24

Я смотрела на Лаэнара.

Он казался младше, ветер трепал темные пряди его волос, солнце золотило кожу. На Лаэнаре была одежда врагов — простая и светлая — словно он стал скрытым. Он говорил, но я не слышала ни слова. Он говорил не со мной, смотрел не на меня, я не могла поймать его взгляд.

Лаэнар был так близко, но я не могла прикоснуться к нему, ведь он был по ту сторону зеркала предсказаний.

Я не знаю сколько простояла здесь, склонившись над огромной туманной линзой. Мои руки скользили по холодному стеклу, по поверхности зеркала. Но от моих прикосновений видения не становились ближе и не распадались клочьями тумана — оставались сияющими и ясными, словно я просто наблюдала за городом врагов.

Мельтиар велел нам ждать в зале предсказаний. Мы стояли втроем, держась за руки — я, Амира и Рэгиль — три черные искры под каменными сводами, среди сладкого дымного привкуса и шелестящих отзвуков. Это место принадлежало пророкам, предвестникам Эркинара, — одетые в белое, окутанные прозрачной светлой силой, так не похожей на нашу, — они были тут повсюду. Подходили к возвышениям, где покоились чаши предсказаний, исчезали под темными сводами, появлялись вновь, и обходили нас, как потоки ветра обходят скалы.

Но потом к нам приблизилась одна из звезд Эркинара, молча отвела в дальний конец зала. Сумеречные тени расступились под поверхностью линзы, и я увидела Лаэнара.

Нас разделяло не только зеркало, не только расстояние. Что-то случилось с Лаэнаром, — его взгляд был удивленным и доверчивым, жесты — неуверенными, каждое движение — потерянным и странным.

Что они сделали с Лаэнаром? Он всегда сиял как меч в ночном небе, что случилось с ним?

Мы стояли над зеркалом долго. Минуты утекали, превращались в часы, Мельтиар не возвращался, а мы все смотрели.

Мы видели, как машина врагов прилетела в столицу, опустилась в сердце крепости. Видели, как воины короля окружили мага. Он объяснял что-то, Лаэнар стоял рядом.

Это длилось мучительно долго, но в конце концов я поняла — маг изменил Лаэнара, забрал часть его души, Лаэнар словно заблудился на незнакомых тропах, забыл путь домой и не знает, кого спросить.

Но Лаэнар остался жив. Эли не нарушил обещание.

Еще не успев оглянуться, я почувствовала, что Мельтиар вернулся. Он возник в зале прорицателей словно снаряд, раскаленный и темный, и взрезал пелену видений и снов. Его сила разошлась волнами, коснулась моего сердца, — и я сумела оторвать руки от туманного стекла, вернулась в реальность.

Амира прятала лицо в ладонях — я знала, она хочет скрыть слезы. Рэгиль наклонился к ней, прошептал что-то, и Амира кивнула, протянула мне руку. Ее холодные пальцы дрожали, едва приметно.

Мои глаза были сухими. Все слезы остались возле распахнутого колодца.

Мы должны быть сильными. Мы звезды Мельтиара. Никто и ничто не остановит нас.

Зеркало тянуло к себе — я знала, если загляну в него, то вновь увижу Лаэнара, растерянного, не понимающего, что вокруг враги. Но Лаэнар был жив, никто не пытался убить его, никто не обращался с ним как с пленником. Поэтому я смотрела на Мельтиара, ждала, пока он позовет нас.

Мельтиар стоял вдалеке, говорил с Эркинаром, главой прорицателей. Слова тонули в шуме лопастей, в шелесте ветра, но я знала — пока старшие звезды разговаривают, мы должны молчать и ждать.

Они говорили, и их силы, непохожие и яркие, вихрем мчались вокруг, расходились по залу, сияли, сплетались, мерцали как солнечный свет на воде. Словно завороженная я следила за этим движением и видела сейчас ясно, как никогда, — это единая сила, каждый в нашем народе дышит ею, она течет под землей, пылает в небе, каждый из нас пронизан ею с самого рождения. Это и есть наша жизнь.

Я смогу быть сильной.

Но когда Мельтиар подошел, я едва не расплакалась.

Он сжал наши руки — но нас было не четверо, трое. Он смотрел на каждого из нас, по очереди, долго. Темнота электрическими вспышками билась в его ладонях, искрами угасала на волосах и одежде. Его жизнь вливалась в мое сердце, пыталась смыть боль.

Мы будем сильными, и никто не остановит нас.

Я сказала это без мыслей, без слов, но он услышал меня. Сжал на миг мою ладонь еще крепче, — а потом отпустил и наклонился к зеркалу.

Его руки легли на стекло, волосы рассыпались по туманной поверхности, и я увидела как задрожал в глубине сумрак, обретая очертания. Я хотела подойти, взглянуть, но не могла пошевелиться.

Потом Мельтиар выпрямился и обернулся к нам.

— Эркинар и его звезды будут следить за Лаэнаром, — сказал он. Его голос был сейчас далеким и темным. — Каждый день, каждое мгновение. Скрытые будут охранять его. С ним ничего не случится.

Амира всхлипнула еле слышно.

— Нельзя вернуть его сейчас? — тихо спросил Рэгиль. — Они этого и ждут?

Мельтиар кивнул.

— Занимайтесь машиной, — велел он. — У вас есть на это пять дней. И два дня, чтобы тренироваться. Арца. — Я слышала стук своего сердца, торопливый и гулкий, я смотрела на Мельтиара, ждала, что он скажет. — Сейчас иди спать, Арца. А вечером начинай тренироваться. — Он сжал мое запястье и добавил: — Я доверяю тебе, ты знаешь свои слабые места. Выбирай тренировки сама, любой нападающий поможет тебе.

Я так подвела его, но он верит в меня, верит в нас.

Я услышала собственный голос — такой спокойный и ясный, словно не я кричала и рыдала у распахнутого колодца, словно не я смотрела бесконечно долго в глубину холодного зеркала.

— Я буду тренироваться одна, — сказала я. — Ведь на войне у меня не будет напарника.

 

25

Я пытался посчитать, сколько дней провел на границе.

Но числа не сходились, срок не мог быть таким кратким, мне казалось я жил вдали от Атанга месяцы или годы — иначе почему все стало таким неуловимо чужим, прозрачным и прекрасным?

Здесь, в приемных покоях дворца, на балконе, парящем над городом, я вдыхал ветер и чувствовал в нем привкус осени — но когда я улетал, было лето. Я смотрел вниз и видел круглую площадь, мощеную разноцветной плиткой, белые дома, плоские крыши, всплески цвета то тут, то там, шпили сторожевых башен вдалеке. И небо — недостижимое сейчас, расчерченное полосами облаков и вереницами птиц. Они уже отправились в путь, они знают, что скоро осень.

Как я знаю, что скоро война.

Когда лодка опустилась во дворе крепости, я чувствовал лишь тянущую пустоту и усталость. Я хотел только одного, — добраться до Рощи, уснуть на своей детской кровати в доме учителя и не видеть снов, спать среди запаха хвои, звона волшебства и мерцания песен. А проснувшись, выйти и благодарить всех живущих в Роще, каждого волшебника и каждую песню. Я ушел от них так давно, но они были со мной, они помогали мне, одно только воспоминание о них давало мне силу.

И я должен сказать Ниме, что раскрыл нашу тайну.

Но я не мог отправиться в Рощу.

Рассветные часы были похожи на безумные сон: я говорил со стражей, потом со старшими офицерами. Меня отпустили ненадолго — чтобы не тратить времени я умылся и переоделся в казарме. Вода была обжигающе-холодной, но вернула мыслям ясность.

После я сидел в офицерской комнате и писал отчет. Руки еще помнили сражение и полет, и писать было трудно. Я заполнил два листа неровными строками и отдал секретарю короля — он запечатал пакет и унес.

Все это время со мной были Джерри и Рилэн — они продолжали рассказ, когда я сбивался с мысли. У меня не было сил сказать им, как я благодарен.

И тут же был наш пленник, Лаэнар. Он не отходил от меня, и его песня все еще звенела в воздухе между нами. Переодетый в простую одежду ополченцев, он больше не походил на врага, — казался мальчиком впервые приехавшим в Атанг, впервые попавшим в крепость, растерянным и не знающим, что сказать.

Что ж, он был испуган и растерян — это я знал точно.

«Под твою ответственность», — сказал мне старший офицер.

Я надеялся, что теперь смогу уйти, но секретарь короля вернулся — я должен подождать, один из советников хочет поговорить со мной.

Я отдал Джерри ключи от своего дома — пусть отведет туда Лаэнара, или пусть покажет ему город, — и поднялся во дворец.

Время утекало, растягивалось и туманило мысли, а я все еще сидел на балконе, слушал перезвон колольчиков и ждал.

Чугунная ограда изгибалась, сплеталась с живым вьюнком. Солнце отражалось в витражах в глубине комнаты, — я не мог различить их отсюда, но помнил, что изображено там. Подвиги первого короля: белые доспехи, меч с золотой рукоятью, безликие, поверженные враги и кровь, растекающаяся осколками слюды. Мне было четырнадцать лет, когда я впервые увидел эти картины. Никто не сумел мне тогда ответить, почему в руках у первого короля меч. Все знают, что наши предки приплыли с ружьями и пули одолели магию.

Но как такое могло быть? Я видел, на что способны враги. Слышал, как поет их волшебство.

— Эли?

Должно быть, мысли утянули меня слишком глубоко, к самой границе сна, — туда, где растворяются звуки и свет. Я не заметил, что я уже не один на балконе.

Я пробормотал слова приветствия, — едва слышные, они рассыпались в воздухе, как пыль. Пришедший улыбнулся мне, на миг сжал мое плечо — словно думал, что я сплю и хотел разбудить — и сел за стол.

Королевский советник. Я вспомнил его имя — Керген. Каштановые волосы, постриженные по дворцовой моде, рубашка с тонкой вышивкой и улыбка — но спокойная, а не насмешливая, как у многих здесь. Имена других советников вечно забывались, но его я помнил. Керген часто разговаривал со мной.

Слуга поставил на стол бокалы с вином и выскользнул за дверь бело-золотой тенью, почти беззвучно.

— Я прочел твой отчет, Эли, — сказал советник.

Он не улыбался сейчас, смотрел внимательно и серьезно — наверное, ждал моих слов. Но что я мог добавить? Я рассказал уже обо всем: про тайное убежище врагов, про их машины, про то, как Тин помогал нам, и про то, как мы забрали Лаэнара. Даже про то, как к нам приходила девочка с именем звезды.

Я не написал лишь о видениях и песнях — вне стен Рощи нелегко говорить об этом. И промолчал о том, что война совсем близко — здесь, во дворце никто не поймет, почему я так уверен.

Мне нечего было добавить. Поэтому я лишь кивнул.

— Я знаю, что многие в совете не согласятся со мной, — продолжал советник, — но я буду настаивать, чтобы король и полный совет выслушали тебя. Таких новостей не привозил еще никто, сотни лет никто не мог подобраться к врагам так близко.

Керген сжал мою руку, и я понял — он обещает открыто поддержать меня перед королем, даже если остальные советники будут против. Может быть, ему от меня что-то нужно — во дворце все держится на сложных переплетенных нитях, потянешь за одну и приходит в движение многое — а может быть, он просто поверил мне. Почувствовал как близка пропасть, мы на самом краю.

— Спасибо, — сказал я.

Я снова почувствовал, как устал: прозрачная красота Атанга, балкон, увитые плющом стены, ветер, доносящий звуки города, — все стало хрупким, готово было рассыпаться от неверного движения или слова.

— Но вот что меня тревожит, — проговорил Керген. — Ты привез с собой врага… Ты уверен, что это безопасно?

Лаэнар сейчас где-то внизу, на улицах города, опутанный моим волшебством. Я помнил, как он смотрел на меня, — так в штормовую ночь на море смотрят на мерцающий огонь маяка. Я и был теперь его путеводным огнем — ведь я уничтожил его жизнь и дал ему новую.

— Он не враг! — Я не успел обдумать ответ, слова вырвались сами. — Я стер все, что делало его врагом. Мы знаем, кто он. Нам не нужно гадать, кто перед нами. Каждый может оказаться врагом, и я, и вы, но про Лаэнара мы знаем все!

— Эли, прошу тебя…

Я знал, советник хочет, чтобы я успокоился.

Все мы помним, что враги скрыто живут среди нас. Но если говорить об этом и обвинять друг друга, жизнь станет невыносимой.

Я зажмурился на миг и пробормотал:

— Простите…

Керген примирительно улыбнулся и сказал:

— Я лишь имел в виду, что нам не все известно. Кто знает, как враги могут использовать этого мальчика против нас? Ты мог бы отвести его в Рощу, к волшебникам? Ты ведь не сможешь следить за ним все время.

— Я подумаю, — пообещал я.

— Пойдем, — сказал Керген. — Тебе надо отдохнуть.

Он говорил что-то, пока мы шли к дверям приемных покоев, но я едва ловил слова. Я думал лишь о том, что наконец-то доберусь до дома, засну, забуду обо все хотя бы на час, хотя бы на полчаса.

У выхода на лестницу Керген остановился, вновь улыбнулся мне и сказал:

— Ты так повзрослел, Эли. Так и должно быть.

И, не прощаясь, скрылся за дверью.

Браслеты звали меня в небо.

Едва я вышел на широкую лестницу, спускающуюся от дворца на площадь, — и песня полета зазвенела вокруг запястий и лодыжек, льдистыми искрами оцарапала кожу и проникла внутрь, слилась с биением сердца.

Моя душа словно раскололась. Силы покинули меня, я готов был опуститься на землю и заснуть прямо здесь, у дворцовой стены. Но песня полета владела мной, и сети сна расступились, не удержали меня.

Я не дал браслетам увлечь меня в небо, но каждый шаг стал легким, словно я спускался не по каменным ступеням, а по лестнице, сплетенной из ветров.

Но я знал, я не во сне, — явь вспыхивала острыми гранями, не давала забыть о себе.

Я никогда прежде не ходил здесь босиком. Только в Роще — там я знал каждую тропинку, скрип опавшей хвои, колючий песок, теплую землю поляны и холод ручья. Но на улицах все было иначе — даже бедняки не выходили из дома необутыми.

Я спускался по дворцовой лестнице и чувствовал солнечное тепло — оно касалось ступеней, но не проникало вглубь камня. С каждым шагом город становился все громче, его запахи и звуки накатывали на меня, как волны. Скрип колес и дробный перестук копыт, окрики и смех, дальние удары гонга.

Стража у подножия лестницы расступилась, пропуская меня. Я отсалютовал в ответ и зашагал дальше — по цветной брусчатке, то неровной, то скользкой — истоптанной бессчетными прохожими, иссеченной следами повозок.

Голубь вспорхнул у меня из-под ног, белые крылья сверкнули на солнце. Птицы курлыкали, толпились, клевали зерно, — его разбрасывала маленькая девочка. Она кружилась на месте, смеялась и подзывала голубей.

Белых голубей Атанга.

Я вернулся. Я действительно здесь.

Песня полета стала тише, затаилась в браслетах. И тише стал город, — площадь осталась позади, я углубился в лабиринт улиц.

Я приближался к дому, и усталость догоняла меня, окутывала темной пеленой. Я уже видел белую каменную лестницу — она изгибалась, прямо от мостовой поднималась на второй этаж, к тяжелой дубовой двери. Там, за этой дверью, мой дом.

— Эли!

Я обернулся.

Нима подбежала ко мне, запыхавшаяся и радостная. Солнце вспыхивало на ее волосах, дрожало в глубине карих глаз.

— Нима, — сказал я и сжал ее руки.

— Я не могла ждать, — проговорила Нима. Она улыбалась, но я слышал, как торопливо бьется пульс в ее запястьях, и знал — она сдерживает слезы или сдерживала их все эти дни. — Я знала, что ты вернулся… Я зашла к тебе, но дома пусто…

Нима всегда была мне как сестра. Когда я переехал из казармы в этот дом, то дал Ниме ключи. Учитель никогда не выходил из Рощи, но Нима часто бывала в городе. Я хотел, чтобы она в любое время могла заглянуть ко мне.

— Я хотел сразу прийти к вам, — сказал я. — Но мне нужно было доложить обо всем…

Я едва заметил, как мы поднялись по ступеням. Отпирая дверь, Нима говорила что-то о том, как гордится мной учитель и все в Роще, но я только кивнул, отвечать уже не было сил.

— Разбуди меня через одну стражу, — сказал я, когда мы зашли внутрь. — Я хочу пойти вечером в Рощу.

Усталость накатила с новой силой, я едва различал знакомые стены, еле слышал собственный голос. Переступив порог комнаты, я рухнул на кровать и сон накрыл меня как волна, увлек в темную глубину.

 

26

Я не дошла до своей комнаты. Оставалось сделать лишь несколько шагов, но я не могла заставить себя идти дальше.

Все было привычным, прежним, — словно мир не изменился, не треснул, как хрупкое стекло. Как и раньше, белый свет отражался на поверхности стен, шумели лопасти вентиляторов, ветер касался лица, душа города переплеталась с зовом неба. Как и прежде, люди в коридоре расступались передо мной, приветствовали, будто ничего не случилось. Но отводили глаза и шепотом повторяли мое имя — оно шелестело за спиной как тень.

Я не могла идти дальше, я не могла сделать ни шага. Я стояла перед дверью Лаэнара.

Остался ли хоть след его души здесь? Откроется ли дверь, когда я назову свое имя? Или ответом будет лишь пустота?

«Мы вернем его», — сказал Мельтиар. Он не сказал, будет ли Лаэнар таким, как прежде.

Я коснулась металлической поверхности и прошептала:

— Арца.

Стена разошлась, с тихим шорохом выскользнула из-под моей руки, и я шагнула в комнату Лаэнара.

