Разумеется, его искали по всему городу. То есть Фрэнка искали. Наш телевизор ловит один-единственный информационный канал, но даже на нем прервали шоу перед шестичасовыми новостями, чтобы об этом рассказать. Говорили, что преступник ранен. Не прошло и часа после побега, как полиция выставила усиленные патрули. Кроме того, через наш город проходит только одно шоссе, а значит, имеется лишь один въезд и выезд, поэтому далеко ему не уйти.

Показали портрет. Забавно видеть на экране лицо человека, который сидит в твоей гостиной. Наверное, то же самое могла бы почувствовать та девочка, Рейчел. Только если представить, что она попала ко мне домой — чего не случится никогда, — а по телику показывали бы «Остров Гиллигана». И в этот момент мама принесла бы печенье — что тоже не случится никогда, — а Рейчел до сих пор бы верила, что моя мама актриса.

«Рядом с нами знаменитость», — сказала Марджори после спектакля по «Рипу Ван Винклю», когда они с папой повезли меня есть мороженое. Сегодня это было не в шутку, а всерьез.

По телевизору показали интервью с начальником дорожно-постовой службы, который говорил, что преступника видели в торговом центре. Фрэнк, мол, опасен и, возможно, вооружен. Только мы знали: это не так. Я уже спросил, есть ли у него пушка, и расстроился, услышав, что нет.

Дикторша сказала, что любому увидевшему преступника нужно немедленно сообщить властям. На экране появился номер контактного телефона. Мама его не записала.

Аппендицит Фрэнку вырезали днем раньше. По телевизору говорили, что Фрэнк связал медсестру, которая за ним ухаживала, и выпрыгнул в окно. Об этом мы уже слышали, а еще о том, что перед побегом Фрэнк медсестру отпустил. В репортаже показали и ее. Медсестра назвала Фрэнка вежливым и обходительным. Такой приятный, тихий и вдруг связал ее, и она понятия не имеет, как подобное могло случиться. Думаю, тогда мама поняла, что Фрэнк не врал, и начала больше ему доверять.

Еще в тех новостях упомянули, за что сидел Фрэнк. За убийство.

До сих пор Фрэнк молчал. Мы втроем смотрели телевизор, будто показывали «Ивнинг мэгэзин» или другую программу, обычную для того часа. Но едва начали рассказывать про убийство, он скрипнул зубами.

— Вечно опускают подробности, — заявил Фрэнк. — Все было не так.

После спецвыпуска новостей вечерняя программа пошла своим чередом — повторяли сериал «Счастливые дни».

— Адель, Генри, позвольте мне остаться у вас, — попросил Фрэнк. — Федералы патрулируют шоссе, шерстят поезда и автобусы. Никто не ждет, что я засяду в Холтон-Миллсе.

Следующая реплика была не от мамы, а от меня. Не хотелось об этом говорить, ведь Фрэнк мне нравился, но кому-то следовало прояснить этот вопрос.

— Разве укрывать преступника не противозаконно? — спросил я, потому что слышал об этом по телевизору, и тотчас прикусил язык.

Фрэнка я почти не знал, но не подло ли называть преступником человека, который купил мне сборник кроссвордов и ввинтил по всему дому новые лампочки? А еще он похвалил цвет, в который мама выкрасила кухню, дескать, этот оттенок желтого напоминает ему лютики на ферме его бабушки, и обещал приготовить чили, какой мы в жизни не пробовали.

— Адель, у вас очень умный мальчик. Здорово, что он о вас заботится. Именно так сын должен относиться к матери.

— Проблема возникнет, только если Фрэнка здесь увидят, — сказала мама. — К нам никто не заглядывает, так что волноваться не о чем.

Я знал, что закон маму не слишком волнует. Она не ходит в церковь, но говорит, что Бог — тот, кто о нас заботится.

— Верно, — кивнул Фрэнк, — только подвергать опасности вашу семью все равно не стоит.

Нашу семью! Он назвал нас с мамой семьей!

— Поэтому я вас свяжу, — продолжал Фрэнк. — Только вас, Адель. Генри не хочет, чтобы его мама пострадала, не побежит в полицию и не станет никому звонить. Правда, Генри?

Мама это слышала, но даже бровью не повела. Целую минуту никто не говорил ни слова — только Джо крутил колесо, стуча коготками о металлические прутья, да на плите шипела вода — там готовился ужин из полуфабрикатов.

— Адель, пожалуйста, пройдемте в вашу спальню. У вас ведь шарфы найдутся, желательно шелковые? Любая веревка врезается в кожу.

