Охранник мгновенно оторвался от книги-плашки, едва открылась дверь лифта, но тут же расслабился, узнав важную особу, которая направилась к нему с тревожным выражением на лице, проецируя непререкаемый авторитет и необоримое принуждение.

– Сейчас подъедет доктор Колетт Рой. Электрограмма Джека на мониторе внушает некоторые опасения. Возможно, он в критическом состоянии. Быстрее! Отоприте дверь!

Охраннику и в голову не пришло отказать… хотя, как он сам позднее подтвердил, ему было четко приказано не впускать в палату никого, кроме частной сестры и ночной дежурной. И в первую очередь никого из семьи Ремилардов. Видимо, его принудили.

Даже когда охранника подвергли строжайшему допросу судебные аналитики, он не сумел вспомнить, кого увидел тогда. Все его воспоминания были полностью стерты. Он даже не помнил, что произошло, когда он отключил сигнализацию и открыл дверь. Мы с Марком и пожарные увидели, что он лежит в обмороке возле своего стула, а молодой врач и две растерявшиеся медсестры пытаются привести его в чувство.

Дверь палаты Джека была вновь заперта, и медицинский персонал тщетно пытался справиться с предохранительной системой. Однако они заверили нас, что маленький пациент в полном порядке, поскольку мониторы на посту не показывают никаких отклонений.

Я ухватил руку молодого врача и прижал ее ладонью к двери.

– Это, по-вашему, нормально, идиот проклятый?!

Он завопил:

– Черт, жжется!

– Ломайте дверь! – закричал Марк. – Палата горит, а поступающий туда кислород поддерживает огонь. Там мой маленький брат!

Брандмейстер тем временем осматривал контрольную панель охранника величиной с добрый ящик.

– Судя по этому, стены, пол, потолок и дверь пронизаны сигма-полем. Нам придется каким-то образом его отключить. А замок с временным механизмом и должен открыться только через два часа. Хреновина! И наверное, он металлокерамический. Ребята, тащите сюда лазерный резак и прочее. Я свяжусь со службой охраны, узнаю код отключения сигмы.

Он принялся что-то втолковывать в крохотный микрофон коммуникатора, вделанного в его шлем, а мы с Марком уставились друг на друга в немом отчаянии. Палата полна дыма и огня, а жизнь Джека поддерживается сложнейшими хрупкими приборами! Конечно, он погиб, едва вспыхнуло пламя.

Брандмейстер теперь нажимал кнопки контрольной панели, следуя указаниям управления. Загорелся зеленый сигнал, и брандмейстер скомандовал:

– Поле отключено! Взламываем замок!

Пожарные в громоздких костюмах оттеснили нас с Марком, сестер и врача и направили на дверь желтый фотонный режущий луч. Тут я услышал, как больницу огласил запоздалый сигнал пожарной тревоги. Врач и сестра убежали, видимо, на свои посты, а вторая сестра увела охранника, который очнулся, но ничего не соображал.

– Пожарных вызвал ты? – спросил я Марка.

Он угрюмо кивнул.

– В трех кварталах отсюда мне наконец удалось просканировать палату Джека, и я увидел огонь. В машине, которую я угнал, был телефон. Я позвонил в пожарную службу.

Нам с Марком пришлось отойти подальше, так как пожарные приволокли еще аппарат, чтобы сладить с дверью. Служба охраны добросовестно превратила палату Джека в неприступную крепость. В этот момент включились брызговики в коридоре, и я краем глаза заметил, как организованно идет эвакуация больных. И вспомнил, что в коридоре их мало, поскольку это было отделение экспериментальных способов поддержания жизни. Кто-то потребовал, чтобы мы ушли, но Марк оглоушил его силой своего принуждения, и мы уныло стояли рядом, а на головы нам сыпались водяные капли, а из-под резака миниатюрными метеорами вылетали брызги расплавленного металла.

Видимо, работа продвигалась успешно. Лазериста сменил другой техник с чем-то вроде гигантского сверла в руках и принялся не за замок, а за дверной косяк рядом со мной. Пятеро пожарных у него за спиной держали наготове шланг и огнетушители с различными неядовитыми химикалиями. Под взвизги сверла в коридоре внезапно погас свет. Пожарные включили портативные прожектора. Шум вокруг нас стоял оглушительный. Я понятия не имел, что происходит за неприступной дверью. И не желал знать. Дальневидение мне отказало. По моему лицу вместе со струйками воды текли слезы, я невнятно всхлипывал. Марк рядом со мной молчал. Лицо у него было белее мела, вокруг глаз залегли темные крути. Он был в изношенной куртке и в сапогах на босу ногу. А под курткой на нем вроде был только халат.

Брандмейстер испустил торжествующий вопль, и человек со сверлом посторонился. Его начальник вложил что-то в отверстие в косяке, попятился и нажал кнопку коробочки, которую держал в руке. Глухо ухнуло, из отверстия поднялся небольшой клуб дыма. Брандмейстер ударил ногой в дверь, и она отворилась. Наружу вырвался язык пламени и повалил черный дым. Пожарные ринулись вперед, работая шлангами и огнетушителями. Раздались новые крики. Другие пожарные притащили дымоотсасыватель, сунули приемник внутрь палаты и включили его. Мы с Марком скорчились на полу под сомнительной защитой моей намокшей парки и отчаянно кашляли.

Вот, значит, как все это кончилось, думал я. Величайшее сознание в истории человечества, чья жизнь вопреки всякой вероятности поддерживалась с помощью новейшей технологии, бессмысленно погибло из-за пожара – одного из самых древних стихийных бедствий. Работа гнусной Гидры? Тогда и я так решил, хотя позднее, естественно, виновником была названа Фурия. Неведомая Фурия, настолько метазатуманившая свой облик, что видеокамеры не передали его в службу охраны, хотя по пленкам удалось установить, как начался пожар.