Мне не нужен был свет — я знала здесь все не хуже, чем у себя, могла наощупь найти любую вещь. Но белые лампы замерцали, одна за одной зажглись под потолком. Я закрыла глаза и позвала:

— Лаэнар…

Он должен был быть здесь. Как он мог исчезнуть, бродить по столице захватчиков, если здесь ничего не изменилось? Отсветы его магии, следы его силы и отголоски чувств, привычные запахи и звуки — все осталось прежним. Стены помнили меня и впустили, услышав мое имя, — как же Лаэнар мог забыть обо мне?

Но я помнила, что видела в зеркале предсказателей.

Даже себя Лаэнар не помнит.

Я поняла, что глотаю слезы, — они душили меня, не давали сделать вдох. Наощупь нашла выключатель, и свет погас, я смогла открыть глаза. Еще два шага — и я упала на кровать. Я не могла успокоиться, душа мне не повиновалась, и я рыдала, вцепившись зубами в одеяло. Мои глаза горели, и весь мир отдалился, растворился в высоте, осталась только едкая горечь, только вкус соли.

Словно море забрало меня, словно я ушла на дно.

Во сне было темно, пусто и тихо. И, когда я открыла глаза, то сперва не смогла отличить реальность от забытья. Но потом время снова пришло в движение, мир ожил. Я услышала, как гудит вентиляция в толще стен, почувствовала движение воздуха. Темнота расступилась — сигнальная лампа была включена, красный свет мерцал над дверью.

Я вспомнила, где я, вспомнила почему.

Что бы ни случилось, я буду сражаться, я буду сиять.

Мне хотелось снова нырнуть с головой под одеяло, скрыться от мира, от сновидений и мыслей. Но нужно идти вперед, а для этого достаточно сделать первый шаг. Я встала, пересекла комнату, коснулась выключателя. Белый свет залил комнату, но я не зажмурилась. Глаза болели, словно я летала в пыльной буре без шлема, но это не страшно, это пройдет.

Я шагнула в ванную. Повернула рычаги — вода хлынула с потолка, горячая, смывающая следы слез, растворяющая мысли. Я долго стояла так — под раскаленными струями, слушая шум воды и сияние магии. Мне казалось, я могу простоять так вечно — но нужно было делать следующий шаг, идти дальше.

В комнате Лаэнара всегда хранилась часть моей одежды, ведь я ночевала у него не реже, чем у себя. Я нашла чистые вещи в стенном ящике. Я сама положила их туда, всего несколько дней назад. Бесконечно давно, когда невозможно было представить, что я буду ночевать тут одна.

Я оделась, защелкнула крепления крыльев, застегнула ботинки. Браслет на запястье показывал время, говорил, что мне пора торопиться на тренировку. Но я не могла.

Весь мир жил и двигался дальше и только в этой комнате время застыло. Только здесь все еще блуждали осколки мыслей и чувств Лаэнара, только здесь он еще помнил меня. Но и это ненадолго — пройдет день или два, лопасти вентиляторов будут рассекать воздух, и ветер по крупице унесет запахи, сила постепенно растворится, смешается с магией, пронизывающей город, превратится в электрические искры, во вспышки в глубине колодцев. И тогда я смогу только смотреть на Лаэнара в зеркалах прорицателей и помнить о том, как я подвела его. Как я подвела всех.

Почему Мельтиар не наказал меня?

Имя и голос прошли сквозь стены, звоном рассыпались по комнате, и дверь отворилась. Я успела увидеть лишь силуэт Амиры, — она рванулась внутрь, обняла меня. Мы стояли молча, держась друг за друга. Я слышала, как колотится ее сердце, чувствовала, как боль и тоска оплетают ее душу, мерцают в ладонях.

Я всегда могла успокоить Амиру, всегда могла ей помочь. И я попыталась передать ей свою уверенность, свою надежду — ведь я знала, мы победим, и Лаэнар вернется. Но я все еще была слишком глубоко, на самом дне моря.

— Я знала, что найду тебя здесь, — прошептала Амира. — Пойдем. Нам пора.

Она взяла меня за руку и вывела в коридор.

 

27

Меня разбудил голос Нимы. Сон был вязким, не желал отпускать меня, но ее голос звенел теплом, струился как ручей в сердце Рощи. Я слушал его сквозь пелену забытья. Там, где Нима — всегда тепло. Там деревянные стены, пропитанные солнцем, летний ветер в кронах деревьев, жар печи в зимнюю ночь и дрожащее пламя свечей. Я слушал, как Нима зовет меня, касался этого тепла, плыл на грани яви и снов.

Но потом она замолчала. Я собрал силу воли — и сон рассыпался, как ветхая ткань, выпустил меня наружу.

Нима сидела на краю кровати и тормошила меня за плечо — это было так привычно, что на миг показалось — мы в Роще, в доме учителя. Но нет, это был мой дом, — высокий потолок, белые стены, городской шум за окном. Ветер трепал тюлевую занавеску, и узор света и тени на полу менялся, повторял движение.

— Все, все, я проснулся, — пробормотал я и сел, протирая глаза. — Спасибо…

Доски пола были теплыми. Я наугад потянулся, ища ботинки, но вспомнил, что их нет. Теперь я хожу босиком.

Потому что могу летать.

Я изменился, но мой дом остался прежним. Даже книга, которую я читал перед отлетом, лежала на том же месте — лишь покрылась налетом пыли.

— Может быть, тебе пойти в Рощу завтра? — спросила Нима. — У тебя такой усталый вид.

Я взглянул на нее и покачал головой. Нима улыбнулась в ответ и взяла меня за руку.

Гвардейцы и знакомые горожане часто спрашивали меня: «Кто она тебе?» Я никогда не мог объяснить. Как рассказать, что она понимает меня без слов?

Я давно ушел из Рощи, уже шесть лет носил форму и жил в городе. Но наше родство не исчезло и не ослабло. Я смотрел сейчас на Ниму — в рубашке из разноцветных лоскутов, с амулетами из сердолика и яшмы — и знал, что часть моей души всегда будет такой же. Я на королевской службе, но останусь волшебником из Рощи, и Нима всегда сможет понять меня.

Если бы только она стремилась коснуться неба — тогда она смогла бы уйти из Рощи вместе со мной. Но Нима оставалась среди деревьев и пела лишь самые простые песни.

— Я хочу увидеть учителя, — сказал я. — Пойдем.

В прихожей я задержался. Взглянул в щербатое зеркало — правда ли у меня усталый вид или Ниме показалось? — и едва узнал себя. Я так давно не видел своего отражения.

Попытался пригладить волосы — пальцы словно запутались в клочьях бесцветного дыма. Да, дым, пыль и пепел, следы нашего пути.

Глаза человека по ту сторону стекла казались незнакомыми — их переполняла новая песня, дальний плач флейты и голос ветра из снов.

— Нима, — позвал я. Она стояла у двери, перебирала ключи, ждала меня. — Я раскрыл нашу тайну. Прости.

— Что ты видел?.. — Ее голос был едва слышным, терялся в полумраке.

Между нами была всего пара шагов, волшебство и песни души звучали все громче, заполняли воздух и стены, дрожали в зеркале. И я не смог сдержаться.

Звезды, сияющие в глубине земли, горящие в небе, ветер, шторм, свет, пронизывающий весь мир, зов флейты, — все сжалось в один миг, в одну мысль. Эта мысль метнулась к Ниме, коснулась души, ушла в сплетение песен.

Но Нима не услышала меня.

Не смогла разглядеть мою мысль среди звона и сияния волшебства. Так бывало всегда, сколько я ни пытался. «Ей не хватает сил», — говорили в Роще.

— Я видел, что скоро война, — сказал я вслух. — Совсем скоро.

Нима молчала несколько мгновений, а потом прошептала:

— Ты расскажешь учителю?

Я знал, о чем она спрашивает. Не о войне, а о том, что я вижу будущее.

Наша с Нимой тайна, в Роще больше никто не знает о ней.

Я покачал головой и сказал:

— Не знаю.

Когда мы подошли к Роще, солнце опустилось к крышам домов. Тени удлинились, но еще не окрасились закатом, — золотистые блики скользили по ветвям, по листве, шелестящей над белой стеной. Мне всегда казалось — деревья стремятся наружу, магии тесно в пределах Рощи. Улица, петляющая вдоль стены, была словно водораздел сна и яви, — отголоски песен блуждали здесь, сплетались и исчезали — среди деревьев или в шуме Атанга.

Спокойствие и тишина накрывали улицу будто тень, — но горожане спешили пройти мимо, никто не гулял у стен Рощи.

Я толкнул деревянные створки ворот — они поддались, отворились с тихим скрипом.

Волшебство, сотканное из тысяч песен и сотен душ, окружило меня. Отзвуки магии холодом и жаром прошли по коже, и моя собственная песня зазвенела в груди, отвечая.

Каждый раз, приходя сюда, я возвращаюсь домой.

Я живу в другом мире, подчиняюсь другим законам, мое время течет по-другому. Но Роща всегда остается моим домом.

Я взглянул на Ниму. Она улыбнулась и сказала:

— Я скучала по тебе.

Сказала так легко и просто, словно мы все еще были детьми и Зертилен учил нас первым песням. И также, как в детстве, мы взялись за руки и направились вглубь Рощи.

Хвоя скрипела под ногами, птицы перекликались в вышине, и голоса людей вторили им, — издалека не понять, разговор или напев, волшебство или игра.

Начало и конец дня — лучшее время для песен. Я знал, учитель сейчас возле ручья, — и там же, по берегам собрались те, кто учится и учит, и те, кто просто поют, наполняя волшебством вечерний воздух.

Но не все ушли к ручью.

Тропа вывела нас на поляну, и я увидел Кимри. Он говорил что-то, неразличимо и быстро, и указывал вверх, — солнце вспыхивало на амулетах, оплетавших его запястье. Четверо младших учеников сидели на земле, слушали.

Я не знал, окликнуть его или не мешать, пройти мимо, — но Кимри опередил меня.

Он обернулся, шагнул навстречу, обнял меня. Потом отстранился и сказал:

— Эли! Все только о тебе и говорят. — Он улыбался, но смотрел внимательно, словно пытался понять, я ли это. Что удивляться, я сам едва узнал свое отражение. — Я был уверен, что ты многого достигнешь, я не сомневался!

Я не знал, что ответить.

Сам Кимри не изменился. Уже немолодой — время оставило следы на его загорелом лице — но в рыжих волосах ни одной седой пряди. И, ярче чем прежде, я чувствовал живущую в нем песню смерти. Она горела, кипела, наполняла его силой.

— Ты идешь к Зертилену? — спросил Кимри. — Он прекрасно тебя обучил… Но тебе ведь пригодилась и моя песня?

Я кивнул. Восторг битвы, ночь, горький дым, горы открывающие убежище врагов, — все это нахлынуло на меня, на миг заслонило солнечный свет.

— Да, — сказал я. — Это прекрасная песня.

Мгновение Кимри молчал, потом широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

— Я знал, что ты поймешь, — сказал он. Потом обернулся к своим ученикам и крикнул: — Вот с кого надо брать пример! Поняли?

Весь путь до ручья я держал Ниму за руку, ступал по привычной тропе — но мне больше не казалось, что мы дети. Можно обманывать себя, можно повторять, что Роща — островок покоя, но что с ней будет, когда начнется война?

Учитель сидел на своем любимом месте — в тени кипарисов, возле родника. Закрыв глаза, он пел, еле слышно, — голос сливался с журчанием воды. Мы с Нимой опустились на землю, ждали, пока он вернется к нам.

Когда Зертилен пел, он всегда казался мне прозрачным, готовым растаять от неверного движения. И сейчас я смотрел на него, пытаясь увидеть по-новому. Но и он был прежним: седые волосы заплетены в четыре косы, на шее амулет, сотканный Нимой, а в голосе и в звоне магии — лишь безмятежность.

— Я рад, что ты вернулся, — проговорил Зертилен и открыл глаза. Они были выгоревшими, совсем светлыми. «Волшебство забрало их цвет», — так он сказал мне когда-то. — Расскажи, что с тобой было.

Я понял, как я ждал этого. Кто, кроме учителя, сможет меня выслушать?

Я начал говорить и не мог остановиться. Я рассказал о голосе флейты, о мерцании чужих песен в ночном небе, об опаляющих мыслях всадника, о сияющей магии города врагов и том, что я сделал с Лаэнаром. Я рассказал обо всем — но не смог признаться, что вижу будущее. Когда я замолчал, Нима стиснула мою ладонь.

— Ты будешь учить его? — спросил Зертилен. — Мальчика, которого привез с собой?

Я покачал головой.

— Во дворце хотят, чтобы я привел его в Рощу. Чтобы волшебники проследили за ним.

Зертилен долго молчал, смотрел на движение воды. Я чувствовал его тревогу, она трепетала как обрывок сна, безмятежность не могла скрыть ее. Потом учитель сказал:

— Нет. Ему лучше быть рядом с тобой. Ты не просто привез его с собой, ты за него отвечаешь.

Нима простилась со мной у ручья, осталась петь вместе с учителем, и к воротам я возвращался один. Я думал над словами Зертилена — его тревога пробралась и в мою душу.

Но я знал — если беспокойство гложет сердце, надо прислушаться к песне своей души, и найдешь ответ.

Уже выйдя из Рощи, я отыскал его.

Моя песня все еще скользила сквозь песню Лаэнара, следы яда не отпускали его.

Беззвучно, одной лишь мыслью, я коснулся пересечения песен и позвал его.

Он откликнулся сразу — удивленно, но без страха. Я увидел его глазами свой дом, увидел Джерри, — они с Лаэнаром ждали меня.

Я понял, что Зертилен прав. Я дал Лаэнару новую жизнь, я отвечаю за него теперь.

 

28

Три дня прошло без Лаэнара, четыре дня осталось до начала войны.

Никто не следил, сколько часов я провожу в воздухе, никто не смотрел, как я стреляю. «Я доверяю тебе, — сказал мне тогда Мельтиар. — Выбирай тренировки сама». Мне не хотелось прерываться, не хотелось складывать крылья, — даже когда боль пронзала тело и от усталости темнело в глазах.

Я была одна, но не успевала думать об этом, — молнии били вокруг, мишени качались и исчезали. Я падала, уворачиваясь от разрядов, взлетала к скальным сводам пещеры, стреляла на лету, почти не целясь. Запах грозы, треск электричества, дрожь ружья, биение крыльев и стук сердца, — этот вихрь кружил меня, не давал остановиться.

Но Мельтиар сказал, что доверяет мне.

До войны всего четыре дня. Я должна тренироваться, а не изматывать себя.

Я приземлилась у входа, обернулась на миг. Отсюда зал с молниями казался огромной чашей белого огня, — крылатые тени мчались среди всполохов в вышине, младшие звезды сражались внизу.

Весь город готовится к войне.

Сердце звало меня вверх — на этаж прорицателей, к невесомому кружению света, к видениям в глубине зеркал. Но я уже была там сегодня. Я приходила туда каждое утро.

Я жила, подчиняясь ритму. Он изменился, — раньше мы просыпались вечером, начинали тренироваться с закатом, приходили к Мельтиару на рассвете и потом уходили к себе.

Теперь мой ритм изменился.

Я просыпалась вместе солнцем — его первые лучи тянулись к городу, а в моей комнате зажигался белый свет и звучал утренний сигнал, обрывок мелодии, повторяющийся снова и снова. Я могла бы оставить на сон еще час или два, но мое утро было отдано Лаэнару, и я спешила на встречу с ним.

Вверх по колодцу, наполненному светом, — нырнуть в восходящий поток и опуститься в залах пророчеств. Предвестники Эркинара ждали меня, в зеркалах дрожали отражения. Пророки брали меня за руки, прикасались к туманной поверхности, выхватывали мгновения, слова и взгляды, показывали, что было с Лаэнаром в минувший день.

Амира больше не приходила сюда. Она сказала мне: «Это невыносимо». Ей было больно видеть Лаэнара среди врагов, больно смотреть на меня.

Рэгиль приходил позже. Он стоял рядом со мной, его тревога смешивалась с моей и звенела, словно струна, пронзающая нас обоих. В эти мгновения воздух казался мне темным и горьким.

Потом Рэгиль уходил, а я оставалась, — пока предвестники Эркинара не говорили, что мне пора.

С каждым разом видения были все яснее. Я научилась различать звуки — они складывались в городской шум, пение птиц и обрывки разговоров. Чужой город окружал меня, чувства Лаэнара были ясными, словно он стоял рядом.

Все было для него незнакомым и ярким. Он замирал иногда — посреди улицы, глядя на прохожих; или на лестнице, с которой видна мозаика крыш, — и я слышала его восторг. Однажды он спросил вслух: «Наверное, это самое прекрасное место на земле?» Тот, к кому он обращался, не ответил.

Эли, маг обещавший Лаэнару жизнь и сдержавший обещание. Я пыталась, но не могла понять, зачем он сделал это. Лаэнар следовал за ним как предвестник, жил в его доме. Там всегда витал запах дыма, шуршали страницы, книжная пыль оставались на пальцах, магия текла в прожилках стен. Но Эли не пытался использовать силу Лаэнара, даже разговаривал с ним редко.

Гораздо чаще я видела рядом с Лаэнаром девушку из Рощи. Ее звали также как западную звезду — Нима — и, услышав это имя, я успокоилась. Она одна из скрытых, иначе не может быть. «Нет», — сказала мне звезда Эркинара.

Я понимала, почему Амира не приходит в залы предсказаний. Слишком тяжело видеть, что вокруг Лаэнара только враги.

Но он смотрел на них, как на друзей. Я видела, как он шел вместе с Нимой вдоль белой стены, тени тянулись впереди, вечерние, длинные. Разговор ускользал, лишь отдельные слова прорывались сквозь туман видения. Потом Лаэнар остановился, наклонился к этой девушке, оборвал слова поцелуем. Его чувства, горячие и яркие, полоснули меня.

