Утро вторника. Еще день — и я должен был пойти в школу. Мама освобождала холодильник и понемногу отбирала то, что возьмем с собой. Получилось на удивление мало. Посуда у нас из секонд-хенда: пара сковородок и кастрюль, кофейник — в общем, ничего особенного.

Магнитофон мы возьмем, а телевизор оставим. Я решил посмотреть его на прощание, пока жую корнфлекс. Шоу Джерри Льюиса больше не показывали, зато началось ток-шоу «Жизнь с Риджесом и Кэти Ли».

— По его болтовне скучать не придется, — сказала мама о телевизоре. — На острове Принца Эдуарда будем слушать птиц.

— Генри, мы купим тебе скрипку, — пообещала она, — и найдем старого канадского преподавателя, чтобы учил тебя.

Виолончель мама решила не брать: инструмент ведь не ее. Хотя, по-моему, кража взятой напрокат виолончели — ерунда по сравнению с бегством из страны в компании Фрэнка.

— Ничего, — сказала она, — в Канаде новую куплю, на сей раз для взрослых. Выучишься играть на скрипке, будем концерты устраивать.

Жалела мама лишь о том, что придется бросить наши запасы — бесчисленные рулоны бумажных полотенец и банки супа «Кэмпбелл». Фрэнк предупредил, что для них места не хватит. Да и на границе, если нас остановят для досмотра, годичные запасы супа и полотенец наверняка вызовут вопросы. То же самое касалось маминых нарядов: блестящих юбок, шарфов, шляп с шелковыми цветами, степовок, мягчайших балеток и туфель на каблуках для танго — нужно было выбрать самые любимые. Все не поместятся.

Фотоальбомы в кожаном переплете, забитые моими фотографиями, мама возьмет обязательно. Ее детских фотографий в них почти нет. Папа на снимках без лица: это мама бритвой поработала. На отдельных фотографиях, там, где мне два, три и четыре, мама в балахонах для беременных. Переворачиваешь страницу, а младенца нет. Только в конце одного альбома отпечаток деткой ножки размером с марку — на память о Ферн.

Дорогих мне вещей набралось всего ничего — «Хроники Нарнии», «Большая книга фокусов», любимые в детстве «Щенок Поки» и «Любопытный Джордж», а еще постер, на котором Альберт Эйнштейн показывает язык.

Самым дорогим своим имуществом я считал Джо. На машине он ездил всего раз, из зоомагазина к нам домой. Я решил: если Джо испугается, достану его из клетки и спрячу под футболкой, у самого сердца. Мне уже доводилось так делать, даже когда мы никуда не ехали. Сердце хомяка под шелковистой шерсткой стучало куда быстрее моего.

Жару Джо переносил плохо — два последних дня не бегал в колесе. Вялый и апатичный, он лежал на полу клетки, тяжело дышал и не притрагивался к корму. Я поил его водой через пипетку — встать и подойти к миске у бедняги не было сил.

— Я волнуюсь за Джо, — тем утром сказал я маме. — Не хотелось бы везти его на машине, пока жара не спадет.

— Генри, нам нужно это обсудить, — проговорила она. — По-моему, хомяков нельзя перевозить через границу.

— Провезем его тайком, — предложил я. — Посажу его себе под футболку. Я так и хотел, чтобы он не испугался.

— Если пограничники увидят Джо, они станут нас обыскивать и быстро сообразят, кто такой Фрэнк. Его полиция арестует, а нас отправит домой.

— Нельзя бросать Джо, он член семьи.

— Мы отдадим его в добрые руки, — заверила мама. — Может, Джервисы для внуков возьмут.

Я посмотрел на Фрэнка: он намывал полы. Они с мамой решили, что нужно оставить все дорогое и красивое, тогда болтать будут меньше. Фрэнк скреб ножом швы между кафельными плитками, там скопилась грязь. На меня он не взглянул, даже голову не поднял. Мама как оглашенная терла стальной мочалкой кафель над гриль-тостером.

— Без Джо никуда не поеду, — отрезал я. — Он самое ценное, что у меня есть.

Мама понимала: нового хомяка обещать бесполезно. Так же как собаку, о которой я мечтал.

— Ты не удосужилась поинтересоваться, как я отношусь к разлуке с папой! — упрекнул я. — У кого-то есть брат, у кого-то — сестра. А у меня только Джо.

Реакция мамы была предсказуема. Выражение ее лица почти не изменилось, но мои слова были точно ядовитый укол, от которого обледенела ее кожа.

— Это очень опасно, — прошелестела она. — Ты просишь рискнуть жизнью человека, которого я люблю, ради хомяка.

Что за бред?! Ее послушать, моя жизнь — сплошное недоразумение.