Фурия воспользовалась простейшим приспособлением: бутылкой с горючей жидкостью, снабженной фитилем. Трубка, подающая кислород, была вырвана из аппарата, бутылка с горящим фитилем разбита о пол, и поджигатель выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. А великолепный мозг в оболочке гниющей плоти продолжал спать, зная, что мощные психоэкраны надежно защищают его от метапокушений, а новейшие системы охраны столь же надежно предотвратят физические покушения.

Если бы не подача кислорода, огонь, вероятно, скоро погас бы сам собой. Но, питаемый кислородом, он быстро превратился в ревущее пекло, в котором сгорали и плавились хитроумные аппараты и приборы, поддерживавшие существование последних остатков живых тканей, заключавших сознание Джека.

Брандмейстер крикнул что-то.

Брызговики отключились – как и шланги в руках пожарных. Из выгоревшей палаты уже не шел дым. Брандмейстер посветил в темноту фонарем. Внезапно Марк очнулся от своей летаргии, вскочил на ноги, оттолкнул растерявшегося начальника и, спотыкаясь, вбежал в залитое водой, обуглившееся помещение.

А следом за ним и я.

В разбитое окно летел снег. С потолка стекала вода, разливаясь лужицами по полу, заваленному обломками. Свет фонаря у нас за спиной смутно освещал окутанные паром, искореженные, почерневшие остатки мебели, рухнувшие консоли, развалины жизнеподдерживающего аппарата, который занимал середину палаты. Запах паленого дерева мешался с вонью растопившегося пласса. На миг мне почудился в новом порыве ледяного ветра еще какой-то запах – неуместно сладковатый, будто «перно», лакрицы или аниса. Я плакал, как ребенок, и почти ничего не видел вокруг, но в памяти у меня всплыло место, где я уже однажды ощутил это благоухание, – туманное плато в центре тропического острова, и я на миг словно увидел, как Тереза, живая, сияющая счастьем, обнимает новорожденного сына в погребенной под снегом хижине… лежит в постели холодная, застывшая… улыбается мне среди гирлянд из папоротника и цветов.

Марк стоял у самой двери, загораживая палату от меня и пожарных. Теперь он схватил фонарь и скользнул лучом по большому помещению.

Мы увидели тонкие струйки пара среди снежных хлопьев, искореженные обломки сгоревшего оборудования, точно сожженные кости. И горстки бледного хрупкого пепла, на секунду напомнившие мне белые розочки, которые Джек создал в Сочельник с помощью своей метасозидательной способности…

Психосозидательность.

Он был так силен в ней.

Фонарный луч скользнул по полу в темный угол слева от двери. И Марк и я увидели его и вскрикнули.

Мужчина.

Скорчившийся почти в позе эмбриона: руки прикрывают голову, тело, совершенное, как у микеланджеловского Давида, совсем нагое и чистое… только ступни по щиколотки скрыты в грязной воде. Его руки сдвинулись. Он поднял голову и поглядел на нас с растерянным выражением. На вид ему было лет двадцать: темноволосый, красивый, с характерным орлиным носом Ремилардов. Он неуверенно улыбнулся нам с Марком, а мы только пялились на него, онемев, перепуганные до смерти. Брандмейстер, добродушно поругиваясь, старался протиснуться вперед, посмотреть, что нас так заворожило.

Я завершил первый этап работы.

– Ти-Жан? – прошептал я. – Не может быть, чтобы ты…

Лицо молодого человека утратило растерянное выражение. Его безупречная фигура потускнела, стала прозрачной под моим ошеломленным взглядом, такой же нематериальной, как струйки пара, которые разметывал и рассеивал ледяной сквозняк. Вместо прекрасного юношеского тела я внезапно увидел обнаженный мозг – но не отталкивающий, извлеченный из черепа орган, а нечто бесконечно изящное и гармоничное. Он висел в воздухе, ни к чему не прикрепленный, ничем не поддерживаемый, кроме атмосферы, фотонов света и собственной всепобеждающей психосозидательной метасилы.

Затем мозг тоже исчез, и теперь в углу стоял маленький мальчик, вздрагивающий от холода, но улыбающийся. На вид ему можно было дать года три-четыре.

– Это тело пока более уместно, – сказал он. – Вы согласны? Пока люди ко мне не попривыкнут.

Марк отдал мне фонарь. Я пошел за ним, а следом в палату ввалились брандмейстер и пара его ребят. Все трое испуганно охнули.

Марк стоял на коленях в слякоти, держа ручонку малыша здоровой рукой. Джек не был призраком или зрительной иллюзией. Грязные пальцы Марка оставили темные отпечатки на чистой коже ребенка.

– Как розы на Рождество? – спросил Марк у Джека.

– Не совсем. Но почти. Собственно, кроме мозга, я бестелесен, но в квазиплотной молекулярной оболочке оптимальной формы.

– Боже милостивый, он жив! – пробормотал брандмейстер.

Марк обернулся ко мне:

– Одной рукой мне его не поднять, дядюшка Роги.

Я нагнулся и подхватил малыша в объятия. Джек был теплым, и снежные хлопья таяли на его коже.

– Можно, мы все поедем к дядюшке Роги? – попросил Джек. – По-моему, сейчас так будет лучше всего. И я очень давно не видел Марселя!

Мы с Марком рассмеялись. Марк поднялся с колен, и пожарные, что-то бормоча, посторонились, когда я вышел в коридор с Джеком Бестелесным на руках. Потом мы все двинулись в соседний, не пострадавший коридор поискать чего-нибудь теплого, чтобы укутать малыша.