«Она ничего о себе не знает, — сказала мне звезда Эркинара. — Но она из Рощи, она как мы».

Как и мы, живет в сплетении магии, и, быть может, полюбит Лаэнара так же как мы.

Я надеялась на это. Ведь враги доверяют словам и не доверяют чувствам. Они превращают любовь в оковы, не стыдятся ревности и измеряют верностью счастье. Но Лаэнара целовала девушка, носящая звездное имя, живущая на островке волшебства. Кем бы она себя не считала, она не может быть такой, как враги. Хорошо, что она рядом с ним.

Готовясь к тренировке и теперь, возвращаясь из зала молний, я повторяла себе: Лаэнар не в плену, все добры к нему, он не страдает, и мы вернем его, Мельтиар обещал.

Я повторяла это снова и снова, но горький страх не отступал, колотился в груди. Лаэнар так легко забыл нас, забыл Мельтиара, забыл, кто наши враги.

В ангаре теперь было людно. Техники, пилоты и крылатые звезды толпились возле машин, эхо голосов таяло в вышине, белый свет отражался в изгибах бортов.

Наша машина стояла почти у самых небесных ворот. Я шла к ней и яснее чем обычно чувствовала: сила движется сквозь все машины, стекается к нашей, сталкивается сотнями потоков и мчится обратно. Темнота, раскалившаяся и ставшая светом, — жаждет вырваться небо.

Я словно проснулась.

Стремление, владевшее каждым человеком и каждой машиной в ангаре, движение магии и воля Мельтиара, — все это захлестнуло меня, сожгло мысли. Боль стрельнула от лодыжек вверх, — хвостовые перья с треском раскрылись, крылья поднялись за спиной, забились в такт сердцу. Небо звало меня, битва звала.

Я удержалась, не взлетела, — но не смогла идти спокойно, бегом домчалась до нашей машины. Борт раскрылся, и я нырнула внутрь, упала на сидение рядом с Амирой и Рэгилем.

Двигатели тихо пели, их голос изменился. На приборной панели вспыхивали огни, строка цифр текла по потолку, гасла и появлялась снова. Рэгиль обернулся ко мне на миг, Амира коснулась моей руки, — и пилоты вновь склонились к приборам.

Я сидела молча, слушала, как все спокойнее бьется сердце, как гул двигателей утихает, превращается в шепот. Смотрела, как от прикосновений Амиры и Рэгиля цветные узоры расходятся по экрану, желтые огни оплетают красные, звезды вспыхивают на пересечениях.

Потом пульт померк, Амира сжала мою руку, Рэгиль накрыл ее своей ладонью. Машина тихо пела для нас.

— Все готово? — спросила я.

— Да, — кивнула Амира. Ее гордость, тень неуверенности и тревога касались меня, струились к сердцу. — Завтра можно начинать тренироваться.

Жажда битвы не покинула меня и небо было рядом. Это стремление нельзя удержать в душе — оно пронзило наши сомкнутые руки, затопило мысли, эхом ушло в машину и пропитало ее силу.

— Уже скоро, — сказал Рэгиль.

Я знала, чтобы не случилось, — враг не устоит.

Мы рождены для победы.

 

29

— Как же это получилось? — спросил Джерри.

Мы сидели на ступенях возле моей двери и смотрели вслед Ниме и Лаэнару, — держась за руки, они шли по улице. Еще несколько мгновений, и они скроются за поворотом, исчезнут среди прохожих, спешащих по своим делам.

— Ведь тебя она знала всю жизнь, — продолжал Джерри. Синий дым окутывал нас, свивался и тек вниз, к подножию лестницы. — Меня тоже не первый год… А выбрала Лаэнара, они же всего пару дней знакомы, вот почему?

Я затянулся и пожал плечами.

«Он хороший», — сказала мне Нима. Ее глаза сияли, в них дрожала и искрилась песня ее души. Сегодня утром я слышал, как Нима пела, поднимаясь к моей двери. Нима всегда поет, когда ее переполняет радость.

Я просил ее быть осторожной, и Нима кивнула, а потом засмеялась и повторила: «Он хороший».

Лаэнар связан моим волшебством, он больше не враг. Но мне было тревожно каждый раз, когда он уходил с Нимой.

Я взглянул на небо, пытаясь понять, сколько времени, но увидел лишь полосы синего дыма и небо в разрывах облаков. Солнце еще было на востоке, позади моего дома.

— Ты не помнишь, после какой стражи? — спросил я у Джерри. — Третьей? Или четвертой?

— Откуда мне знать. — Он стряхнул пепел, и искры рассыпались по ступеням у наших ног. — Это же ты идешь с докладом.

Меня наконец-то вызвали на королевский совет.

С тех пор как мы вернулись, у нас были свободные дни. Нам троим — мне, Рилэну и Джерри — приказали не уезжать из города и следить за Лаэнаром, и больше ничего. Нас освободили от построений и учений, и от обычных обязанностей гвардейцев. Я не мог понять, награда это или знак недоверия.

И вот наконец-то меня вызывают.

Я тряхнул головой, пытаясь вынырнуть из синего дыма, вернуть мыслям ясность.

— Если опоздаю, будет глупо, — сказал я и поднялся. — Пойдем.

В этой части дворца легко заблудиться. Витражи, лестницы, ажурные галереи и балконы, колокольчики, звенящие от движения ветра, слуги, почти невидимые и бесшумные, — каждый зал похож на предыдущий, коридор неотличим от десяти других. Возможно, я уже свернул не туда, — но не останавливался. Если остановлюсь, наверняка забуду, с какой стороны пришел.

Я не замечал раньше, какие мягкие тут ковры — звук шагов терялся, ноги утопали по щиколотку, словно в весенней траве. Всего несколько дней как я вернулся, а уже так устал ходить босиком по каменным мостовым.

Коридор вывел меня к арке, увитой цветами. Колокольчик звякнул, когда я проходил мимо. Гвардеец у подножия лестницы отсалютовал — я хотел спросить у него, где собрался совет, но не успел.

— Эли! Я уже хотел послать за тобой!

— Советник Керген, — сказал я.

Он почти бегом спускался по лестнице, — но не растерял своей уверенной небрежности, которая так ценится здесь, во дворце. Солнце вспыхивало на витом браслете, на золотой булавке, вколотой в воротник.

— Совет начался? — спросил я.

— Да. — Керген кивком указал наверх. — Все уже там.

Он повел меня обратно вверх, по лестнице, потом по галерее, открытой солнцу и ветру. Здесь витал запах цветов, дурманящий и сладкий, затмевал память о городе, о сражениях и о небесной высоте.

Я понял, что не знаю, что мне сказать совету.

Керген замедлил шаг, обернулся ко мне, и я спросил:

— Как они настроены?

Керген покачал головой.

— Некогда рассказывать, Эли. Все сложно. Там Амаркаэн Ирит, из высшего совета всадников. Будь с ним осторожен.

Я не знал, кто это. Но достаточно того, что это верховный всадник — скорее всего, меня будут спрашивать про Тина, а не про угрозу и не про врагов.

Но я нашел тайное убежище. Совет должен меня выслушать.

Я разговаривал с королем четыре раза в жизни — когда только ушел из Рощи, когда стал офицером и дважды перед отлетом на границу. Но никогда не приходил с докладом на совет.

Им будет недостаточно простого отчета, но я не могу рассказать то, что рассказывал в Роще — они не поймут или не поверят.

Как мне говорить с ними?

Керген остановился, не дойдя до резных дверей, поймал мой взгляд и сказал:

— Говори все, как есть. Правда — самое сильное оружие. Идем.

Стражники распахнули перед нами двери, и мы вошли на королевский совет.

Я ждал, что окажусь в зале, где приносил присягу. Там стоял длинный овальный стол, а все стены были покрыты витражами, подсвеченными изнутри. Газовые светильники горели по ту сторону мозаики из цветного стекла, и портреты королей сияли. Каждый звук отзывался эхом, и слова клятвы звучали вновь и вновь, словно их повторяли незримые голоса.

Но Керген привел меня на балкон.

Огромный балкон, парящий над городом — но улиц и крыш не было видно, лишь осколки неба проглядывали в разрывах живой изгороди. Зеленые стебли вились по балюстраде, белые и красные бутоны тянулись ввысь. Если б я зашел сюда случайно, то принял бы собравшихся за отдыхающих придворных, — кто еще мог сидеть на этих темных резных скамьях и пить вино? Ни бумаг, ни докладов, ни карт, ни одного человека в форме… Все были так безмятежны, словно пришли говорить не о врагах.

Даже короля я заметил не сразу — он был без ожерелья и диадемы, знаков власти, и сидел в дальнем конце балкона.

Я отсалютовал, и, следом за Кергеном, сел на скамью у ограды.

Советник, замолчавший когда мы вошли, взглянул на меня, повернулся к королю, и продолжил свою речь. Я не мог понять, о чем он говорил, — что-то про перемещение войск, подвоз провизии. Я не знал, как зовут этого советника, кажется даже видел впервые. Он говорил спокойно, но щурился, то и дело ерошил волосы, замолкал, барабанил пальцами по краю бокала, и снова начинал говорить.

Я не понимал, о чем речь, не понимал, зачем я здесь. Мне хотелось отвернуться, облокотиться на баллюстраду, раздвинуть стебли, увидеть город. Куда выходит этот балкон, на площадь или во двор крепости? Запах цветов был слишком сильным, будил следы синего дыма в моей душе, не давал сосредоточиться.

— Эти удаленные поселения невозможно оборонять, — сказал король. — Те, кто там живут, знали об этом.

Мне показалось, что сквозь сладкий ветер доносится запах гари. Обугленный Форт, вкус поражения, кричащая на меня Аник, — все это вспыхнуло перед глазами, затмевая настоящее, и я не успел сдержаться, поднялся и сказал:

— Там никого нет. Ополчение разбито, люди погибли или бежали.

Немолодой и невзрачный советник, сидевший возле короля, покачал головой:

— Это уже не в первый раз. Сколько раз такое было — бандиты нападают на деревни, мы посылаем помощь, люди бегут… А потом возвращаются обратно в горы, и все начинается снова. Хотят жить подальше от власти и расплачиваются за это.

— Не бандиты, — возразил я. — Это враги. Там их тайное убежище.

— Мы все читали твой отчет, — сказал человек, сидевший напротив.

Серая одежда, свободная и длинная, серый плащ, вздымающийся за плечами, волнами падающий на пол — крылья всадника. Это тот, о ком предупреждал меня Керген. Кто-то из высшего совета всадников.

Правда — самое сильное оружие.

— Война совсем скоро, — сказал я. — Мы должны действовать. Нужно напасть на их город.

Всадник усмехнулся.

— Они живут среди нас, — проговорил он. — У них нет городов. Сотни лет назад мы обнаружили это, и если бы у врагов был город — нашли бы и его.

Тин поверил мне сразу, но этот всадник не верит мне.

Я слышал шелест пепла, окутывающий его, но в глубине, под этим шорохом таилась песня, сияющая, горячая и черная. Глаза всадника были светлыми, почти прозрачными, как у Зертилена. Как у всех, чью душу волшебство захлестывало слишком часто.

Если это не волшебство, то что это?

Я взглянул на короля — он отрицательно качнул головой. Обвел глазами совет — и понял, никто из них не верит мне. Никто, кроме Кергена. Должно быть все остальные решили, что я готов любых разбойников принять за врагов, любую пещеру — за тайное убежище.

Я нужен им, чтобы сражаться, но мои слова ничего не значат. Зачем они позвали меня?

— Если вам все ясно из моего доклада, — сказал я королю. — И у вас нет вопросов, то мне лучше уйти.

— Да, — кивнул король и указал на дверь. — Иди.

Я отсалютовал и вышел с балкона.

* * *

Я проснулся посреди ночи.

Лежал и смотрел в темноту стен, в сплетение лунных теней на потолке.

Сон рассыпался и исчез, но не отпустил меня, его последние мгновения были со мной. Сон звучал.

Он пел голосом флейты, пронзительной и призывной, разрывающей сердце. Флейта качалась на ветру, в самом высоком окне башни, а внизу лежал сожженный Форт. Ветер сиял, мчался сквозь флейту, сквозь мою душу, ветер говорил: Это для тебя. Слушай.

Я проснулся, но ветер все еще был со мной.

Тихие шаги, скрип двери, — лунные тени качнулись, я увидел Лаэнара. Он стоял на пороге, почти неразличимый в темноте.

— Эли? — сказал он, неуверенно, едва слышно. — Ты звал меня?

Я боялся, что не смогу ответить, — флейта не умолкала, заполняла мою душу, заполняла весь мир. Я думал — вместо слов начну петь, вторить ей. Но моя воля была сильней.

— Нет, — Мой голос, окутанный волшебством из сна, звучал надтреснуто и хрипло. — Я не звал тебя.

— Нет? — Лаэнар склонил голову. Тени качнулись вновь. — Я проснулся, потому что меня кто-то звал. Я думал, это ты.

Ветер покинул меня, остался только холод и пронзительный напев, зовущий, обещающий битву. Я смотрел на Лаэнара, видел лишь темный силуэт, и знал — мой пленник тоже слышит флейту, слышит зов.

Но флейта говорит с ним моим голосом.

— Нет, — повторил я. — Иди спать. Я не звал тебя.

 

30

Он словно стал одним из нас.

В его комнате было сейчас пусто — черные стены, дрожащие отражения, шум лопастей и ветер.

Мы сидели на полу, держась за руки и молчали. Вчетвером — словно больше никого не должно было быть здесь. Наши пальцы переплелись так тесно, что биение сердец казалось общим. Наши чувства скользили и смешивались, становились неразличимы, — сотни лет ожидания позади, впереди битва, и мы готовы к ней.

Я не знала, сколько мы просидели так. Завтра наша машина отправиться в бой, и мы пришли к Мельтиару, в последний раз перед войной. Но он молчал, сидел с закрытыми глазами, сжимал наши руки.

Словно был одним из нас.

Наконец он тряхнул головой, отбрасывая волосы с лица, посмотрел на меня, потом на Рэгиля и Амиру. Каждый взгляд был долгим и темным, словно хотел сказать то, что не передашь даже мыслью.

Он верит в нас. Он гордится. Он с нами.

Я хотела заговорить, но дыхание исчезло, не было ни звуков, ни слов. Но и без слов он знает — я сделаю для него все, что угодно.

— Вы мои звезды, — сказал Мельтиар. — Завтра все пойдут за вами. Вы будете сиять, ярче всех. Никто не устоит перед вами.

Я не подведу его. Никогда.

Чувства Амиры и Рэгиля пронзили меня словно оглушительное эхо, сияющий шквал, — и речь вернулась ко мне, я сказала:

— Так и будет.

Мне больше не нужны лестницы, чтобы спуститься в ангар.

Заслонки разошлись, все колодцы открылись, — впервые за сотни лет.

Я промчалась через город, упала сквозь потоки ветра, ворвалась в ангар. Пролетела, снижаясь, над черными машинами, сверкающими, полными силы, над бессчетными воинами, готовыми к битве. Тысячи предвестников Мельтиара здесь и тысячи в городах, — ждут своего часа.

Я приземлилась — хвостовые перья щелкнули, закрылись, — и замерла на миг. Я жила ради этого дня, я готова, Амира и Рэгиль ждут.

Голоса, чужие и знакомые, повторяли мое имя, желали удачи. Люди расступались, давая дорогу — так, чтобы пройти могли двое.

Я должна была идти сейчас с Лаэнаром, он держал бы меня за руку, его имя звучало бы вместе с моим.

Я вскинула руку, приветствуя всех. Я могла бы отдать половину своей силы, так много ее было сегодня — магия переполняла душу и крылья. Этой силы хватит на двоих. Я буду сражаться за двоих.

До нашей машины оставалось всего несколько шагов. Почти вровень с ней стояла другая — она пела, дрожала от предвкушения битвы, ее нападающие ждали у открытого борта. С оружием, в доспехах они были почти неразличимы, казались отражениями друг друга.

Они поведут в бой второй фланг. Если бы Мельтиар родился на несколько лет раньше, они, а не мы, стали бы его самыми яркими звездами. Теперь же они — вторая четверка и следуют за нами.

Но их четверо, нас теперь трое.

Их лидер, Киэнар, обернулся, шагнул ко мне.

— Будь сильной, Арца, — сказал он и сжал мою руку. — Будь лучше всех. Удачи.

Его чувства накрыли меня раскаленным потоком, и я поняла, что он хочет сказать. Встретить этот день без напарника — что может быть хуже? Но нет ничего прекраснее этого дня, приближающейся битвы — и я одинокой молнией пройду сквозь бурю, я стану лучше всех.

Я кивнула. Киэнар хлопнул меня по плечу и отошел.

Наша машина вздрогнула и запела чуть громче, когда я запрыгнула внутрь. Амира улыбнулась мне, Рэгиль поймал мой взгляд. Приборная панель мерцала под их руками, строка цифр бежала по бортам.

Ворота открылись.

Сперва появилась лишь крохотная вспышка света, словно звезда, — но створки расходились, и небо раскрывалось перед нами, утреннее и прозрачное. Я не смогла дождаться, пока ворота распахнуться полностью, и сказала:

— Летим.

Рэгиль коснулся боковой панели. Борта бесшумно закрылись, двигатель запел громче. Машина рванулась, на миг вдавила меня в спинку сиденья, и снова сделала невесомой и легкой. Амира засмеялась, приборы засияли от ее прикосновений, и машина стала прозрачной.

Небо мчалось на нас, небо было повсюду.

Я оглянулась.

Они летели следом — сотни машин, мерцающие, едва видимые даже сквозь стекло шлема. Враги не заметят нас, мы промчимся над миром как тени.

