значительно…

Ворчливый голос становился все тише, удалялся. Затем пришел сон — по крайней мере, свет померк, и в надвигающихся тенях становилось все сложнее различать старика. Наконец он совсем исчез. Мое сознание начало погружаться в теплое, дружеское забвение, и я услышал, как бестелесный голос прошептал:

— Мертвые вернулись из Иерусалима, где не нашли то, что искали. Сколько пустой болтовни!

До меня донесся угасающий звук приглушенного, далекого смешка.

* * *

Когда я проснулся, головная боль прошла. Я поднялся с пола и, спотыкаясь, выбрался из Адельминой комнаты. Тут же до меня донесся шум — что-то вроде приглушенных взрывов — раздававшийся откуда-то снаружи. Затем — какофония голосов, кричащих и сыплющих проклятиями. Мне показалось, что я уловил отблеск огня.

Теперь раздавались крики, полные боли стоны и грубая, отрывистая брань. Голоса приближались. В страхе заржала лошадь. Выстрел. Дружный грохот армейских сапог. Надо выбираться отсюда! Не оставалось времени ни на что, кроме бегства! Снаружи загремели новые выстрелы, прозвенел мучительный детский вскрик. Господи, неужели они стреляют в детей?

В коридоре я увидел темный взъерошенный силуэт, бегущий прямо на меня; руки махали, ноги выписывали нелепые коленца. Ступни казались очень большими.

— Стой, стой!

Это был профессор Бэнгс.

— Прочь с дороги! — заорал я.

Его лицо перекосилось от ужаса, глаза дико вращались, седые космы волос торчали, как проволока.

— Моя Unus Mundus Cubicus — она полностью разрушена! Труд всей моей жизни…

— Она и так была разрушена, ты, старый тупица!

— Ты должен мне помочь!

Секунду я пристально разглядывал его. Внезапно он показался мне таким старым. Профессор ссутулился, согнулся от физической усталости и эмоционального пресыщения, в которое с годами превращается излишне богатый опыт. И все-таки…

— Какой сегодня день? — спросил я у него.

— Пятница, — прошипел профессор, брызгая слюной. — Пятница, второе! Второе число!..

— В сторону! — крикнул я, сметая с пути профессора Бэнгса. Он ударился о стену и клубком перепутанных конечностей сполз на пол. Желтоватая гравюра в тяжелой позолоченной раме, гласящая «Любовь заперта на ключ», сорвалась с крюка и, падая, ударила профессора по затылку. Он коротко застонал, его глаза закрылись. Я побежал вниз, по узкой лестнице, на второй этаж, потом на первый, кубарем слетел с парадных ступеней, ведущих в прихожую замка Флюхштайн. Спотыкаясь и скользя по черно-белому мрамору, я добрался до дверей и вырвался наружу. На улице царила тишина, но все фонари были разбиты, и землю усыпали осколки матового стекла. Лаяла собака. Откуда-то издалека доносился звук бегущих ног.

— Вот ты где!

Я волчком повернулся вокруг своей оси — и увидел Адельму, стоящую в нескольких ярдах от меня. В руках она держала горящий факел, и в причудливом золотисто-оранжевом свете огня ее лицо казалось призрачным. Она тяжело дышала.

— О, Хендрик, — прошептала Адельма. — Я искала тебя повсюду!

— Что? Что случилось?

— Со всеми происходит что-то ужасное! Ты знаешь, в чем дело?

— Нет. Мы выберемся из этого кошмара, Адельма. Вместе.

— Это невозможно! Выхода нет!

— Я люблю тебя.

Она подняла пылающий факел высоко в воздух.

— Любишь ли? — Адельма пристально вглядывалась в мое лицо, как будто искала доказательств противоположного.

— Ты знаешь, что да.

— Я больше ничего не знаю. Хендрик… мой отец…

— Где он? — спросил я.

— Я отведу тебя к нему. Пожалуйста, надо торопиться!

— Адельма, подожди…

— Держись прямо за мной. Некоторые солдаты занялись разбоем, они насилуют и убивают.