— Важно лишь то, что дорого тебе! — возмутился я. — Ты и он! Тебе бы только в кровать с ним залезть и трахаться!

Так я впервые произнес это слово, никогда прежде не звучавшее в нашем доме. Не слети оно с моего языка, ни за что не поверил бы в его невероятную силу. Вспомнилось, как мама лила молоко на пол, и еще один случай — настолько давний, что казался теперь потускневшей полароидной фотографией, — когда она сидела в чулане с тряпкой на глазах и выла, будто умирающее животное. Много позже я сообразил, что мама оплакивала погибшего младенца, своего последнего. Случай в чулане я почти забыл, но тут четко увидел маму, скрючившуюся на полу, сверху плащи и куртки, вокруг зимняя обувь, зонт, шланг от пылесоса. Такого воя я прежде не слышал и бросился на маму, словно мог его заглушить. Я затыкал ей рот, прижимался к лицу, но вой не утихал.

На этот раз воя не было, но получилось еще ужаснее. Примерно так я представлял Хиросиму после бомбардировки, когда делал доклад. Люди навсегда остались там, где находились в момент взрыва, они даже глаза не закрыли, хотя лица расплавились.

Мама застыла, в одной руке гриль-тостер, в другой — тряпка, которой вычищала крошки.

Первым заговорил Фрэнк. Он отложил нож, выпрямился и обнял маму за плечи.

— Адель, не переживай, — сказал он. — Что-нибудь придумаем. Хомяк поедет с нами. Генри, я прошу тебя извиниться перед мамой.

Я поднялся к себе и начал выгребать вещи из ящиков. Футболки с символикой команд, за которые не болел. Бейсболку с матча «Ред сокс», на который папа водил нас с Ричардом. На седьмом иннинге я достал сборник кроссвордов. Письма Арака, моего африканского друга, — связь с ним оборвалась пару лет назад. Кусок пирита, он же слиток золота, как мне думалось в детстве. Я хотел продать его, получить кучу денег и отправиться с мамой в чудо-путешествие. Куда-нибудь в Нью-Йорк или в Лас-Вегас, где устраивают настоящие танцы. Точно не на остров Принца Эдуарда.

Перенес магнитофон из маминой комнаты в свою и врубил кассету «Ганз-энд-роузес». Магнитофон у нас не очень хороший, и на большой громкости басы хрипят, хотя, наверное, так и надо.

В комнате я просидел до самого вечера. Затолкал пожитки в мешки для мусора, а после пару раз перетряхивал: то одно хотелось сохранить, то другое. Нет, пусть лучше все спалят, а то начнешь откладывать — вообще потом ни с чем не расстанешься.

Под вечер, когда сложил последние вещи и вынес мешки к мусорным контейнерам, разыскал номер Элеонор. К телефону шел не спеша, через гостиную, мимо мамы и Фрэнка. На ходу снимал книги с полок и рассовывал по коробкам, чтобы подкинуть в библиотеку. Пусть библиотекари удивляются. Старые книги они распродают по двадцать пять центов за штуку. Там я их в свое время и купил.

Я взял трубку и набрал номер. Элеонор ответила после первого гудка.

— Давай встретимся?

В другой ситуации мама спросила бы, куда я собрался. В тот день она не спросила, но я все равно сказал:

— Если тебе интересно, я иду на свидание с девушкой.

Мама обернулась и посмотрела на меня. Точно такое же у нее было лицо, когда папа приехал за мной вскоре после рождения Хлои. Мы с мамой стояли во дворе, когда в папиной машине приоткрылось окно и раздался детский плач. Так я понял, что нокаутировать можно не только ударом кулака.

— Я позволю себе не больше, чем позволяешь себе ты, — съязвил я и захлопнул за собой дверь.

С Элеонор мы встретились в парке, на игровой площадке, где сегодня из-за жары никто не играл, и устроились на качелях. Элеонор явилась в платье, таком коротком, что казалось, это топ, надетый без шорт или юбки.

— Знаешь, что выкинула моя мать? — начал я. — Она решила не брать моего хомяка в Канаду.

Элеонор теребила косичку. Потом взяла кончик и провела им по губам, словно художница кисточкой.

— Может, ты не в курсе, но психологи считают, что отношение человека к животным — настоящий ключ к его характеру, — начала она. — Не хочу бросить тень на твою маму, но многие маньяки-убийцы начинали с издевательств над животными. Джон Уэйн Гейси, Чарльз Мэнсон, — говорят, оба сперва мучили кошек, потом переключились на людей.

— Обоих ненавижу, — прошипел я. — И маму, и Фрэнка. Маме плевать на мои желания, а Фрэнк прикидывается внимательным, но самому бы только к ней подлизаться.