Горы остались позади, теперь внизу простиралась равнина, безжизненная и тусклая. Скоро она изменится, навсегда — как только мы одержим победу.

— Будем на месте через два часа, — сказал Рэгиль.

Я кивнула, положила оружие рядом с собой, приготовилась ждать.

Мы с Лаэнаром были как две руки, сжимающие меч. Теперь я сама стану мечом, я буду сражаться за нас обоих.

 

31

Я проснулся рано утром, от звона ключей и скрипа входной двери. Еще не открыл глаза, но сквозь пелену видений понял — это Нима, ее прозрачное волшебство впорхнуло в дом и звучит громче, легкая поступь все ближе, голос уже совсем рядом.

— Эли! — позвала она. — Учитель просил привести тебя!

Сны, наполненные песней флейты, тоской и сияющим ветром, не желали отпускать меня, но я отбросил их, вынырнул в явь.

Почему Зертилен зовет меня? Слышит ли он то, что я слышу?

Я думал об этом, пока умывался. Вода не успела нагреться, была ледяной, обжигала кожу и проясняла мысли.

Когда я вышел на кухню, Лаэнар уже был там, сидел рядом с Нимой. Она протянула мне дымящуюся кружку, и я опустился на скамью у окна. Чай был горячим и терпким.

— Что-то случилось? — спросил я у Нимы.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Мне кажется, он всю ночь был у ручья… Я спрашивала, но он только сказал привести тебя, ничего не объяснил.

Лаэнар стиснул ее руку, словно хотел подбодрить, и с тревогой посмотрел на меня.

Сигареты лежали на столе, возле переполненной пепельницы, и я закурил, взглянул на Лаэнара сквозь клубы желтого дыма.

Мой пленник, не знающий о том, кем был раньше. Бывший враг, с которым призрачная флейта говорит моим голосом.

Но он был неотличим от жителей Атанга — обычный темноволосый мальчик в светлой городской одежде, разве что слишком бледный и непривычно выговаривающий слова. Но никто не обращает внимания на это, в столице много людей со всех концов мира. Даже если Лаэнар будет целый день один бродить по улицам, вряд ли кто-то заподозрит его.

Но его нельзя оставлять одного. Я должен следить за ним.

— Пойдешь с нами в Рощу, — сказал я. — Познакомлю тебя с учителем.

Никто не встретился нам на тропе, ведущей от ворот к ручью. Хвоя скрипела под ногами, и с каждым шагом все ощутимей становилось эхо песен — оно искрами вспыхивало на коже, серебрилось в каждом вдохе. Отзвук песен, звучавших на рассвете.

Но на берегу ручья уже не было никого, кроме Зертилена, — и даже он не сидел на своем привычном месте, а стоял у края тропы, ждал нас.

Он идет на совет волшебников — я понял это сразу.

На Зертилене была рубашка, вытканная красным и черным узором, сколотая древним амулетом, — он одевался так только в дни, когда старшие волшебники собирались возле родника в сердце Рощи.

— Эли, — сказал учитель, и я почувствовал его радость, глубокую и протяжную, как вздох облегчения. Он беспокоился, боялся, что я не приду.

Я не успел спросить ни о чем, — Зертилен взглянул на Лаэнара и спросил:

— Значит, ты и есть тот мальчик, которого привез Эли?

— Да, — ответил Лаэнар. — Он спас мне жизнь.

— И ты будешь следовать за ним? — Взгляд учителя был сейчас неуловимым и прозрачным, я не мог понять его мыслей.

— Да, — повторил Лаэнар. Его голос звенел. — Всегда.

Зертилен кивнул. Потом взял за руки меня и Ниму, и несколько мгновений мы стояли молча. Я словно вернулся в детство, словно не было больше никого, — только я, Нима и учитель, парящие в потоке песен, в волшебстве Рощи.

Потом учитель сказал:

— Эли. Нима. Я рад, что увидел вас. — Он улыбнулся и разжал руки. — Мне пора идти. Прощайте.

Он повернулся и пошел прочь. Голос воды и ветра был громче его шагов, и вскоре и сам он исчез среди деревьев, стал неразличим.

— Что случилось? — спросил Лаэнар. — Почему он ушел?

Я не знал, что ответить.

Мне хотелось задержаться в Роще — меня не ждали к утреннему построению, я мог бы прийти в крепость позже. У ручья было так тихо, ни души, только мы. Отголоски песен сплетались и влекли к себе, звали сесть над водой, смотреть на мерцание солнечных бликов.

И так можно сидеть и смотреть вечно — пока жизнь утекает, проходит мимо. Пока флейта поет, качаясь над сожженным Фортом и ветер мчится в недостижимой высоте, над облаками.

Я чувствовал сейчас, как и в тот далекий день — я должен уйти из Рощи, чтобы жить настоящей жизнью.

— Мне пора в крепость, — сказал я, и Нима тотчас откликнулась:

— Я провожу!

Ее беспокойство искрилось в воздухе, вспыхивало в движениях и словах.

Зачем учитель позвал меня?

Я думал об этом всю дорогу до площади, и не мог найти ответ. Мысли путались, тонули в городском шуме. Повозки грохотали, подпрыгивая на неровной мостовой, голоса и шаги сливались в неразличимый гомон, утренний гонг расходился над городом словно волна. Брусчатка была холодной, осеннее солнце не согревало ее.

Лаэнар спрашивал о чем-то то меня, то Ниму. Я отвечал, иногда невпопад, и Нима смеялась.

У ворот я остановился, собираясь произнести привычные слова, — назваться, поручиться за своих спутников, — но гвардейцы расступились, пропустили нас во двор.

— Поторопись, тебя ждут, — бросил один из них мне вслед.

Построение уже завершилось, но двор был черным и серым от офицерской формы. Толпа закрывала от меня лодку — она стояла на опорах, у дальней стены. Но никто не мог скрыть песню полета — с каждым моим шагом она становилась все громче, звала в небо.

— Эли!

Я обернулся.

Джерри подбежал ко мне, кивком указал наверх, спросил:

— Идешь туда?

Я не успел ответить. Джерри нахмурился, поудобнее перехватил ружье — словно ждал нападение и был готов открыть стрельбу — и сказал:

— А, еще не слышал?.. Мне сказали отыскать тебя, беги во дворец, в главный зал. Сейчас там будут послы врагов.

Я понял, что он не шутит.

— Найди Рилэна, — велел я. — Готовьте лодку.

Нима стиснула мою руку.

— Я останусь с тобой. — Ее слова вырвались одним выдохом и затихли.

Нима никогда не училась сражаться, не пела разрушительные песни. Но она смотрела сейчас так встревоженно и упрямо, что я не смог возразить.

— Стань незаметной, — сказал я ей.

Нима улыбнулась и запела, еле слышно. Песня теней потекла, сплелась с ее дыханием. Нима словно погасла — стала бликом света, прозрачным отражением, тенью среди теней.

— Что делать мне? — спросил Лаэнар. — У меня нет оружия.

Мне некогда было думать.

Я бегом пересек двор, добрался до лодки. Ее песня вспыхнула, зазвенела под моими ладонями.

— Мы полетим, — сказал я ей. — Но позже.

Шар лежал на дне лодки, никто не трогал его со дня прилета. В нем не было сейчас ни звука, ни света, словно это был простой хрусталь, лишенный магии.

Я осторожно поднял его, протянул Лаэнару и сказал:

— Не выпускай из рук.

В темном полуподвальном переходе, соединяющим внешнюю крепость с дворцом, нас встретил гвардеец. Он повел нас наверх — по широкой лестнице, застеленной коврами. Я не видел ни придворных, ни вечно снующих слуг, — зато на каждом этаже, у каждой двери стояла стража.

Мы шли, и гвардеец рассказывал: они появились рано утром, возникли прямо во дворце из ниоткуда, назвались послами магического народа, требовали отвести их к королю. Они безоружны, а во дворце сейчас один из верховных всадников, — поэтому король согласился.

Гвардеец говорил торопливо и сбивчиво, и поминутно оглядывался, словно боялся погони. Встретившись взглядом с Лаэнаром, он замолкал, а Ниму не видел, — песня теней скрывала ее, ковер заглушал шаги.

Мы миновали последний пролет лестницы, стражники расступились, пропустили нас в главный зал.

Потолок был так высоко, что я мог бы взлететь. Распахнутые окна смотрели на восток и на запад, — и в них было видно лишь небо. Сотни людей стояли вдоль стен и ждали, — придворные, гвардейцы и городская стража. Воздух гудел от напряжения и голосов.

В торце зала, на возвышении, сидел король. На коленях у него, словно знак власти, лежало ружье, позолоченное, старинное. Солнечные искры вспыхивали на причудливом узоре приклада, сияли на диадеме и ожерелье. Справа от короля сидел его сын, слева дочь, — близнецы. Вся страна отмечала их день рожденья, и этим летом им исполнилось восемь.

Опасно приводить детей на собрание, где будут враги.

Король заметил меня, кивнул, и я направился к трону. Лаэнар не отставал от меня ни на шаг, шар в его ладонях по-прежнему был прозрачным и тихим.

— Эли! — Кто-то сжал мое плечо, и я оглянулся, узнал Кергена. — Я думал, ты в Роще!

Другие советники тоже были здесь, одетые, словно на праздник, — шелк, драгоценности, цветы в волосах. Всадник, не поверивший мне на совете, тоже стоял неподалеку, — серый плащ струился, заслоняя крылья, но не мог заслонить привкус горького дыма.

Король поднял руку. Шелест голосов прошел по толпе, как волна, и все затихли. Стражники расступились, распахнули дальние двери, и в зал вошли послы врагов.

Толпа шелохнулась, отхлынула к стенам. Послы прошли по открывшейся дороге — четыре фигуры в черном — и остановились в нескольких шагах от трона.

На миг мне показалось, что они неотличимы друг от друга и похожи на Лаэнара, но повзрослевшего на десять лет. Но нет, — они были разными, просто все четверо темноволосые, бледные, в черной одежде. Я попытался уловить их песню, звук чужого волшебства, — но тишина была оглушительной, затишье перед грозой. Я не услышал ничего.

Один из послов шагнул вперед, взглянул на короля, на придворных застывших возле трона, и заговорил.

— Шестьсот лет назад вы приплыли. Вы напали на нас, не объявив войну. — Голос врага, спокойный и легкий, летел над толпой. — Вы победили тогда. Сегодня мы объявляем войну вам.

Я не заметил, как это произошло, — но в руках у врага была флейта, серебристая, сияющая и тонкая. Он приник к ней, и призывная, ясная мелодия, звучавшая все эти дни в моем сердце, — вырвалась, заполнила воздух, заполнила мир. Звучала все громче, пронзала душу, я мчался вместе со звуком, восторг опалял меня, не давал дышать.

Лаэнар вскрикнул, и я сделал вдох, обернулся к нему.

Шар в его руках сиял. Тысячи цветов преломлялись, менялись, лучи словно водоворот текли к посланникам врагов. Флейтист сиял в этом радужном свете, его пальцы скользили по телу флейты, мелодия становилась все сильней, поднималась все выше.

Вот их волшебство, вот их песня, она заполнила весь мир.

Флейта смолкла, — внезапно, взлетев в недосягаемую высь.

Шар в руках Лаэнара взорвался, окатил нас сияющими осколками. Я зажмурился на миг, а когда открыл глаза, увидел, как все изменилось.

Они проявились.

Придворные больше не стояли единой толпой, гвардейцы не держали строй. Каждый третий или четвертый — сколько их тут? — сделал шаг в сторону. Черные повязки, оружие в руках — когда они успели достать его? Я видел Кергена, черную ленту на рукаве, меч в руках. Видел, как всадник сбросил плащ и крылья — и вместе с ними исчез дымный шелест, песня пришла ему на смену, пылающая, рвущаяся к небесам.

Я знал, мгновение — и начнется битва, нельзя медлить.

Я запел. Моя песня теней скользнула, сомкнулась с тенями Нимы. Я видел ее теперь, и видел Лаэнара, — для остальных мы исчезли.

Первые выстрелы рассекли тишину, следом за ними, словно шквал, обрушилась магия. Не оборачиваясь, я рванулся к трону, словно сеть метнул вперед песню теней. Она накрыла короля, его детей, двух советников и нескольких гвардейцев. Король увидел меня, крикнул что-то — я не разобрал слов, стрельба заглушала все, и следом за ней поднимался запах пороха и крови.

Чужая песня, стремительная и яркая, ударила в стену. Я схватил Ниму, упал с ней на пол. Вокруг был хаос — обломки дерева и камня сыпались сверху, гильзы стучали по полу, кто-то кричал. Когда я поднялся на ноги, в стене зияла огромная пробоина. Король и трое гвардейцев отстреливались, дети прятались за троном.

Я в два прыжка оказался возле короля, указал на пролом в стене.

— Нас не видят, — сказал я. — Надо уходить, скорее.

Путь по дворцу был похож на безумный сон. Поваленные колонны, горящие занавеси, мертвые тела в коридорах, и живые люди, бегущие, стреляющие, кричащие на нашем языке и на языке врагов. Острие моего жезла было в крови, но я не помнил, как наносил удар.

Мы добрались до сторожевой башни, и я знал, что делать. Нужно лишь выйти на внешнюю лестницу и спуститься по ступеням, вырубленным в стене. Во дворе стоит наша лодка, я увезу короля в безопасное место.

Роща — самое безопасное место, волшебники защитят его.

Но, шагнув на первую ступень, я застыл.

Надо мной было небо, подо мной — город, и он бурлил, каждая улица, каждый дом были охвачены битвой. И небо было в черных росчерках — волшебство врагов сверкало и пело.

А к западу от дворца, там, где всегда был зеленый остров, полыхало пламя и поднимался дым. Роща волшебников горела.

Я устремился душой туда, позвал учителя — моя мысль ушла в пустоту.

— Нельзя оставаться в Атанге! — крикнул кто-то за моей спиной. — Нам нужно на королевский остров, враги не смогут переплыть море!

Сеть песни теней распалась — я понял, что Нима не удержала ее, не могла больше петь, видя как горит наш дом, как рушится самое безопасное место в мире.

Мы спускались по каменным ступеням, и я знал, что враги видят нас. Пули свистели над головой. Оставалось лишь несколько метров до земли, когда на нас бросилась крылатая тень — и упала от выстрела Лаэнара.

Я даже не заметил, когда и где он подобрал ружье.

Двор крепости превратился в поле битвы. Гвардейцы прятались за обломками обрушившийся стены, отстреливались от врагов, загородивших ворота. Но наша лодка была цела, я видел ее. И Джерри был здесь, он обернулся, заряжая ружье, и крикнул:

— Эли! Они перекрыли все выходы!

— Где Рилэн? — Я пытался перекричать стрельбу, дым разъедал горло. — Нам нужно улетать!

— Он там! — Джерри указал на ворота, и выстрелил. — Он один из них!

— Значит лодку поведешь ты! — Я запрыгнул на корму, остальные последовали за мной. — Сюда, скорее!

Джерри, ругаясь, забрался в лодку, взялся за рычаги. Я потянул весло на себя.

Я почти не поверил, когда мы оторвались от земли. Даже переполненная, лодка взлетала, медленно набирала высоту, поднималась над выстрелами и кровью, плыла сквозь чужие песни, заполнившие небо.

Я повернул в сторону моря, но мы летели слишком медленно, — площадь удалялась, но черные росчерки мчались к нам сквозь ветер, со всех сторон. Крылатые воины, каждый из которых мог оказаться Арцей.

Мне некогда было думать, я должен был выполнить свой долг.

— Лодка перегружена, — сказал я. — Мы с Лаэнаром выпрыгнем, я могу летать. Поднимайтесь как можно выше, летите быстрее.

Лаэнар взял меня за руку, взглянул без тени сомнения.

— Я останусь с тобой, — сказала Нима и сжала мою ладонь.

Я поднялся, и Лаэнар и Нима встали вместе со мной.

— Ты с ума сошел? — крикнул Джерри. — Тебя убьют тут! Как я один поведу лодку?! Я не смогу!

— Сможешь! — сказал я и прыгнул.

На миг мне показалось, что браслеты поют громче, чем прежде, — я поднимусь выше лодки, выше врагов. Держа Лаэнара и Ниму за руки, я промчусь сквозь ветра, пересеку море. Но весь мир пел сейчас другую песню, я слышал ее повсюду. Мои спутники влекли меня к земле, мы медленно опускались, крыши домов были все ближе.

Я видел лодку — но она стала песчинкой в небе, улетала вдаль, ее песня уходила от меня. Я все еще смотрел ей вслед, когда мы опустились на крышу и разжали руки.

И в тот же миг раскаленный металл пронзил меня, и следом обрушилась боль. Я успел выхватить оружие, нанести удар, — а потом все погасло, остались лишь огненные вспышки боли во тьме.

 

32

Призыв настиг нас на подлете к столице.

Я слышала эту мелодию так часто — год за годом Мельтиар играл ее для нас и для всех, в глубине города и на вершинах гор. Каждый предвестник помнил эти звуки, а флейта помнила прикосновения Мельтиара. И теперь, в руках глашатая войны, в сердце Атанга, — флейта пела так, словно сам Мельтиар играл на ней.

Она призывала нас.

Неслась нам навстречу, пронзала мое оружие и сердце, крылья распахнулись, дрожали вместе с ней. Душа раскололась — пусть это мгновение длится вечно, и путь оно завершится скорее, пусть вспыхнет огненный смерч битвы, я растворюсь в нем без остатка.

Флейта пела — напоминала, звала, обещала, — и в последние ее звуки вонзилась мысль Мельтиара, стремительная, опаляющая душу.

Правый фланг — королевский дворец. Левый фланг — квартал всадников.

— Да, — сказал Рэгиль — вслух, словно Мельтиар был рядом.