— Я защищу тебя! — заявил я, пытаясь сдержать нервную дрожь в голосе.

— Я беспокоюсь о тебе.

— Обо мне? Но почему?

— Если мне не изменяет память, не так давно ты щеголял в женской юбке. Ради Бога, пойдем же!

Она развернулась и, пошатываясь, двинулась в ночь.

На краю города стоял маленький полуразрушенный коттедж, окруженный сломанным деревянным забором. Сад зарос могучими сорняками и ежевикой. Следуя совету Адельмы, я шел за ней по пятам. Мы пробирались по темным улицам, осторожно перешагивали через тела, иногда поскальзывались в лужах крови, уклонялись от встреч с одинокими, орущими во всю глотку солдатами и, наконец, целые и невредимые, добрались до заброшенных полей, граничащих с городской свалкой. Узкая, извилистая тропинка привела нас сюда, в это покинутое место, где, по словам Адельмы, прятался граф Вильгельм. Мы медленно подошли к дому, и девушка открыла старую дубовую дверь. Петли душераздирающе завизжали. Адельма бросила горящий факел в кусты.

— Папа? Ты здесь?

— Да, — ответил слабый, хриплый голос.

Мы вместе вошли внутрь. Дверь за нами захлопнулась.

— Почему нет света? — спросил я. — Я ничего не вижу.

— Он не хочет, чтобы ты видел, — прошептала Адельма. — Ведь так, папа?

— Да…

Послышалось приглушенное рыдание.

— В чем дело, граф?

— Я стал старым. Старым!

Неожиданно в комнате вспыхнул свет — и я задохнулся. Граф Вильгельм сидел в кресле у дальней стены. Обхватив колени руками, он прижимал их к груди. Его лицо было сморщенным и дряблым, из носа и ушей торчали пучки грубых седых волос. Тонкая струйка слюны стекала из уголка рта и капала на провисшие, морщинистые складки кожи, бывшие когда-то двойным подбородком.

— Посмотри на меня, Хендрик! — прохрипел граф. — Что произошло?

— Он говорит, что не знает, — тихо ответила Адельма. — Наверное, никто не знает.

Она начала всхлипывать.

— Со мной этого еще не случилось, — сквозь слезы бормотала девушка. — Но, не сомневаюсь, случится. И я тоже стану старой! Будешь ли ты тогда любить меня, Хендрик? Будешь ли желать меня, когда мои налитые груди сморщатся и усохнут? Когда моя упругая щель превратится в вялую, дряблую дыру?

— Этого не случится, Адельма. Я обещаю.

— Моя страсть по-прежнему пылает, Хендрик. Но я высохну и сгнию, как все остальные, и ты с отвращением бросишь меня.

— Никогда!

— Разве такое возможно?

— Потому что я люблю тебя, Адельма.

— И что из того?

— Все. Я скоро объясню тебе.

— О, Хендрик, что теперь со мной будет?

— Мне не меньше девяноста, — раздраженно вмешался граф Вильгельм. — А профессор Бэнгс уже наверняка умер или сошел с ума после крушения этой Unus Mundus, как-ее-там. Миссис Кудль определенно мертва, ведь она появилась в замке Флюхштайн еще при моем отце. И кто теперь будет готовить нам обеды? Вот что я хочу знать! Может, мы и превратились в сушеные ископаемые, но есть-то нам по-прежнему надо!

— Хватит про миссис Кудль! — вскричал я, ужаленный словами графа.

— Что же нам делать? — спросила Адельма.

— Я скажу тебе, что. Выбираться отсюда. Бросим все это.

— А что с папой?

— О, забудьте обо мне, — пробормотал граф Вильгельм.

— Придется вернуться за вами, — сказал я. Он печально покачал морщинистой головой.

— Нет, слишком поздно. Увези отсюда Адельму, мой мальчик. Спаси ее.

Я ожидал, что Адельма, охваченная шоком и, быть может, горем, будет возражать. Однако она заговорила живым, деловым тоном:

— Значит, решено. Хендрик, ты слышал, что сказал папа. Уходим немедленно.