— Говорила я тебе, секс как наркотик, — отозвалась Элеонор.

— Оба считают, что могут мной командовать.

— Только сейчас понял? — удивилась Элеонор. — Родители все такие. Слюнявых младенцев они обожают, но, едва ребенок начинает думать самостоятельно, ему затыкают рот. Вчера звонили из моей школы-мечты и предложили папе оплату в рассрочку. Разговор я, разумеется, подслушала. Знаешь, что он выдал? «Мы с бывшей женой решили, что сейчас Элеонор разумнее оставить с одним из родителей. У нее расстройство пищеварения, поэтому мы считаем, что дома, под нашим контролем, ей будет лучше». Типа он только для меня старается, а не жалеет двенадцать тысяч долларов!

— Моя мама даже папу не предупредила, что меня увозит, — пожаловался я. — И со мной поговорить об этом не удосужилась.

Если честно, один плюс в побеге из страны я видел: никаких больше субботних ужинов с папой и Марджори. Но почему мама сама так решила? Почему меня не спросила?

— Родители привыкли все контролировать, — сказала Элеонор. — Хочешь ей насолить? Настучи на того парня, пусть его заберут. Ты можешь стать хозяином положения.

До сих пор меня разрывало от ярости и других чувств, ни одно из которых добрым не назовешь. Поначалу я боялся, что мама с Фрэнком меня бросают. Потом решил, что меня забыли и для мамы я уже не на первом месте, а еще боялся неизвестности. Но боли и обиде вопреки я понимал, что маме зла не хочу. Напротив, мне хотелось, чтобы она была счастлива, только не с кем-то, а со мной.

От предложения Элеонор — позаботиться, чтобы Фрэнк вернулся в тюрьму, — меня аж передернуло. Получилось невольно, ведь я вспоминал, как мы играли в мяч, как готовили, как он испек маме черничный блинчик-сердечко, как искупал Барри, а потом стриг ему ногти. Как он насвистывал, пока мыл посуду. Как говорил: «Сегодня богатейший богач Америки нашему пирогу позавидует», как шептал: «Смотрю на мяч!»

— Я уже думал об этом, — сказал я. — Мама с Фрэнком наломали дров, но снова упечь его в тюрьму мне пороху не хватит. Его же теперь надолго посадят. За побег добавят небось.

— Генри, в этом-то и суть! — воскликнула Элеонор. — Я с самого начала говорила: избавься от него, вырви из своего окружения.

— Но Фрэнк же сгниет в тюрьме! Он этого не заслуживает, — возразил я. — Он классный парень, только вот маму мою увезти вздумал. Да и каково ей будет? Она может и не оправиться.

— Пострадает немного, а потом благодарить станет, — пообещала Элеонор. — И про деньги не забывай.

— Но я еще несовершеннолетний, — напомнил я. — Зачем мне такие деньжищи?

— Шутишь, да? На вознаграждение можно столько всего накупить! Машину, чтобы приготовили ко дню, когда ты получишь права. Или классную стереоустановку. Или поехать в Нью-Йорк и пожить в отеле. Или перевестись в школу Уэдеруэйн, как хотела я. Тебе там наверняка понравится.

— Но это несправедливо! — возмутился я. — Все равно что донос! Зря за такое вознаграждение дают!

Элеонор вскинула голову, чтобы убрать волосы, и уставилась на меня своими огромными глазищами. Я впервые сталкивался с человеком, у которого видны белки вокруг всей радужки. Харизмы ей это, конечно, придавало, но, с другой стороны, делало похожей на мультяшную героиню. Пальчики Элеонор коснулись моей щеки, погладили шею и скользнули на грудь. Наверное, она такое в кино подсмотрела. Лишь тут я заметил, что ногти у нее обгрызены до мяса, аж кровь запеклась.

— Генри, знаешь, что меня в тебе привлекает? Доброта. В том числе к тем, кто ее не заслуживает. Ты в сто раз мягче половины моих подружек.

— Просто не хочу никого обижать, — отозвался я и пересел с качели на лужайку.

Элеонор следом. Вдруг она схватила меня за плечи и повернула к себе так, что наши лица оказались близко-близко, я даже дыхание ее почувствовал.

Тут Элеонор меня поцеловала. Получилось совсем как в фантазиях: я лежал, Элеонор сверху Ее язычок снова нырнул мне в рот, но теперь глубже, а свободная рука двинулась от моей груди вниз.

— Смотри, я эрекцию у тебя вызвала!

Вот как разговаривала Элеонор. Ничего не стеснялась.

— Давай займемся сексом, — предложила она. — Опыта у меня нет, зато нас тянет друг к другу неведомая сила.