Машина развернулась, пошла вниз. Борта разошлись, ветер ударил в стекло шлема.

Я стояла у раскрытого борта. Ружье казалось невесомым, встречный поток гудел в крыльях, белые крыши были совсем близко, мчались прочь.

Я столько раз видела этот город в зеркалах прорицателей, столько лет изучала его на картах.

Внизу гремели выстрелы. Сражение уже началось, но я не видела ни наших воинов, ни врагов, — мы летели слишком быстро. Лишь жилы улиц внизу, а над ними небо и мерцающие тени.

— Цель впереди! — крикнул Рэгиль, и я выпрыгнула.

Машина взмыла выше, я забила крыльями, поймала поток, он понес меня вперед. Враги взлетали в небо один за одним — огромные крылья и сила, от которой тускнеет солнечный свет и воздух наполняется дымом.

Всадники.

Я прильнула к прицелу и выстрелила.

Крыло врага вспыхнуло, ветра расступились, швырнули его вниз. Я вновь нажала на курок, и, словно вторя мне, громыхнули орудия машины.

Темнота взорвалась над крышами, полоснула землю голосом смерти, — и исчезла, лишь черные искры остались в небе. И в тот же миг вспыхнула вдалеке — рассекла небо огненным шквалом.

Он с нами!

Восторг стал невыносимым, и я выстрелила почти не целясь, — снаряд нашел цель, — нырнула, выстрелила вновь.

Он с нами, Мельтиар с нами!

Моя душа полыхала вспышками темноты, все мысли исчезли. Осталась только битва, стремительный полет, враги и пламя. И в каждом моем выстреле, в каждом ударе — его голос.

Убивайте! Без пощады!

В детстве я думала, что буду считать убитых врагов. Мечтала о том, как после победы назову их число, оно будет немыслимым, огромным. Когда мы стали старше и начали тренироваться, я поняла — не так это важно, главное выполнить задачу.

Теперь я знала, что не смогла бы считать.

Серые крылья врагов, душащий пепел, огонь их ружей, — все проносилось перед глазами, оружие отзывалось, отдача ударяла в плечо, небесные реки несли меня вверх, бросали вниз. Я не знала, часы прошли или минуты, — наша сила звучала все громче и заполнила все потоки, уничтожила дымные следы врагов.

Я запрокинула голову, увидела солнце в зените, тонкую рябь облаков и черные молнии — машины летели, воины кружили возле них.

Небо стало нашим, битва в нем стихла.

Внизу еще гремели выстрелы, но становились реже, одна за одной замолкали улицы. Я откинула стекло шлема, сделала глубокий вдох, — он полнился вкусом пожара.

Идите ко мне.

Мысль Мельтиара была ярче солнца, и я метнулась ей навстречу. Промчалась сквозь осенние ветра, поймала поток, несущий запахи пороха, крови и пылающей магии. Скользнула по нему, и опустилась на крышу.

Тень накрыла меня, гул двигателей поглотил все звуки — и стих. Машина приземлилась, Амира и Рэгиль выпрыгнули наружу. Я не заметила как оказалась возле них — Амира обнимала меня и смеялась, Рэгиль сжимал мою руку. Их крылья, как и мои, распахнулись, бились в такт сердцу, а оружие было горячим, сотни выстрелов раскалили его.

— Пойдем, — сказал Рэгиль. — Мельтиар ждет нас.

Ждет нас.

Я обернулась. Он стоял у края крыши, ветер трепал его волосы, они струились словно потоки темноты, словно текучие крылья. Возле Мельтиара были люди в одежде врагов, но с черными повязками, с нашим оружием, — скрытые. Бывшие скрытые.

Еще одна машина зависла над крышей, крылатые воины спрыгнули вниз. Один из них догнал нас на полпути, и я узнала Киэнара.

— Я видел Лаэнара, — сказал он мне. — Он сражался на их стороне.

Мельтиар обернулся к нам, и я остановилась.

Все хорошо, Арца.

Его мысль прошла сквозь меня и на миг распахнула его душу, я увидела себя глазами Мельтиара, — ослепительная черная искра в небе, смертоносный полет, красота и сила.

Мы не подвели его, он счастлив, что мы с ним.

Я зажмурилась на миг, чтобы сдержать слезы.

— Лаэнар в безопасности, — сказал Мельтиар вслух. — Мы знаем каждый его шаг.

— Я могу забрать его, — предложил один из скрытых. Его лицо и волосы были в саже, словно он прошел сквозь пламя.

— Нет. — Мельтиар кивком указал на юг — там, у окраин города, полыхали огни орудий, продолжался бой. — Мне нужна твоя песня. Всадники отступают, мы ударим по ним. Собери свою команду, пойдешь со мной. — Он повернулся к нам и добавил: — Вы тоже.

Я кивнула.

— Киэнар, твоя команда тоже, — продолжал Мельтиар. — Остальным — очищать город. Через два дня здесь все должно быть кончено.

— А полукровки? — спросил кто-то.

Дети скрытых, люди, в которых течет наша кровь, — но не знающие об этом, не видящие свой свет. Их должны были забрать до войны, но война началась раньше срока.

— Постарайтесь не убивать их, — ответил Мельтиар.

Я повернулась, чтобы идти к машине, но он поймал мою руку и сказал:

— Я обещал тебе, что мы вернем Лаэнара. Так и будет.

 

33

Я видел движение света и тени, чувствовал дыхание ветра. Он нес в себе память песен, звуки волшебства. И от этого каждый вдох был наполнен прохладой, золотистые искры сияли в нем, как в глубине ручья.

Я дома. Я в Роще.

С этой мыслью я раз за разом погружался в темноту, почти растворялся во сне, — но звенящая, острая нота не давала отрешиться, выбрасывала в явь. Но снова и снова я не успевал понять, о чем кричит это режущий звук, — осенний ветер успокаивал меня, увлекал в забытье.

Я очнулся, когда вспомнил имя этой ноты.

Боль. Она свивалась и ныла в животе, ее ветвистые отзвуки текли вверх, затихали в груди.

Я потянулся навстречу боли, ощупал себя. Ожидал, что пальцы увязнут в крови или коснутся повязки, — но под моей рукой был шрам, выпуклый, неровный.

Такие раны не заживают сами. Песня исцеления вернула меня к жизни, и боль — знак, что я на верном пути.

Я открыл глаза.

В распахнутом окне колыхалась занавеска, сквозь белое кружево виднелась синева неба. Узорчатая тень скользила по доскам пола, подходила к кровати и отступала, как прибой. Ветер шелестел страницами книги, лежащей на столе, — я оставил ее там вчера или много дней назад, и в шорохе листов мне чудились первые строки.

«Есть пять миров, и тот, что лежит к юго-западу…»

На спинке стула висело мое оружие, я видел следы крови на острие.

Я не в Роще. Я в своем доме, в Атанге.

Как это возможно?

Я не чувствовал гари, не слышал выстрелов и криков. Но из глубины дома доносились тихие звуки: приглушенные голоса, скрип половиц, шаги.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Нима.

Я улыбнулся и сказал:

— Я знал, что ты здесь.

Мой голос был слабым и хриплым.

Нима замерла на миг, смотрела на меня, словно не веря. Она казалась сейчас почти нереальной — осунувшаяся и бледная, как после тяжелой болезни.

— Ты очнулся! — Нима подбежала ко мне, опустилась на пол возле кровати, взяла меня за руку. — Ты был без сознания два дня, все время бредил, говорил, как тогда… Но я ничего не могла разобрать.

Как тогда, много лет назад, когда мы с Нимой поняли, что я могу видеть будущее.

— Они все ошибались, — сказал я. Нима смотрела на меня, я видел слезы в ее глазах, и говорить было больно, я боялся расплакаться сам. — Ты очень сильная волшебница. Я бы умер без твоей песни.

— Лаэнар мне помогал, — прошептала Нима. — Я не справилась бы одна…

Лаэнар. Для каждого из их народа волшебство — как дыхание.

— Он здесь? — спросил я. Нима кивнула. — Как мы здесь оказались?

Она стала рассказывать, и я закрыл глаза. Сон подступал все ближе, слова Нимы текли сквозь него: «мы были совсем рядом, я не знала, где нам еще спрятаться», «никто не пытался зайти», «потом перестали стрелять…»

Я не заметил, как сон сомкнулся надо мной.

Когда я вновь открыл глаза, боль почти исчезла. Затаилась глубоко внутри, вздрагивала от каждого движения, но не вонзалась в мысли, не мешала жить. Давно затихшая песня исцеления обвивала меня, скользила в воздухе. Нима пела надо мной, пока я спал.

Я приподнялся, сел на кровати. Боль тихонько заныла, но не воспротивилась. Тело казалось невесомым, словно я летел, и мысли текли ни за что не цепляясь, как во сне.

Пока я спал, тени сдвинулись, свет изменился, — солнце поднялось над крышами домов. Но по-прежнему было тихо, словно в городе никого не осталось, кроме нас.

Возможно, так и случилось.

Я позвал учителя. Его имя растворилось в осеннем воздухе, исчезло, не достигнув цели.

Нельзя сидеть здесь и ничего не делать. Я должен узнать, что произошло.

Браслеты по-прежнему сжимали запястья и лодыжки — небо станет моим. И песни звучали в глубине оружия — все до единой, даже та, незнакомая, — Зертилен пел ее в день, когда я улетал на границу.

Я жив и смогу сражаться.

Зайдя в ванную, я машинально повернул кран — вода, ледяная и прозрачная, устремилась вниз. Это было так странно, что я застыл, подставив ладони бегущему потоку. Я раньше был уверен — когда начнется война, вся прежняя жизнь разрушится, мы будет восстанавливать ее по крупицам. Но я вернулся из битвы в свой дом, и вода течет из крана, такая же чистая, как раньше.

Мои руки коченели, и все ясней становились мысли.

«Ты все время бредил, как тогда», — сказала Нима.

Отблески видений подступали ко мне, я различал их сквозь прозрачный бег воды.

Я видел воду, — отражения солнца дрожали в ней, голоса птиц звучали вокруг. Вода плескалась в чаше, чашу держали женские руки. Девушка протягивала мне воду, и я пил. Этот напиток был сладким, таким сладким, что на миг остановилось сердце, пропало дыхание, — и видения отпустили меня, вернули к яви.

— О чем этот сон? — спросил я вслух и плеснул водой на лицо.

Вода была обжигающе-холодной, и память о видениях гасла.

Сейчас важнее другое. Я пойму этот сон потом.

Я нашел в шкафу запасную форму — рубашка чуть заметно пахла синим дымом, но в карманах штанов и куртки не было ни одной сигареты. Я оделся, проверил ящики комода — сигарет не было и там, — и вышел на кухню.

Лаэнар вскочил мне навстречу, быстро дотронулся до моей руки, словно хотел проверить, настоящий ли я. Воскликнул что-то, торопливо и звонко, слова двух языков перемешивались, лишенные смысла.

— Все в порядке, — сказал я ему. — Я уже здоров.

Лаэнар взглянул на меня с тревогой, но кивнул и сел.

Я опустился на свое обычное место у окна и выглянул на улицу. Крыша соседнего дома, ступени, кусок мостовой — и тишина, ни шагов, ни стука колес.

— Я все время думаю, что делать, — сказал Лаэнар. Теперь его речь стала разборчивой, голос звучал растеряно и тихо. — Патроны кончились, еще когда мы прорывались сюда… Что делать, если враги найдут нас?

— Никто не заходил в дом, — проговорила Нима. — Даже не пытался.

Она протянула мне полную кружку, и я сделал глоток. На миг видение вернулось — солнечные блики в глубине чаши — но вкус был знакомым и терпким. Отвар из целебных трав, Нима варила его в Роще и приносила мне. Высокие глиняные бутылки круглый год прятались под столом, но я почти никогда не открывал их.

На столе стояла банка меда и тарелка с сухарями и раскрошенными печеньем. Вряд ли в доме есть еще какая-то еда. Наверное, Нима и Лаэнар почти не ели эти дни, хотели оставить что-то для меня.

Отвар придавал сил и песня исцеления звучала во мне, поэтому я сказал:

— Доедайте это и собирайтесь. Нам нельзя оставаться, уходим.

— Уходим? — Голос Нимы дрогнул. — Куда?

Куда мы пойдем, если Роща сгорела и учитель не отвечает мне? Но раз я жив, то должен выполнить свой долг и должен спасти Ниму.

Я знал, как мне это сделать.

«Он наш заложник», — так я сказал Тину, когда мы улетали с границы. Я вырвался из убежища врагов и спас Тина — если будет нужно, я и теперь смогу обменять жизнь Лаэнара на нашу свободу.

Но Лаэнар сидел напротив, смотрел встревоженно, ждал моих слов, обнимал Ниму — словно хотел защитить ее от всех бед.

Зертилен сказал мне: «Ты за него отвечаешь». Я знал, что это правда.

Лаэнар не заложник, а значит мы должны выбраться отсюда все вместе, втроем.

— Главное выйти из Атанга, — сказал я. — Оттуда — к морю, и на Королевский остров.

Мы собрались быстро — я не хотел ждать темноты. Нима нашла лоскутную сумку — мне подарила ее Ора, давным-давно — и положила туда бинты и флягу с отваром. Я застегнул перевязь с оружием, и от этого боль вновь проснулась и не умолкла на этот раз. Лаэнар взял ружье, но я покачал головой, и оно осталось на полу в коридоре.

Замок щелкнул, дверь заскрипела, мы вышли на лестницу.

Солнце уже опустилось к крышам, вечерний свет падал на ступени. Ветер стал сильнее, и мне показалось, что теперь я чувствую привкус войны, — но он был почти неразличим за струящейся магией и тишиной.

Я повернулся, чтобы запереть дверь, — и это было так нелепо, что я рассмеялся и бросил ключи. Они упали, скатились со ступени на ступень, звеня. Нима испугано взглянула на меня, но ничего не сказала. Воздух дрожал от ее тревоги.

Но я знал, что нет смысла прятаться и таиться. Движение волшебства было повсюду, оно кололо кожу, холодило дыхание, — тишина не могла обмануть меня.

Мне не было страшно.

Мы спустились по лестнице, — путь в двадцать ступеней показался долгим. Наши шаги словно разрушили заклятье, сковавшее город, — я услышал скрип двери вдалеке, голоса и чужую поступь.

Чтобы выйти из города, нужно повернуть налево, — эта улица ведет к Роще, но потом выводит на окраину, туда, где фруктовые сады подступают к Атангу и дома неотличимы от деревенских.

Я успел сделать лишь несколько шагов.

Навстречу нам вышли трое — уверенные взгляды, черная одежда, оружие, которому я не знал названия, — и перегородили улицу. Стояли спокойно, словно этот город принадлежал им по праву, но не пытались напасть.

Один из них поймал мой взгляд и покачал головой.

— Вам не сюда, — сказал он на языке врагов и указал в противоположную сторону. — Туда.

Нима прошептала что-то еле слышно, но я взял ее за руку и повел вниз по улице.

— Ты мог бы убить их, — проговорил Лаэнар. — Их всего трое.

— Помолчи, — сказал я.

Мы шли, и теперь я видел, что Атанг лишился своей силы, стал похож на летний шалаш, который строят рыбаки у моря, — первый зимний шторм разрушит его, не оставит и следа.

Я видел обугленные стены, разоренные витрины, сорванные с петель двери. Я шел осторожно — то там, то здесь на мостовой блестело разбитое стекло.

Я видел врагов: по двое, по трое они сидели на ступенях домов и на крышах, стояли на каждом повороте. Одни были одеты как обычные горожане — лишь черные повязки выдавали их, другие были в темной одежде, чужой, не похожей на нашу. Два или три раза нас останавливали, но не спрашивали ни о чем. Лишь говорили: «Вам туда». Единственный открытый нам путь вел к дворцовой площади, и туда же стекались все нити волшебства. Оно пело все громче, уходило в землю, заполняло небо.

Площадь приближалась, открывалась с каждым шагом: почерневшая брусчатка, развалины зданий, проломленная крепостная стена. Блики вечернего солнца на бортах огромных черных лодок, их беззвучная песня, дрожащая в воздухе и камне.

И люди, сотни людей. Мне показалось, что все они обернулись, едва мы вышли на площадь.

Они стояли словно бы в беспорядке, — ни шеренг, ни построений, — но песни мчались вокруг них, скользили и соединялись в единое волшебство, и у каждого было в нем свое место, свой звук.

Оглушенный, я стоял и смотрел на них.

Потом кто-то засмеялся и воскликнул:

— Эли!

Знакомая походка и знакомый голос, разноцветные амулеты, рыжие волосы, перехваченные черной повязкой…

— Кимри, — прошептала Нима.

Он остановился перед нами, улыбнулся и протянул руки, словно хотел меня обнять, — но тут же вскинул ладони и сказал, смеясь:

— О, я совсем забыл, мы же враги теперь!

Кимри говорил так насмешливо и беспечно, словно это была детская игра или шутка.

Мне было все равно сейчас, кто он, я хотел знать лишь одно.

— Где мой учитель? — спросил я.

— И правда, где? — Кимри развел руками. — Все волшебники здесь!

Я увидел их.

Они подходили, один за одним, останавливались рядом с Кимри. Каждого из них я знал всю свою жизнь, жил рядом, пел вместе с ними, встречал рассвет у ручья. Ора была здесь, смотрела на меня печально, ветер играл ее черными рукавами. Здесь были Шэтар и Рити, Фиэлти и Арма. Даже старая Мили — разноцветные ленты по-прежнему были в ее волосах, но запястья скрывали черные повязки.

Почти вся Роща собралась сегодня на площади.

Я чувствовал, что земля вот-вот уйдет у меня из-под ног, небо обрушится, и я проснусь.

— Где остальные? — спросил я. — Где Зертилен?