— Вы уверены? — обратился я к графу.

— Совершенно, — несчастно ответил он.

— Ты простишь, если я не поцелую тебя на прощание?.. — осведомилась Адельма.

Граф Вильгельм медленно кивнул:

— Учитывая мое состояние, это было бы просто омерзительно. Я понимаю. Ради Бога, Хендрик, идите!

В последний раз оглянувшись на графа, мы вышли из комнаты и скользнули в ночь. Я слышал треск одиночных выстрелов, иногда далекий, полный ужаса крик, но поблизости никого видно не было. Выйдя из сада на улицу, я беспокойно посмотрел по сторонам. Мы шли как можно быстрее и как можно спокойнее.

— А где Малкович и доктор Фрейд? — прошептала Адельма, озвучив мысль, уже давно вертевшуюся на задворках моего сознания. Я не мог даже вспомнить, когда в последний раз видел их. Потом вспомнил.

Я подрался с гнусным Малковичем, пытавшимся совокупиться с Адельмой; правда, наверное, сейчас не самый подходящий момент, чтобы напоминать ей. Присутствовал ли при этом доктор Фрейд? Несомненно, да, он долго колотил меня своей прогулочной тростью, злобное животное. Но когда я проснулся ото сна с Труди Меннен в сон с древним мудрецом, а потом, соответственно, из этого сна — в ночь бунта и ископаемого графа, ни Малкович, ни доктор Фрейд больше не показывались. Я не сомневался, что покинутый мной после нападения профессора Бэнгса замок Флюхштайн был пуст. Так куда же они делись?

Размышляя обо всем этом, я внезапно обнаружил, что остановился и, не шевелясь, втягиваю носом морозный ночной воздух.

— Адельма! Что это?.. Что?

Что я уловил, помимо запахов порохового дыма и страха? Нечто кислое и горячее, словно расплавленный металл? Со странным привкусом несвежего печева… нечто, что щипало глаза…

— Адельма!

Действительно ли я слышал этот крик? Да, но голос казался очень слабым и призрачным.

Мы одновременно развернулись — и увидели далекий огненный шар, пылающий красно-желтыми огнями на фоне темного неба, заглатывающий кислород и быстро взмывающий все выше и выше…

Огонь! Вот что я почувствовал. Пожар. Но что горит? Не металл, как я сначала подумал, а дерево. Коттедж! Тут я вспомнил, как Адельма, прежде чем войти внутрь, выбросила свой горящий факел в кусты, безмозглая девчонка. Она подожгла весь дом! Неожиданно я увидел толпу, человек пятьдесят-шестьдесят, кричащих и яростно завывающих. Воздетые руки размахивают импровизированным оружием — палками, мотыгами, лопатами, метловищами и совершенно неуместными здесь формочками для желе.

— Вот он!

— Беги! — крикнул я Адельме. — Возвращайся в замок Флюхштайн, как можно быстрее!

— Но Хендрик…

— Им нужна не ты, им нужен я! Делай, как я говорю! Встретимся там. Давай!

Подождав, пока она не скроется из виду, я повернулся и припустил по ближайшей боковой улочке. Поскользнувшись на неровной мостовой, неуклюже ударился о стену и ободрал руку. Кожа порвалась и сморщилась. Проход был узким, и, посмотрев вверх и различив тонкую полоску черного неба, я ощутил себя в ловушке, со всех сторон окруженным отвесными стенами. Не мог же я так далеко уйти от поросшей низким кустарником городской свалки? Как будто город и его окраины слились, одно завернулось в другое, и я потерял всякую ориентацию. Ноги не хотели мне повиноваться. Казалось, я бреду через липкую болотную грязь. Мое сердце вырывалось из груди.

Неожиданно я услышал лязгающий жужжащий звук и, обернувшись, увидел приближающегося мальчика на велосипеде. Лучшие дни машины, несомненно, миновали. Тонкие грязные ноги нажимали на педали — и велосипед трясся и покачивался. Но, по крайней мере, он действовал.