Элеонор уже снимала трусики. Бордовые, с красными сердечками.

Сколько впустую мечтал о сексе, а теперь появилась реальная возможность, и я не мог. В парке не было ни души, но спокойствия я не чувствовал.

— По-моему, нам нужно получше узнать друг друга, — сказал я.

К моей огромной досаде, вместо нового низкого голоса прорезался писк шестиклашки.

— Не бойся, я не забеременею, — заверила Элеонор. — Месячные у меня давным-давно пропали. Другими словами, зрелых яйцеклеток во мне сейчас нет.

Рука Элеонор легла на пенис. Она держала его, как кинозвезда — статуэтку «Оскара». Или как держит микрофон корреспондент местных новостей, ведущий репортаж с места событий. Скорее, как корреспондент.

— Понимаешь, что случится, если не заявишь на того парня? — спросила Элеонор. — Тебя увезут, и мы больше не увидимся. Я застряну в средней школе Холтон-Миллса без единого друга и, наверное, вообще перестану есть. Тогда меня снова отправят в клинику к анорексичкам.

— Не могу, я недостаточно взрослый, — заявил я, не веря собственным ушам. — А мама с Фрэнком делают правильно. Они не виноваты, что нет другого выхода.

— Ты жертва иллюзий, — процедила Элеонор, натягивая трусы. Ее тощие ноги напоминали куриные лапы. — Я сразу поняла, что ты придурок, но думала, у тебя есть шанс. Теперь вижу — ты просто идиот.

Элеонор уже расправила платье. Она стояла надо мной, отряхивалась от пыли и заплетала растрепавшиеся волосы.

— Неужели я считала тебя классным? Ты не преувеличивал, ты впрямь лузер.

В тот вечер мы ужинали «Капитанами Энди». Рыбных полуфабрикатов накопилась такая уйма — казалось правильным использовать хоть что-то.

За столом сидели молча. Мама налила себе бокал вина, потом еще один, а вот Фрэнк не пил. В какой-то момент я встал, унес тарелку в гостиную и включил телевизор. Актеры в костюмах изюминок плясали вокруг огромной миски с цельнозерновыми хлопьями.

Почти весь багаж Фрэнк с мамой уже уложили в машину. Решили выезжать утром, но сперва остановиться в банке. По сути, вопрос оставался лишь один: какую сумму может снять мама, не вызвав подозрений? Пригодится каждый цент, но забирать слишком много рискованно, а как приедем в Канаду, к счету не притронешься. Любая попытка снять деньги мигом насторожит власти.

Усталости не было, но к себе я поднялся рано. Комната практически опустела — лишь на стене висели постер «Звездных войн» и сертификат двухлетней давности о том, что я играл в Малой лиге. Вещи, которые в Канаду не поедут, то есть большую их часть, мы сложили в коробки и оставили у контейнеров секонд-хенда. Маме не хотелось, чтобы в наших вещах потом шарили. Лучше сдать их в секонд-хенд, чтобы никто не знал, откуда они.

Я пытался читать — не читалось. Мысли вертелись вокруг Элеонор, ее загорелых ног, острых ребер и локтей, давящих мне на грудь. Я пробовал думать о других — об Оливии Ньютон-Джон, о кузине Дейзи из «Придурков из Хаззарда», о Джилл из «Ангелов Чарли», о сестре из «Счастливых дней», о девушках мягче и дружелюбнее, но видел лицо Элеонор и слышал ее голос:

«Смотри, я эрекцию у тебя вызвала».

«Придурок».

«Идиот».

«Лузер».

Чуть позже поднялись мама с Фрэнком. Прежде я слышал их шепот, порой сдавленный смех. Она расчесывала волосы ему, он — ей. Потом плеск воды в душе. Как они ласкаются, я не слышал, но представлял себе. Однажды уловил шлепок, а за ним — взрыв смеха.

— Прекрати!

— Тебе же нравится.

— Ага.

Тем вечером ничего подобного из маминой спальни не доносилось. Скрипнули пружины — мама с Фрэнком улеглись, и повисла тишина. Ни тебе ударов в изголовье, ни стонов, ни птичьих криков.

Я ждал хоть тихих признаний в любви, но не дождался. Даже дыхание затаил, но слышал лишь удары своего сердца. Как же мне не хватало их шепота:

«Адель! Адель! Адель!»

«Фрэнк!»

«Адель…»

Настежь раскрыл окно, но, видно, барбекю и вечеринки у соседей уже закончились. И бейсбол никто не смотрел — значит «Ред сокс» тем вечером не играли. На улице погасили свет, я видел лишь голубоватое сияние электромухобойки Эдвардсов и слышал слабое жужжание, когда комар врезался в сетку.