Кимри покачал головой.

— О, Эли. — Он не смеялся больше. — Ты же знаешь мою песню. Она убивает только врагов.

— Вы убили его! — закричала Нима.

Я знал — я должен что-то сделать, напасть, отомстить, погибнуть. Но я не мог шелохнуться. Нима плакала, я держал ее за руку, молчал. Моя душа оледенела, мир вокруг стал обрывками сна.

— Я говорил тебе, не уходи из Рощи! — сказал Кимри. — Мы все говорили тебе! Если бы ты только не ушел, если бы ты остался…

Он замолк, не договорив.

Площадь затихла. Волшебники расступились, и я увидел высокого человека в черном, — он шел к нам, ветер рвал его длинные волосы, швырял на глаза.

Не дойдя пары шагов, он остановился, взглянул мимо меня и сказал:

— Лаэнар!

— Мельтиар! — ответил Лаэнар, и ужас в его голосе полоснул меня, заставил очнуться.

Но я не успел ничего сделать, ничего сказать, — наверху громыхнули выстрелы.

 

34

Я увидела Лаэнара.

Нас разделяла площадь, множество воинов, спящие машины и неумолкающая сила. Нас разделяли девять дней, которые я провела в одиночестве, и битвы, где я сражалась без него. Отсюда, с крыши, я могла домчаться до Лаэнара за пару мгновений, — распахнуть крылья, метнуться вперед, — но стояла неподвижно, ждала.

Я знала, — одиночество на исходе. Еще немного, и Лаэнар вернется, вновь оденет крылья, мы взлетим в небо вместе.

Я видела его, — крохотную фигуру внизу, на другом конце площади, — но не знала говорит он или молчит. И не могла ощутить, что он чувствует — он был сейчас дальше, чем в зеркалах прорицателей. Возле него был маг, забравший его память, и девушка с именем западной звезды. Предвестники из Рощи обступили их, сила мчалась, обвивая каждого, поднималась ввысь, ветер нес ее ко мне.

Я должна быть там, рядом с Лаэнаром.

— Подожди, Арца. — Рэгиль сжал мое плечо. — Уже недолго, сейчас.

Темнота полыхнула внизу, воины расступились, словно воды реки. Мельтиар шел через площадь, я смотрела на него, и мгновения растянулись, каждый вдох длился вечность, каждый удар сердца был долгим, как звук гонга.

«Это сильная магия, — сказал вчера Мельтиар. — Но наша связь еще сильнее, она нерушима. Она уничтожит все сети, Лаэнар освободится».

Площадь стихла, — я слышала голоса птиц, затихающий гул двигателей, шелест ветра. Сотни дальних звуков вплетались в тишину, и голос Мельтиара рассек ее словно выстрел.

Лаэнар откликнулся, мгновенно, — и я засмеялась, крылья распахнулись у меня за спиной. Мы звезды Мельтиара и, чтобы не случилось — приходим, когда он зовет нас. Мы живем для него, сияем для него, Лаэнар не мог не вернуться!

Белая вспышка выстрела ударила о камни мостовой, рассыпалась и угасла среди искр темноты. Я помнила этот звук и это пламя.

Но город чист уже два дня!

Небо подхватило меня, помчало навстречу выстрелам. Я не видела врагов, но с каждым мгновением все ясней ощущала дымный шелест, — он скользил с крыши на крышу, вспыхивал белым огнем.

Краем глаза я видела всплески крыльев — Амира и Рэгиль летели рядом со мной. Один за одним небо вспарывали черные росчерки. Темнота волнами заливала площадь, выстрелы гремели со всех сторон. Я взлетала и падала, стреляла вместе со всеми, — и покров, затенявший врагов рассыпался, а дымный шелест отдалился.

Враги стояли на крыше, и мы обрушились на них. Ни серых крыльев, ни белого огня — лишь обычные ружья. Я выхватила меч, ударила, еще и еще.

Когда я обернулась, площадь уже успокоилась, перестрелка стихала, уходила к окраинам города. Я попыталась отыскать Лаэнара — но не увидела его нигде.

Хвостовые перья раскрылись, крылья ударили по воздуху — я должна продолжить бой, догнать врагов — но голос Мельтиара остановил меня.

Они вышли из города. Пусть бегут.

Я не смогла остановиться — взлетела, восходящий поток понес меня над площадью, все выше. Взглянула на запад, туда, где смолкли последние выстрелы, — но различила только наших воинов на улицах и крышах, машину, разворачивающуюся над городом, и вечернее солнце.

Враги исчезли.

Я легла на крыло, скользнула вниз. Площадь приближалась, я видела Амиру, застывшую возле Мельтиара, видела, как Рэгиль опустился рядом, сложил крылья. Ветер рвал голоса, доносил лишь обрывки слов, я не понимала, о чем они говорят.

Когда я коснулась земли, Амира и Рэгиль стояли в стороне, а Мельтиар слушал предвестников из Рощи.

— …песня теней, — говорила высокая женщина. — Когда Нима и Эли поют ее вместе, их невозможно увидеть.

— Но они не смогут удерживать ее долго, — возразил рыжий волшебник. Я помнила его, он сражался вместе с нами недавно. — Можно догнать их, можно…

— Нет, — сказал Мельтиар.

Я оглянулась. Лаэнара нигде не было.

Амира обняла меня. Я чувствовала, как дрожат ее крылья, как душа трепещет во власти горького и бездонного чувства. Рэгиль взял меня за руку, сжал ладонь, словно пытался согреть.

— Не получилось, — сказал он еле слышно.

Лаэнар не вернулся.

Я зажмурилась и на миг словно вновь оказалась там — в ночной темноте, возле распахнутого колодца, одна. Лаэнара забрали у меня, я ничего не смогла сделать.

Незнакомый голос проговорил:

— Но разве мы не должны… — И я открыла глаза.

— Кто ты, предвестник? — спросил Мельтиар.

Его голос звучал холодно и отрешенно. Воин, обратившийся к нему, отступил на шаг и опустил взгляд.

— Я Элтани, — сказал он. Бывший скрытый, в вышитой рубашке, с золотой булавкой в воротнике. — Я следил за Эли во дворце. Я надеялся…

— Посмотрим, — ответил Мельтиар. — Я разберусь, но мне нужно время. А сейчас его нет — мы еще не освободили побережье. — Он обернулся к нам и приказал: — Идите в машину. Мы вылетаем.

Борта закрылись, зеленые огни пробежали под потолком.

Я сидела неподвижно, смотрела, как пальцы Амиры скользят по пульту, как клавиши вспыхивают под рукой Рэгиля. Я старалась ни о чем не думать, ничего не чувствовать, — кроме силы, струящейся по телу машины, словно кровь; кроме магии, переполняющей ружья, рвущейся на свободу. Вот-вот прозвучит голос Мельтиара, скажет, куда лететь, и мы помчимся в битву.

И я не буду думать ни о чем, кроме войны.

Мы ждали слов Мельтиара — но он появился сам. Возник рядом со мной, там, где всегда сидел Лаэнар. Вихри темноты прошли по кабине и исчезли.

Я не успела сказать ни слова, — Мельтиар привлек меня к себе, и я замерла, уткнувшись ему в плечо, не в силах заговорить ни мысленно, ни вслух. Его боль, устремление и непреклонность пронзали меня словно звездная дорога, путеводный луч.

— Он назвал мое имя, — сказал Мельтиар. — Но ничего не вспомнил.

— Совсем? — еле слышно спросила Амира. — Но сможет вспомнить?..

— Да, — ответил Мельтиар. — Я найду способ.

Его сила вливалась в мое сердце, и жажда битвы разгоралась, затмевала все. Наш народ ждал шестьсот лет, чтобы вернуть себе дом. Я буду ждать Лаэнара, я буду сражаться, я отомщу за всех, кто не дожил до этого дня. Я не отступлю.

— Мы не подведем тебя, — сказала я, и чувствовала ясно, как никогда — это правда.

 

35

— Только они? — спросила Аник. — Ради них погибла половина отряда?

Я не мог понять, — она изменилась или воспоминания обманывали меня. Черные косы, резкие жесты, решительный взгляд, — но голос звучал словно издалека и был темным, как пасмурная ночь. На лице свежий шрам, повязка на руке, пропыленная и порванная одежда… Словно не десять дней прошло, а несколько лет.

— Мы больше никого не нашли, — возразил Тин.

Он не изменился.

Я все еще не мог поверить, что они пришли в Атанг за мной.

Ночь приближалась, подступала со всех сторон. Она скрыла столицу, скрыла дорогу, следы копыт. Мы растворились, превратились в тени, прошли незамеченными мимо врагов, — но нас могут догнать, найти, без труда.

Там, в Атанге, на площади, Тин окликнул меня. Выстрелы и крики не заглушили его мысль — она прострелила мою душу, наполнила легкие болью и дымом. Я не мог тогда откликнуться — я уже пел.

Я пел и сейчас. Песня теней текла еле слышно, мой голос сплетался с голосом Нимы, незримый покров закрывал наш отряд. Мы прятались в стороне от дороги, у подножия холма: я, Нима, Лаэнар, Тин, Аник и четверо ее ополченцев.

Песня слабела, но я все еще пел, чужие голоса долетали до меня сквозь сплетение теней.

— Потерять десятерых, чтобы спасти троих? — Голос Аник становился все темнее, все жестче. — И двое из них волшебники, а один вообще… Ради этого мы приехали сюда?

— Он спас мне жизнь! — сказал Тин. — Я должен был!

Сеть теней ускользнула от Нимы, рассыпалась, рябью прошла по земле, открыла нас. Я слышал свой голос — тихий, как дальний шепот волн, он качал на себе песню. Тени струились вокруг меня, — я остался невидимым, единственный из всех.

Я не хотел этого — и оборвал песню.

Тин обернулся ко мне.

Он был почти неотличим от ополченцев, — без крыльев, в простой одежде, измученный долгой дорогой. Но за спиной у него было ружье, полное призрачного шелеста, горького дыма, и такой же звук, раскаленный и неуловимый, растекался по земле вокруг нас. Теперь, когда песня стихла, шелест словно пробрался внутрь меня, мешал дышать и думать.

— Нас не увидят, — сказал мне Тин. — Пока мы все рядом, на одном месте, враги нас не заметят.

Я кивнул.

Силы всадников — как темная вода, ничего неизвестно о них. «Это не волшебство, — говорил мне Зертилен. — Не называй это волшебством».

Ведь наше волшебство такое же, как у врагов.

Нима плакала. Беззвучно, — плечи вздрагивали, слезы текли по ладоням. Я опустился на землю рядом, тронул ее за локоть.

— Почему? — всхлипнула Нима. — Он простился с нами, он знал, что умрет. Почему?

Я хотел сказать ей: «Он ушел по песне». По песне, сияющей как ручей, как утренний свет. Не было ни боли, ни сожалений, только путь, только песня, — так он ушел. Он учил меня этому, и Ора говорила об этом.

Но Ора враг, Роща была обманом, наш дом уничтожен, наш учитель мертв. Я хотел сказать хоть что-нибудь, хотя бы слово утешения, — но не мог заговорить.

Лаэнар обнял Ниму и сказал:

— Они умрут. Мы убьем их, мы отомстим.

— Я не хочу. — Голос Нимы терялся в слезах. — Я не хочу, чтобы они умерли. Я хочу, чтобы учитель был жив.

Я закрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать. Мысли теснились, тысячи мыслей, и каждая ранила, едва возникнув, а воздух был полон силой Тина, удушающей и раскаленной. Но моя песня звенела в сердце, разворачивалась, стремилась ввысь, — и я поднял голову, взглянул на небо.

Земля и ветер говорили, что наступила осень, но в вышине сияли три летние звезды. Млечный путь струился, тысячи звезд мерцали вокруг. Я нашел серп, вторую звезду в его рукояти.

Арца.

Была ли она в Атанге, сражалась ли в небе над дворцом?

Тысячи звезд, и скольких из них я знал всю свою жизнь, скольких встречал в гвардии, во дворце, на улицах?

Я глубоко вздохнул, поперхнулся невидимым дымом, и взглянул на Тина.

— Я был без сознания два дня, — сказал я ему. — Ты знаешь что-нибудь? Как идет война?

— Армия разбита, — ответил он.

Сказал это так просто — но как может быть армия разбита за два дня?

— Кирд, Эджаль, Ороз, Нараг, — перечислял Тин, — и все восточные города — захвачены. Мы надеялись, что Атанг еще держится. Пока выстояли только крепости всадников. Все, кто могут, бегут на побережье, плывут на Королевский остров. Думаю, нам стоит добраться до старого порта.

— Это единственный выход, — сказала Аник и взглянула на Лаэнара. Тот обнимал Ниму, шептал ей что-то. — Ведь враги не могут переплыть море.

Старый порт. Огромные верфи, волны, разбивающиеся о край дамбы, соленый ветер… Может быть, море поможет мне, я пойму что делать. Может быть, там я смогу хотя бы на краткий срок не думать про Рощу. Может быть, Ниме станет там лучше.

— Хорошо, — сказал я.

 

36

Я знала, что нужно идти спать.

В эту ночь нашим жилищем стал старый дом, — двухэтажный, огромный, несколько отрядов без труда разместились в нем. В комнатах остались вещи врагов: ковры, картины, пыльные книги на длинных полках. Война не опалила этот дом, не тронула цветные узоры на каменной ограде и стенах, не оборвала вьюнки, оплетавшие колонны крыльца.

Окна дома призывно светились, силуэты и тени появлялись и пропадали. Скоро свет погаснет, все уснут, останутся лишь часовые. А с восходом солнца мы встанем, вновь отправимся в бой. Я должна идти внутрь, чтобы завтра быть полной сил.

Усталость плавала в теле, отзывалась болью в руках и между лопаток, говорила: «Ты сражалась несколько часов, ты заслужила отдых. Иди, ложись, сон ждет тебя».

Но я чувствовала, — стоит мне закрыть глаза, и усталость схлынет. Я буду лежать в темноте, вспоминать Лаэнара в одежде врагов, на другой стороне площади. Буду снова и снова думать о том, что он не со мной.

Поэтому я не шла в дом, смотрела на свет в окнах издалека, сквозь сплетение ветвей и движение листьев. Я сидела в саду, на скамье из узорчатого металла, — шершавый и крепкий на ощупь, он был лишен магии, лишен подлинной силы. Дым от сожженных деревень не доносился сюда, здесь пахло рыхлой землей и опадающей листвой. Сотни других запахов струились в воздухе, но я не могла назвать их имена. Я выросла в городе, привыкла к его коридорам и колодцам, к горным перевалам и пикам, к небесной высоте и холодным ветрам.

Шаг за шагом мы освобождаем землю, и я словно учусь дышать заново, настолько все непривычное и долгожданное.

Каким Лаэнар видит мир теперь? Сможет ли он понять меня, как понимал когда-то?

Я зажмурилась на миг, потом взглянула на звезды, мерцающие в просветах листвы.

«Мы еще не освободили побережье», — сказал нам Мельтиар. Поэтому я буду думать только о войне.

И, чтобы мысли вновь не унесли меня прочь, я стала вспоминать минувшую битву, удар за ударом.

Мы летели к морю, и я сидела у раскрытого борта, готова была выпрыгнуть, ворваться в битву. Горящие поля остались позади, но я все еще видела дым, — он стлался над землей, пытался догнать нас. Вечернее солнце опускалось к горизонту по левому борту от нас, сквозь стекло шлема казалось багровым, не слепило глаза. А впереди была крепость, с каждым мгновением она становилась все ближе, восемь башен и светлые стены. Отсюда казалось, уничтожить ее так просто: напасть с неба, перебить и выжечь всех, кто спрятался внутри.

Но это крепость всадников, они защитили небо над своей головой, мы не сможем обрушиться сверху.

Я видела море. Приборы, ловившие каждый звук, доносили его голос, — море грохотало, двигалось, грозило заворожить, растворить в себе. Крепость всадников не боялась волн, рассекала их, словно была лодкой, а не каменным бастионом. А позади нее, под незримым куполом защиты, качались настоящие корабли, — ветер раздувал паруса, вечернее солнце обагряло их.

Мы должны их сжечь, должны залить их кровью.

Дорога, бегущая к крепости, почти скрылась из виду, — черные машины приземлялись одна за одной, простые воины выпрыгивали наружу. Но не мы, наше место в небе.

Море было уже совсем близко. Рэгиль сказал что-то — Амире или машине, — и двигатели запели громче, небо развернулось, стены крепости накренились, прошли мимо. Я ухватилась за поручень, чтобы не соскользнуть в распахнутый борт, — время еще не пришло.

Я увидела Мельтиара. Он стоял перед воротами, далеко внизу, всполох черноты среди темных волн. Он был так далеко, но так близко, — я чувствовала каждое движение его силы, вспышки черных искр, магию, которая с каждым мигом накалялась все сильнее. Мои крылья поднялись, дрожали, я едва сдерживалась, чтобы не рвануться вперед.

Еще рано.

Темнота окутала Мельтиара, скрыла из виду, — и устремилась вперед, быстрая как выстрел. Ударила в стену бастиона, но не остановилась, прошла насквозь, как клинок, брошенный в цель. Ни камень, ни защита всадников не остановили темноту.

Ничто не может остановить ее.

Никто не может устоять перед Мельтиаром.

Темнота застыла, отхлынула и вновь ворвалась в крепость — и теперь была не клинком, а потоком, стремительным, сгорающим от песни. Я увидела троих предвестников позади Мельтиара — люди из Рощи, они держались за руки и пели.

Пора.

Я выпрыгнула. Песня мчалась за мной по небесной реке, врывалась в крылья, захлестывала сердце. Я чувствовала, как сгорали жизни врагов, исчезали бесследно — оставался лишь восторг и сила, переполнявшая каждого из нас.