— Стой! — завопил я, властно, как я надеялся, поднимая руку.

— Не могу! — вскрикнул мальчик, но, когда он попытался объехать меня, я схватил его за воротник рваной грязной курточки. Он сполз с седла и чуть не упал.

— Чего тебе надо? — запыхавшись, спросил ребенок. — Я тороплюсь!

— Я хочу твой велосипед.

— Ну, это не получится.

— Почему?

— Потому что он не мой.

— А чей же?

— Понятия не имею. Я его стащил.

— В таком случае, я стащу его у тебя.

Внезапно испуганные глаза мальчика расширились и едва не выскочили из орбит. Его рот открылся. Он ткнул в меня тонким, дрожащим пальцем.

— Ты… ты — это он! Тот псих, которого все ищут!

— Забудь об этом.

— Ты сделаешь со мной что-нибудь противоестественное?

— Конечно, нет. Как тебя зовут?

— Юри.

— Ну, Юри, дашь мне свой велосипед?

— Я же сказал тебе, что он не мой.

— Дашь? — повторил я.

Мальчик на секунду задумался, потом сказал:

— Две сотни золотых крон — и он твой.

— У меня нет двух сотен золотых крон.

— Хорошо, сто. Это ведь справедливо, верно?

— Ста тоже нет. Вообще-то, у меня нет ни одной кроны.

— В таком случае, отвали.

Он попытался снова вскарабкаться на сиденье, но я сгреб его за плечо и стащил обратно. Он начал колотить меня по груди маленькими, слабыми кулачками.

— Мне необходим этот велосипед! — вскричал я.

— Зачем?

— Затем, что за мной гонится разъяренная толпа. Ты их не слышишь? И если я как можно скорее не окажусь в замке Флюхштайн…

Внезапно мальчик прекратил лягаться.

— Замок Флюхштайн? — переспросил он. — Да.

— Что же ты раньше не сказал? Там живет Адельма, верно? А друг Адельмы — мой друг. Вот, забирай велик — быстрее, быстрее же, я их слышу! Они приближаются!

— Ты знаешь Адельму? — меня внезапно охватило любопытство.

Мальчик дерзко ухмыльнулся.

— Во всех смыслах этого слова! — ответил он. Потом подмигнул и облизнулся. — Намек понял?

— Думаю, да. В твоем возрасте это омерзительно.

— Так тебе нужен велосипед или нет? Я обойдусь и без твоих наставлений. Только не говори мне, что сам не поимел ее! Мы все её поимели.

— Что?

— Слушай, бери велик и проваливай!

— А ты? — спросил я.

— Так ведь они жаждут не моей крови!

Кивнув, я взгромоздился на старинный драндулет и, отчаянно крутя педали, покатил прочь. На мгновение обернувшись, я увидел стоящего посреди улицы мальчика. Его палец был воздет в непристойном жесте.

Когда я, наконец, добрался до замка Флюхштайн и, измотанный и подавленный, вскарабкался по лестнице в свою комнату, за дверью обнаружились доктор Фрейд, Малкович и Адельма. Они сидели в креслах. На отталкивающем лице Малковича блуждало мечтательное выражение, а доктор Фрейд говорил монотонным, дрожащим голосом:

— Правда, моя сестра Ханна была довольно одаренным музыкантом и играла в струнном отделении Штутгартской филармонии, но позже она вступила в эзотерическую каббалистическую секту, призывавшую своих членов к опасным аскетическим мероприятиям — например, к частым постам и жестоким епитимьям, накладываемым на себя. И во время такой епитимьи — сейчас неподобающее время и место для описания ее характера — бедняжка Ханна повредила лоно и не могла больше правильно держать свой инструмент, не испытывая при этом мучительной боли. Как-то раз она потеряла сознание во время исполнения Меркенбергеровской «Интерлюдии в фа-минор» — от боли, не от скуки — и была вынуждена уйти из филармонии. С тех пор Ханна никогда не играла на виолончели…

— Где, черт побери, вы прохлаждались? — воскликнул я.