Крыши и башни крепости пронеслись прочь — защита погасла вместе с жизнями врагов — я нырнула, ища другой поток, и небо накрыло меня со всех сторон.

Оно было над головой, темнеющее, закатное, и оно было внизу — грозовое, бурлящее рваными облаками, соленым ветром. Я рванулась к нему, стремясь окунуться в бурю, — и услышала грохот волн, увидела паруса. Крохотные люди на палубах, звуки выстрелов… Я забила крыльями, приникла к прицелу.

Мельтиар говорил, что я всегда выбираю лучшую цель.

Корабль подо мной вспыхнул как факел.

— Арца?

Я открыла глаза.

Амира подошла к скамье — едва различимая, темный силуэт в ночи. Я хотела успокоить ее, сказать, что все в порядке, я сижу здесь одна лишь потому, что не могу заснуть. Но Амира не спросила ни о чем — молча села рядом, коснулась моей руки. Ее чувства сейчас были тихими, ни огня битвы, ни льдистого страха. Лишь уверенность, ровная, как восходящий поток, и едва слышная грусть, отзывающаяся в ударах сердца.

Мы сидели молча, держась за руки, глядя в ночь. Огни в доме гасли, и когда свет остался лишь в одном окне, Амира повернулась ко мне и сказала:

— Все будет хорошо. Скоро мы все будем вместе.

Я кивнула. Мы поднялась со скамьи и пошли к дому.

 

37

Если бы не браслеты, не знаю сколько бы я продержался в седле.

Мы скакали по дороге, петляющей среди полей, — колосья, ждущие жатвы, сменялись выжженной равниной. Вдалеке мелькали уцелевшие изгороди и обгорелые стены, то тут, то там еще клубился дым. Пару раз мы останавливались, увидев тела на дороге, но песня исцеления была уже бессильна. И я снова забирался в седло, подхватывал песню теней. Голос Нимы звучал рядом, теплый, как осеннее солнце над головой.

«Тебе не обязательно петь, — сказал мне Тин утром, перед тем, как мы отправились в путь. — Я спрячу нас».

Но зачем мне жить, если я не буду петь? И я пел — песня теней струилась над дорогой, окутывала каждого из нас. Но с каждым часом мне было все трудней: едва слышный шелест и горький дым проникали в дыхание, першили в горле. Не-волшебство Тина душило меня, пыталось сжечь изнутри.

Кровь горела, боль расползалась от зажившей раны, зрение помутилось, — я уже не видел ни дороги, ни полей, лишь мутные полосы и вспышки света. Но браслеты держали меня, делали почти невесомым, не давали соскользнуть с коня.

А потом я услышал песню, хранящую в себе тысячу напевов, неумолчную и неповторимую, — шум волн, голос прибоя. Я засмеялся и закрыл глаза.

Соленый ветер касался кожи, блуждал в волосах, пытался охладить мой жар и вернуть ясность мыслям. Мне хотелось скорее добраться до моря, войти в него, нырнуть с головой. Оно смоет с меня усталость, я буду знать, что делать дальше.

Я не заметил, как мы остановились. Сила Тина затихла — или просто я не слышал ее за натиском морского ветра, — а песня Нимы смолкла.

— О нет, — сказала Аник. Я едва узнал ее голос, таким он был безжизненным и тусклым. — Неужели зря…

Я снова мог видеть. Дорога обрывалась, тонула в песке. Волны разбивались о берег, текли вперед, стремясь поглотить дюны, — и откатывались, оставляя лишь белую пену. Рокот моря был тяжелым, осенним, гребни волн белели до самого горизонта.

Я родился возле моря. И потом мы приезжали сюда, с учителем и Нимой, и я собирал ракушки, принесенные прибоем. Я оставил их в доме учителя, когда ушел из Рощи. Должно быть, они и теперь там.

Но Рощи больше нет.

— Весь старый порт… — тихо проговорил кто-то.

Я понял, на что все смотрят.

К востоку, справа от нас, виднелась королевская дорога, — широкая и ровная, она спускалась к самой воде. Туда, где у людного причала всегда стояли корабли, где море всегда было пестрым от цветных парусов, а небо — от развевающихся флагов.

Я не видел ни одного корабля, ни одной лодки, — лишь каменные опоры и полуразрушенную пристань.

— Нам не на чем уплыть, — проговорила Аник. Ее голос был все таким же бесцветным, но твердым. — Мы должны вернуться и сражаться. Это все, что мы можем сделать.

Ветер бил в лицо, холодный и ясный, как ветер моих снов. Мне казалось, — стоит прислушаться, и он заговорит со мной.

Я знал, что делать.

Я спрыгнул на землю, сошел с дороги, повернулся на запад. Ноги увязали в песке, осколки ракушек царапали кожу. Но я был прав, он все еще ждал меня — корабль, который я помнил с детства.

— Мы тут играли, — тихо сказала Нима у меня за спиной.

Я кивнул.

Он лежал накренившись, наполовину погребенный в песке. В бортах зияли пробоины, рея торчала, как сломанная кость.

— Я верну его к жизни, — сказал я. Слова звучали как клятва. — Мы уплывем на нем.

Я пел еле слышно, замолкал, начинал снова, пытался влить песню в остов корабля. Мои ладони скользили по трухлявым планкам, — древесина пахла плесенью и сырым песком, но не рассыпалась от прикосновений. Как ему удалось пролежать столько лет здесь, у самой кромки прилива?

Песня сопротивлялась, не желала становиться кровью корабля. Когда я строил лодку, все было по-другому, — мелодия полета вливалась в звенящее, свежее дерево бортов, наполняла планку за планкой, дрожала, рвалась в небо. Я пел тогда не останавливаясь, много часов, и когда силы уходили и мерк свет — вспоминал всех, кто учил меня, и мог петь снова.

Мне неоткуда черпать силу теперь, только из своего сердца.

— Эли?

Я опустил руки и обернулся.

Лаэнар стоял у меня за спиной — я не заметил, как он подошел. Ветер трепал его волосы, слишком длинные, слишком черные. Он смотрел на меня так встревоженно и долго, что на миг я решил, что мои раны открылись и одежда в крови. Но со мной все было в порядке.

— Тебе нужна помощь? — спросил Лаэнар. — Что мне сделать?

Он стоял в полушаге, и воздух между нами звенел от песни его души — я слышал ее так же ясно, как там, в горах, где яд на время сделал мир прозрачным и отдал Лаэнара в мою власть. То, что я сделал с ним тогда — сильнее магии врагов. Они звали его, но не разрушили мою волю, Лаэнар ничего не вспомнил.

— Кто был этот человек? — спросил я.

— Какой человек? — Лаэнар вскинул руку, пытаясь заслониться от ветра.

— В Атанге. — Я зажмурился на миг. Атанг, площадь, волшебники и наше бегство — все это было так давно, тысячи лет назад. — Который позвал тебя. Ты ответил ему, назвал по имени.

Лаэнар покачал головой.

— Меня там никто не звал.

Я засмеялся.

Моя воля сильнее их магии, это так. Я все сумею, им не добраться до нас, мы уплывем.

— Вы с Нимой сможете мне помочь, — сказал я Лаэнару. — Когда я начну петь над кораблем. И потом, когда мы отправимся в море.

— В море… — Лаэнар отвернулся, взглянул на набегающие волны.

Они словно заворожили его: он замолк, стоял неподвижно, и воздух между нами стал холодным, льдистые искры страха плясали в нем.

Я не успел задуматься, не успел ничего решить, — мысль, бесцветная и легкая, сама метнулась от меня к Лаэнару.

Ты боишься моря, Лаэнар?

— Да. — Его голос таял на ветру. — Я всегда его боялся.

Песок хрустнул, выдавая шаги. Тин подошел к нам и спросил:

— Кого это ты всегда боялся?

Лаэнар вздрогнул, словно вырвавшись из сна, и возразил, горячо и быстро:

— Я никого не боюсь! Никогда!

Тин рассмеялся, ответил что-то, но я уже не слушал их.

Я столько раз пытался дотянуться мыслью до Нимы, но она так и не смогла услышать меня. «Ей не хватает сил, — говорил Зертилен. — Может быть, потом».

Почему мой пленник слышит меня, почему не Нима? Зертилен ушел от нас, кто теперь научит ее?

Горькая пустота захлестнула меня, и я знал — еще немного и ничего не смогу сделать.

Я повернулся к кораблю и запел.

Когда я замолчал, уже совсем стемнело. Некоторое время я сидел на песке, слушал шум волн, смотрел в ночное небо. Звезды расплывались перед глазами, превращались в сияющие реки, текли вниз, к горизонту, растворялись в море. Я пытался унять дрожь в руках, но они не слушались, и силы не возвращались ко мне.

Но корабль уже не был пустой оболочкой — он оживал. Едва приметно, еле слышно, — песня полета струилась в нем, звала в небо.

Он не полетит. Но поплывет, я знаю. Уже завтра мы выйдем в море.

Я сумел подняться с земли, дошел до костра. Ноги тонули в песке, путь был бесконечным. Темные фигуры жались к огню, я едва различал их. Нима сидела, уткнувшись в плечо Лаэнара, он прижимал ее к себе, говорил что-то. Аник сейчас казалась мне древней воительницей, героиней старинный книг. Ее профиль чернел на фоне пламени, резкий и мрачный. Ополченцы сидели рядом с ней, — она младше их и она женщина, но они пойдут в бой по ее приказу.

Мы словно попали в иное время или в иной мир. Словно мы не беглецы, а путники в чужой, незнакомой земле.

Я увидел Тина, только когда опустился на песок у огня. Тени расступились, горячий шелест пронесся совсем близко, — и я понял, что всадник сидит рядом со мной, отблески костра пляшут на железной кружке в его руках.

Нима протянула мне миску, и я начал есть, не чувствуя вкуса. Мне нужно было восстановить силы, я буду петь всю ночь.

— Когда мы сможем отплыть? — спросила Аник.

— Завтра, — ответил я. — Но он не поплывет, полетит по воде. Ему нужны крылья.

— Ты не бредишь? — Аник смотрела на меня сквозь огонь. — С тобой все в порядке?

— Нет. — Я мотнул головой. Нет, Аник, со мной никогда, никогда уже не будет все в порядке. — Мне нужно управлять им, направлять ветер. Нужен парус или любая ткань, как можно больше, я сделаю из нее крылья.

Пока я пил чай — или что-то похожее на него, обжигающее и терпкое — Аник и Тин говорили, перебивали друг друга. Они поедут на развалины торгового городка за портом, будут искать там… Я почти не слушал их, они справятся без меня. Меня звал корабль, звала песня, дрожащая в его теле.

Я поднялся, пошел на этот зов, но успел сделать лишь несколько шагов, — Тин нагнал меня. Он оглянулся, словно не хотел, чтобы нас кто-то слышал, и только потом заговорил.

— Когда вы отплывете, — его голос был горячим и быстрым, — проследи, чтобы Аник не сделала какую-нибудь глупость. Она может попытаться остаться со мной или еще что-нибудь…

— Остаться с тобой?.. — переспросил я и понял, о чем он говорит.

Тин кивнул.

— Я не могу плыть на Королевский остров. Там же всадники, а я изгнанник. Я уже сражался с демонами один, я останусь и буду сражаться дальше.

Я остановился и закрыл глаза. Руки привычно нырнули в карманы куртки, но сигарет не было. Мне так нужен был желтый дым, хотя бы одна затяжка. Но его не было.

— Так не пойдет, — сказал я. — Ты поплывешь с нами, и тебя простят. Я вывел короля из столицы, он меня послушает, я поручусь за тебя. Ты спас мне жизнь.

— Ты тоже спас мне жизнь, — возразил Тин.

Я вскинул руку, отдернул рукав куртки. Браслет на запястье тихо пел, ему не мешали ни моя усталость, ни пепельный шелест силы Тина.

— Зато я забрал твои крылья, — сказал я. Аник была права, я сошел с ума, я брежу. — Так что я тебе еще должен. А когда привезешь парус, буду должен еще больше.

— О. — Тин взглянул на меня так, словно я сказал что-то осмысленное и важное, и засмеялся. — Я понимаю. Хорошо.

 

38

Отсюда было слышно море. Тенью опасности оно звучало на грани слуха, проникало сквозь солнечный свет, сквозь гул голосов, сквозь радость, — такую яркую, что воздух искрился от нее и чужие чувства были неотличимы от своих.

Амира держала меня за руку, Рэгиль был рядом с ней, крылатые воины стояли вокруг нас, и дальше, позади них — тысячи младших звезд. Холмы — где зеленые, где обожженные нашим прилетом — стали черными от воинов города, пестрыми — от скрытых, не успевших сменить обличье. Земля и небо сияли нашей силой, силой Мельтиара, силой победы, — сияли так оглушительно и ярко, что даже голос моря стал сейчас далеким, едва слышным.

Темнота полыхнула в небе, обрушилась словно смерч, — и Мельтиар появился впереди, на крыше нашей машины. За его спиной раскинулось небо, прозрачное, полное солнца, он был черной молнией в этой синеве. Ветер рвал его волосы, они взлетали словно потоки тьмы.

Он вскинул руку, и холмы взорвались криками, тысячами голосов. Восторг захлестнул меня, расколол сердце, ни мысли, ни чувства уже не могли удержаться в нем. Мой голос звенел, звучал вместе со всеми. Мы были сейчас одним чувством, одной мыслью, одной победой.

Идите ко мне!

Голос Мельтиара вспыхнул в крови, и, повинуясь ему, крылья ударили по воздуху. Ветер пронесся мимо, полный криков и солнца, швырнул меня к машине. Амира и Рэгиль взлетели следом, — и мы опустились позади Мельтиара, три самых ярких звезды его победы.

Я взглянула вниз, на бескрайние войска, бушующий темный простор. Солнце сверкало на обнаженных клинках, сила кружилась, переполняла нас, мы были звездным небом, сияющим в полдень.

Мельтиар снова поднял руку, и холмы смолкли.

Я взглянула на него, и уже не могла отвести глаз.

— Это ваша победа! — крикнул Мельтиар. Его слова рассекли воздух и мысли — каждый предвестник Мельтиара слышал их сейчас, здесь, в городе, во всех концах мира. — Это ваша земля! И все, кто жили прежде ради этого дня, и все, кто погибли сражаясь — все они здесь, они с нами! Наш мир свободен!

Земля и небо, воздух и люди, оружие и машины, — все вспыхнуло восторгом, таким ярким, что я потеряла голос, потеряла дыхание.

Я забыла обо всем, я была счастлива.

Казалось время изменило ход — и я не заметила, как солнце опустилось к западу, ветер стал холоднее и удлинились тени. Машины взлетали, разворачивались, — в город и на восток, вдоль побережья и вглубь мира. Мы победили, враг разбит, но ни один захватчик не останется на нашей земле, не спрячется среди руин или в лесу, — всех их ждет море или смерть.

Крылья медленно закрылись, прижались к спине. Я опустила меч в ножны — и не смогла вспомнить, как доставала его. Горло горело от победных криков, дыхание было рваным от восторга. Но радость уже стала спокойной, опустилась вглубь сердца, и мысли вернулись.

Мы все еще стояли на крыше машины. Солнце багровыми отблесками вплеталось в волосы Мельтиара, отражалось в наших доспехах. И сияло в глазах Амиры, — ее крылья дрожали, она плакала, беззвучно, глядя вверх. Ее радость была такой пронзительной и острой, что я чувствовала, — еще миг и я разрыдаюсь вместе с ней.

— О, Амира. — Мельтиар наклонился, стер ее слезы. — Не плачь.

— Я так счастлива! — Амира обняла его, ее голос стал едва различимым всхлипом. — Я никогда в жизни не была так счастлива!

Самый счастливый день в жизни, — это так, и я хотела сказать об этом вместе с Амирой, но воспоминания уже вернулись ко мне, мысли вернулись.

Это самый счастливый день, мы победили, мы сияли так ярко и Мельтиар с нами.

Но нас трое.

Вчера на побережье прилетела машина из города, привезла предвестника Эркинара. Одетый в белое, он казался бледным и хрупким вдали от зеркал и каменных сводов.

«Лаэнар уплыл, — сказал он. — Мы увидели его, он уже на Королевском острове».

«Уплыл? — повторил Мельтиар. Я была уверена — сейчас он ударит пророка или убьет. Но он только сказал: — Но вы показали мне время и место, здесь, а не за морем!»

«Он будет здесь», — кивнул пророк.

«Я должен увидеть Эркинара», — сказал Мельтиар и исчез в вихре темноты.

Ночью меня коснулась его мысль, лишенная слов, — Лаэнар вернется, все будет хорошо.

Я до сих пор не спросила ни о чем.

Мельтиар взглянул на каждого из нас, по очереди, долго, и сказал:

— Возвращайтесь в город. И не беспокойтесь — я все успею. Мое время еще не кончилось.

Темнота рассыпалась шквалом искр, обдала нас жаром, отняла дыханье на миг. И погасла — Мельтиар исчез, мы остались на крыше машины втроем. Я все еще слышала его слова, они не смолкали, опутывали сердце ледяными нитями.

Время… еще не кончилось?

— Что он сказал? — прошептала Амира. Ее радость стала теперь стеной тонкого стекла, звенела и дрожала, но не могла скрыть пропасть страха. — О чем он? Рэгиль, скажи, я вижу, ты знаешь!

— Я расскажу по пути, — тихо ответил Рэгиль.

Мы запрыгнули внутрь машины. Огни панелей замерцали, запели двигатели, мы разрезали небо. Мир мчался мимо нас: штормовое море и песчаные дюны, холмы и дороги, закатное солнце и гряда гор, вырастающая из-за горизонта. Мир вокруг стал одним ярким пятном, — я не могла смотреть по сторонам, я ждала, что скажет Рэгиль.

— Он уже это говорил. — Голос Рэгиля, такой спокойный и тихий, был словно исчерчен изнутри — так видишь следы молний за закрытыми веками, черные на белом. — И еще он говорил после битвы в столице: «Что бы не случилось, помни о цели, она важнее всего, победа важнее всего». И он говорил, много раз, что его время скоро кончится.

Я поняла — никогда прежде мне не было страшно. Лед звенел в моей крови, замораживал душу. И, пытаясь спастись от него, я сказала:

— Война закончится, наступит преображение. Он говорил об этом?

Рэгиль покачал головой.

— Я не знаю.

 

39

Парус раздувался над нами — серебристый шелк, наполненный ветром и волшебством. Я не слышал своего голоса, — он смолк еще на берегу, когда песня полета освободила корабль из песка, опустила на воду. Без единого звука и почти без сил, я пел. Море бросалось на нас, пыталось ворваться в пробоины, захлестнуть, разломать палубу, увлечь на дно трухлявые доски. И, не в силах забрать корабль, море затопило мою душу.

Моя жизнь утекала в песню, я не слышал себя и не видел, я стал тенью. Каждый порыв ветра, каждый удар волны грозили сбить меня с ног, — но я не мог замолчать. Иногда сознание возвращалось ко мне, и я видел Ниму. Она обнимала меня, ее тепло и солнечный напев вливались в мое сердце и стремились вверх, к парусам. Иногда я чувствовал на плече руку Лаэнара. Его сила была горячей и звонкой, и песня разгоралась, корабль поднимался над волнами, мчался быстрей.

Так продолжалось бесконечно — я терял силы, принимал и выплескивал их вновь вместе с песней и кровью души. С каждым разом волшебство проникало в корабль все глубже, ветер стал вторить ему и волны, — море уже не сражалось с нами, не пыталось задержать.

Я замолчал, отпустил борт, лег на мокрые доски. Палуба кренилась, небо качалось, ветер грохотал в парусах. Песня полета струилась по жилам корабля, ее повторяло море. Эти голоса звучали так прекрасно, я мог слушать их вечно. Сплетение мелодий влекло в сон, в глубину видений. Мой сумеречный ветер был рядом, я почти слышал его, — он звал, хотел сказать о чем-то важном.

Но моя душа была исчерпана, сердце — переполнено соленой водой, у меня не было сил окунуться в видения.

Я не хотел знать будущее.

Никогда этого не хотел. Я хотел летать, хотел сражаться, хотел прикоснуться к самому яркому и тайному волшебству. «Не уходи из Рощи, — говорил мне Зертилен. — Здесь есть все, что ты ищешь».

Мои глаза горели от соли.

— Смотри, я так многого добился, — сказал я, глядя в небо. — Ты гордишься мной?

— С кем ты говоришь? — спросил Тин.

Я ухватился за его протянутую руку, поднялся, перевесился через борт. Стальные волны мчали нас, пеной разбивались о борта корабля. Я смотрел, как поет и движется море, ни на мгновенье не остается неизменным.

— С моим учителем, — ответил я. Даже не оборачиваясь, я чувствовал присутствие Тина, и рядом с ним были другие люди — наверное, все подошли посмотреть, что со мной. Все, кроме Нимы и Лаэнара, я забрал у них слишком много сил. — Он погиб в Атанге. Его убили враги.

Тин прислонился к борту рядом со мной, — его сочувственные слова утонули в шуме моря и шквале моих мыслей.

Тогда, на площади, Кимри сказал: «Все волшебники здесь», — но многих из тех, кого я знал с детства, там не было. Сколько в Роще было таких, как Зертилен? Почему он попал туда, как туда попали мы с Нимой? Почему враги допустили это?

Должно быть, я забылся и произнес это вслух, — и один из ополченцев ответил мне:

— Да чтобы не было подозрений. Говорили же, что любой может прийти туда и учиться магии.

— Лучше бы все помнили то, что давно известно, — сказала Аник. Ее голос, сухой и резкий, крошился на ветру. — Все знали, что магия — искусство врагов. И позволили им жить в Атанге!

Магия подняла корабль, магия несет нас прочь от врагов, а ты все еще обвиняешь ее, Аник?

Но в этот раз я сумел удержать свои мысли, не произнес их. Они бились во мне как волны, распадались на соль и грохот.

Волшебство, песни, звук и свет, уходящий за пределы души, сияющий так пронзительно и ярко, — я не откажусь от этого никогда. Пусть никто в мире больше не будет учить меня, — я научусь всему сам. Я прикоснусь к самому сердцу волшебства, войду в сплетение песен.

— Нет ничего, — сказал я, — прекраснее магии.

Я обернулся, встретился взглядом с Аник. Усталая, как и все мы, в грязной одежде, с волосами, выбившимися из косы, — она смотрела на меня так же сурово и непримиримо как тогда, в деревне у подножия гор.

— Почему бы тебе не проследить за своими… друзьями? — спросила она и кивком указала на мачту.

Палуба качалась под ногами — один неверный шаг и сорвешься в проломы досок. Но на щиколотках неслышно звучали браслеты, удерживали меня, вели верным путем. Десять или двадцать шагов — такой долгий путь. У меня почти не осталось сил.

Как и у Нимы. Она сидела на груде канатов — Тин и ополченцы привезли их вчера из старого порта вместе с огромным рулоном шелка — сидела, обхватив руками колени, в полузабытьи. Лаэнар был рядом, стоял, прижимаясь спиной к мачте. Он был бледен, словно песня яда снова сжигала его, и смотрел в пустоту. Парус колыхался над ним как свод шатра.

Враги не могут переплыть море. Вот почему Королевский остров — безопасное убежище.

— Эй. — Я тронул Лаэнара за плечо, и он схватил мою руку, так резко и отчаянно будто тонул. — Нам совсем недолго плыть, не бойся.

Лаэнар взглянул на меня. Его зрачки были расширены, ресницы дрожали, губы были искусаны в кровь.

— Мы так долго плывем, — сказал он. На языке врагов, как в первый день в Атанге. — Мы не доплывем. Мы погибнем.

Я хотел рассмеяться в ответ — но и на смех уже не хватило сил. Поэтому я повторил:

— Мы будем на берегу совсем скоро. Не бойся.

Но я знал — он не может не бояться. Этот страх у них в крови.

Я смотрел на Королевский остров — он медленно поднимался из-за горизонта, его холмы тянулись к небу, обретали форму и цвет. Он был таким же, как на страницах книг: бурное море, острые скалы, облака над ними. Словно ожил рисунок на старинном пергаменте, и следом за ним в мои мысли вплелись слова, которые я читал так часто, что запомнил наизусть.

«Есть пять миров, и тот, что лежит к юго-западу от сердца льда — наш мир. И путь до других миров долог, плыть много дней и недель. Но меж миров разбросаны острова, они дадут путнику передышку и приют, и ближайший из них — Королевский остров».

Он становился все ближе.

Я различал гавань, множество мачт, флаги, бьющиеся на ветру. Лестницы и террасы, поднимающиеся к белому дворцу, зеленые холмы, усеянные цветными пятнами, — что это, палатки, дома? Даже издалека все виделось таким привычным и знакомым, словно здесь соединились прибрежные гавани и Атанг.

Я обернулся.

Берег нашего мира давно скрылся из виду, кругом был лишь океан, сумрачные, пенящиеся волны. С каждым днем они будут все злей, все выше, — приближается время осенних бурь.

Мы должны уплыть как можно скорее, должны найти новую землю и новую жизнь.

— Как много кораблей! — сказала Аник. Ее голос снова стал звонким и ярким, надежда пылала в каждом слове. — Столько людей спаслись! Война еще не кончилась, мы вернемся и отомстим!

Я зажмурился на миг, пытаясь успокоить мысли. Возвращаться — безумное, безнадежное дело, но я так хотел вернуться. Я ничего сейчас не хотел так сильно.

Аник закричала, замахала руками, и с кораблей — уже таких близких — донеслись ответные крики. Нас узнали, нас ждут, мы среди своих.

Но корабль не пройдет сам среди скал, не сможет причалить. Я должен петь.

Первый звук вырвался в воздух, заново разрывая сердце, и корабль ответил, песня полета зазвенела в нем громче, подхватила меня. Она мчалась, и все исчезало, гасло, — оставалось лишь море, небо и песня.

Нет ничего прекраснее магии.

 

40

Город изменился.

Я почувствовала это сразу, как только машина раскрылась, выпустила меня. В первый миг мне показалось, что черный пол ангара дрожит, — но это был звук нашей силы. Горящая и чистая, она мчалась сквозь воздух, сквозь плиты и камни, уходила наружу, к земле и открытому небу. Стены города больше не сдерживали ее, — мир стал свободным, и жизнь возвращалась к нему, свет возвращался, возвращались звезды.

Город стал тише.

Я не могла понять это чувство, — ведь ангар бурлил, машины опускались, двигатели пылали и пели, люди смеялись, обнимали друг друга, — черная одежда, черные повязки и оружие повсюду. Потоки горячего воздуха текли вверх, к колодцам, всплески крыльев мелькали там, исчезали в сияющем свете. Нижние ворота были раскрыты, там толпились люди, ждавшие в городе нашей победы, — они кричали, махали нам, их разноцветная одежда сверкала на фоне черных стен.

И все же город стал тише — или просто весь мир теперь звучал вместе с ним.

Машина второй четверки была рядом с нашей — ее воины стояли, прислонившись к борту, уже без доспехов и шлемов. Рядом с Киэнаром был его напарник, рядом с пилотом — защитница машины, воздух звенел от их радости, уверенности и силы.

В день, когда началась война, я шла через ангар одна, без Лаэнара, — и Киэнар сказал мне быть самой сильной. На этом самом месте, но так давно — когда мир еще не был очищен.

Мои мысли стали громкими сейчас, а чувства рассекали воздух, — и Киэнар обернулся.

— Арца, — сказал он. — Ты прекрасно сражалась.

Он сжал мое плечо, и я поняла, — он говорит искренне. И ему жаль меня — он не верит, что Лаэнар вернется.

Я полной грудью вдохнула ликование, пылающее повсюду, отогнала боль и сомнения на самое дно души и сказала:

— Как мы все.

— Да. — Киэнар кивнул и засмеялся. — Как мы все!

Я не замечала раньше, что вода в городе такая прозрачная. В ней был привкус металла, преломлялся белый свет и она сама казалась электричеством, живым потоком.

Амира просила прийти скорее, я знала — они с Рэгилем будут волноваться, если я задержусь. Но мне трудно было выбраться из-под потока воды — он лился, прохладный и чистый, и все мысли становились такими же прозрачными, а чувства сияли ярче.

Я снова слышала слова Мельтиара, и страх расцветал в сердце, — медленно, один за одним поднимались его ледяные лепестки. Я чувствовала, — еще немного, и я не удержусь, мой страх вырвется наружу, немым вопросом метнется к Мельтиару. Но я его звезда, я ничего не должна бояться.

Я выключила воду — воздух сразу стал холодным и колким — и вышла из душа.

Весь год я думала о дне, когда начнется война, и о дне, когда она закончится. Мечтала, как вернувшись в город, я одену самую красивую рубашку. Такая тонкая, почти прозрачная черная ткань, пуговицы, мерцающие звездным светом… И теперь, надевая ее, я зажмурилась, чтобы сдержать слезы. Восторг, боль и страх сокрушали меня, разрывали на части.

Снаружи уже наступила глубокая ночь, — и верхние лампы в коридоре горели приглушенно, белый свет сплетался с красноватым мерцанием сигнальных огней. В это время в городе всегда было тихо, — но не сегодня.

Коридор был полон звуков. Шуршали, открываясь, двери, звучали голоса, шаги эхом разносились по черной плитке пола. И в столовой никогда не было столько народу, как сегодня: люди сидели повсюду, бродили среди стеллажей, выбирали еду. Звенели стаканы, кто-то смеялся, кто-то пел. Девушка у входа плакала, прижавшись лбом к косяку двери, темноволосый воин обнимал ее, повторял отчаянно и тихо: «Пойдем наверх. Нам надо наверх». Их горе затмевало все, ранило так остро, и я поняла, — их было трое раньше, но одна звезда погибла.

Сколько звезд погасло на войне?

Я увидела Рэгиля и Амиру, села рядом с ними. Несколько минут мы молчали, соединив руки. Наша тревога, радость и наши души, — все было общим сейчас.

— Когда вы ели в последний раз? — спросила Амира.

Я покачала головой и потянулась к тарелке.

Еда в городе была простой и привычной, и в ней, как и в воде блуждал прозрачный, электрический привкус. Я попыталась прорваться сквозь вихрь последних дней и вспомнила жгучую похлебку, — мы ели ее в столице, сидя на ступенях разрушенного дворца. Вспомнила продымленное мясо, сухой хлеб, яблоки и золотистый напиток в деревянных бочках.

— Я не хочу спать, — сказала Амира. — Мы можем подняться на перевал, подождать там восхода солнца.

Подождать, пока Мельтиар позовет нас.

Я поняла, — Амира волнуется за меня, Рэгиль волнуется за меня, не хотят оставлять одну.

Я улыбнулась им и сказала так спокойно, как только могла:

— Не сегодня.

— Мельтиар позвал тебя? — спросил Рэгиль.

— Нет, — ответила я и поднялась из-за стола. — Но я все равно к нему пойду.

Я прижала ладонь к его двери. Темная поверхность была холодной, хранила наши имена. Изнутри не доносилось ни звука. Какой я увижу его комнату, если дверь откроется передо мной? Там ли он? Он может быть где угодно: дома, возле зеркал прорицателей или еще выше, в залах, куда не добраться ни по ступеням, ни на крыльях. Он может быть в любом уголке мира, ведь весь мир снова наш.

Но я знала, что он у себя.

— Арца, — сказала я, и дверь выскользнула из-под моей ладони, ушла в стену.

Внутри бурлила темнота. Она накатывала на порог, льнула к стенам, свивалась реками на полу. Воздух над ней дрожал летним маревом, обжигал легкие вкусом грозы.

— Осторожно!

Мельтиар поймал меня за руку, провел между бурных рек. Повинуясь ему, они отхлынули, открыли путь. Двери сомкнулись за моей спиной.

— Не касайся потоков, — сказал Мельтиар. — Это яд и исцеление, обращенные вспять.

Я подняла взгляд, хотела заговорить, но Мельтиар толкнул меня к стене, стиснул мои плечи, наклонился ближе. Я видела, как в его волосах угасают искры темноты, а глаза становятся еще чернее, еще глубже.

— Через четыре дня, — сказал Мельтиар. Мне было жарко от его рук, от его слов, я не понимала, о чем он говорит. — Лаэнар будет там, где горы уходят в море.

— Лаэнар вернется? — Я словно издалека слышала свои слова, удивленные и ломкие, похожие на осколки стекла.

— Да, — ответил Мельтиар. Он был так близко, его голос касался моих губ. — А если не вернется, я заберу его сам.

Он отстранился на миг — грозовой воздух прошел между нами — и указал на волны темноты.

— Я верну ему память, — продолжал он. — Каждое мгновение. Верну тем же оружием, которым ее отняли. Но ему будет больно.

— Мне больно, — сказала я, — от того, что он с врагами.

— Я знаю, — проговорил Мельтиар. — Мне тоже больно, Арца.

Он был так близко, его руки скользили в моих волосах, дыхание касалось кожи. И все чувства проникали еще глубже, — в душу, в кровь, в каждое биение сердца. Я не могла говорить, но мысли вспыхивали сами, — молнии и выстрелы в пылающем небе.

Тебе не должно быть больно, никогда. Я сделаю все, чтобы…

— О, молчи, — прошептал Мельтиар, и я обняла его, закрыла глаза.

Легенда о потерянном доме

Есть пять миров, иначе называемых частями суши, и мир, что лежит к юго-западу от сердца льда, стал нашим новым домом. И путь до других миров долог, плыть много дней и недель. Но меж миров разбросаны острова, где путник может отдохнуть и переждать бурю. Ближайший к нам приют — Королевский остров.

Добравшись до мира, который мы теперь называем своим, наши предки стерли с карт координаты покинутой родины и позабыли дорогу к ней. И у них были на то причины.

Родиной предков был прекрасный мир. Плодородный, с широкими реками, с садами, где трижды в год собирали урожай. Белые мощеные дороги соединяли города, каждый из которых был больше Атанга. Но не все в этом мире были счастливы.

В замках с высокими шпилями и яркими знаменами, жили люди, облеченные властью. Но использовали эту власть лишь для своей выгоды и удовольствий, и от того простые люди прозябали в нищете и ютились в трущобах.

Из всех людей благородного происхождения, лишь орден всадников беспокоился о бедняках. Долгие годы всадники пытались изменить хоть что-то, но властители городов, не желавшие терять богатства и силу, ополчились на них и объявили изгоями в собственной земле.

Но многие простые люди, уже не желали терпеть и смиренно переносить гнет. Они брали оружие и стекались в крепости всадников, готовые сражаться за лучшую жизнь. Но армия властителей была сильней, и выбор был — сдаться или погибнуть.

Но всадники нашли решение. Всех, кто не желает сдаваться и возвращаться в ярмо рабства, они призвали штурмовать гавани. И, отбив десятки сотен кораблей, вместе со своими сторонниками, вышли в море.

Когда земля скрылась из виду, глава ордена всадников провозгласил королем предводителя ополченцев, и поклялся поддерживать его всегда. Так наши предки отправились на поиски нового дома.

Бури и несчастья подстерегали их в пути, но, в конце концов, показался берег. В новом мире не было ни городов, ни дорог, а существа, обитавшие там, лишь с виду походили на людей. Они не желали ни с кем делить землю и, окружив себя колдовством, попытались сокрушить наших предков, но были уничтожены сами.

С тех пор этот мир стал нашим домом, а прежняя родина забыта.