Доктор Фрейд взглянул на меня, раздраженный, что его прервали.

— Я скрашиваю время ожидания вас, Хендрик, рассказывая Малковичу и Адельме кое-что из превратностей моей долгой жизни.

— Я уже слышал эту историю, — так же раздраженно ответил я.

— Я рассказываю ее им, а не вам.

— Малкович тоже ее слышал.

— А я — нет, — с упреком заметила Адельма.

— Кроме того, — агрессивно вставил Малкович, — мне нравится слушать ее снова, и снова, и снова. Где прохлаждались вы, если уж на то пошло?

— Обежал полгорода, спасался от толпы убийц, намеренных разорвать меня в клочки, выслушивал оскорбления от мальчика на велосипеде… о, это слишком долгая история, чтобы вдаваться в подробности.

Доктор Фрейд медленно покачал головой.

— Какая невоспитанность! В мире не осталось ни учтивости, ни хороших манер.

— Я бы сказал, что преследование и нападение множества сумасшедших мясников — это более чем плохие манеры!

— Не спорь с доктором Фрейдом, ты, молокосос-головорез! — заорал Малкович. И с театральной нелепостью добавил, понизив голос: — В следующий раз я отшлепаю тебя по голой заднице…

— А почему не сейчас? — задумчиво пробормотал доктор Фрейд.

— Несомненно, — сказал я Малковичу. — Вам бы это понравилось, не так ли? Причинять боль для вас что-то вроде хобби. Когда вы не угрожаете отшлепать мускулистых молодых мужчин, то запугиваете полных женщин ножом.

— Ты обещал, что будешь молчать! Обещал! Доктор Фрейд повернулся к Малковичу и спокойно произнес:

— Пожалуйста, не беспокойтесь, Малкович. Хендрик не сказал мне ничего такого, о чем я бы не знал.

— Что?!

— Мне уже давно известно о ваших садистских наклонностях. И не только мне — любому человеку в Б…, если уж зашел разговор. Около двух лет назад в Стэдлерском институте даже была лекция на эту тему. Приехало около трехсот специалистов по сексуальной психологии, в том числе доктор Хорнбех из Кёбенхафна и профессор Хильдегард Крумп. Хочу добавить, лекцию восприняли чрезвычайно хорошо.

— А кто ее читал? — спросил Малкович, его челюсть отвисла, глаза с недоверием таращились на доктора Фрейда.

— Я, конечно же. С подробными цветными слайдами.

— Слайдами? С чем? — заинтересовался я. Вдруг мне стало очень любопытно.

— С Малковичем, преимущественно.

— Со мной?

— Да. По большей части, в постели, но также в некоторых других интимных ситуациях и обстоятельствах. Засняты практически все телесные отправления, включая частые акты самоудовлетворения.

— Кем?

— Вами, естественно. Отсюда и название — самоудовлетворение.

— Нет, я имею в виду, кем засняты?

— Вашей женой, — ответил доктор Фрейд. — Она охотно с нами сотрудничала. За плату, конечно же.

— Какую?

— Боюсь, это конфиденциальная информация.

— Коварная сучка! — выдохнул Малкович. — А я еще удивлялся, на какие деньги она купила новую зимнюю шубу…

— Видите, Малкович, я знаю все о вашей склонности к темным сторонам сексуального возбуждения.

Потом доктор Фрейд посмотрел на меня.

— Что напомнило мне… — произнес он. — Где граф Вильгельм?

— Ах… — прошептала Адельма.

— К сожалению, он превратился в антиквариат.

— Нет…

— Да, — кивнул я.

Доктор Фрейд подозрительно прищурился.

А почему вы столь внезапно стали объектом всеобщего гнева и ненависти? — спросил он. — Почему простой люд хочет убить вас?

Я молчал, повесив голову.

— Думаю, вы должны нам объяснить, Хендрик.

— Да, Хендрик, — вставила Адельма. — Ты обещал, что все объяснишь.

— Вы правы, — наконец ответил я.

— Ну? — потребовал Малкович. Итак, я глубоко вздохнул и начал.