До входной двери всего четыре фута. Мы внесли пакеты с покупками и оставили ее приоткрытой. Напротив нас дом Джервисов. Порой, когда я проезжаю мимо на велосипеде, миссис Джервис здоровается со мной и говорит о погоде. Дальше дом Фарнсуортов, следующий — Эдвардсов, которые однажды заявились спросить у мамы, намерена ли она убрать опавшие листья с нашего двора? Мол, ветер раздувает их и гонит на соседние лужайки. Каждый год в декабре мистер Эдвардс вывешивает столько фонариков, что даже из других городов приезжают на них посмотреть: под Рождество мимо то и дело проносятся машины.

— Люди тратят такую уйму денег на фонарики, почему же они на звезды не смотрят? — удивлялась мама.

Я мог броситься на улицу и побежать к Эдвардсам, мог схватить трубку и позвонить в полицию или папе. Нет, папе нельзя, он решит, что мама и впрямь сумасшедшая, интуиция его не обманывала.

Мог, но не хотел. Кто знает, было ли у Фрэнка оружие на самом деле. Да, он убил человека, но мне не верилось, что он обидит нас. В кои веки мама выглядела нормально. Даже порозовела и не отрываясь смотрела Фрэнку в глаза. Ярко-голубые, как я заметил.

— Шелковые шарфы у меня есть, — отозвалась мама, — даже несколько. Их моя мать носила.

— Нужно разыграть спектакль, — негромко проговорил Фрэнк. — Надеюсь, вы меня понимаете.

Я встал, подошел к двери и закрыл ее: пусть никто не видит, чем мы занимаемся. А потом сидел в гостиной, поджав ноги, и смотрел, как они поднимаются по лестнице: сперва мама, следом Фрэнк. Казалось, они бредут медленнее обычного, словно каждый шаг требовал тщательного обдумывания. Словно на втором этаже ждали не старые шарфы, а нечто большее и они не знали, чем там займутся, и сейчас об этом размышляли.

Через какое-то время они вернулись, и Фрэнк спросил маму, который из стульев ей удобнее. Главное, не у окна. Фрэнк морщился, значит рана до сих пор его беспокоила, не говоря уже о последствиях вчерашней операции. Морщился, но все, что нужно, делал.

Сперва смахнул пыль со стула, потом провел по спинке и ножкам: вдруг там щепки. Не грубо, но решительно усадил маму. Целую минуту Фрэнк возвышался над ней, словно о чем-то размышлял. Мама взглянула на него, будто тоже думала. Если она боялась, то виду не показывала.

Чтобы связать маме ноги, Фрэнк опустился на пол. На маме были ее любимые туфли, вроде тех, что носят балерины. Фрэнк снял сперва одну, потом другую, бережно держа мамины стопы. Руки у него казались на диво большими, или дело было скорее в том, что у мамы ноги маленькие.

— Адель, вы уж простите, — проговорил он, — но у вас очень красивые пальцы на ногах.

— Мне повезло, ведь танцовщицы часто уродуют стопы, — отозвалась мама.

Фрэнк взял со стола розовый шарф с красными розами и еще один с геометрическим рисунком. Другой шарф он поднес к своей щеке, хотя, возможно, мне так лишь показалось. Время застыло или тянулось медленно-медленно. Даже не знаю, сколько минут прошло, прежде чем Фрэнк обмотал мамину щиколотку. Привязал ее к железной перекладине, которая тянется под столом. К ней крепится откидная доска: ее поднимают, если собирается компания и нужно всех рассадить. Правда, у нас с мамой такого не бывало.

Похоже, Фрэнк забыл обо мне, пока привязывал шарфы: два на ноги (один конец к лодыжкам, другой к ножкам стула), еще один к запястьям, лежащим на коленях, словно мама молилась или просто сидела в церкви. Хотя мы в церковь не ходим.

Потом вдруг спохватился и посмотрел на меня.

— Сынок, ты только не расстраивайся. В такой ситуации иначе нельзя. А вы, Адель… Не хочу смущать вас, но, если нужно в уборную, ну, или что-то в этом роде, говорите сразу. Если не возражаете, я посижу здесь, рядом с вами. Чтобы ничего не упустить.

Фрэнк снова поморщился, и я понял, что ему больно.

Мама спросила, как его нога. Лекарствами она особо не увлекалась, но держала под раковиной медицинский спирт.

— Не дай бог инфекция попадет. Нужно шину наложить, сразу полегчает. Нога будет работать, словно ничего не случилось.

— А если я не хочу, чтобы было так, словно ничего не случилось? — спросил Фрэнк. — Что, если я перемен хочу?

Фрэнк ее кормил. Блюдо с чили он поставил на стол перед собой, но так, чтобы я без труда дотягивался, хотя меня-то никто не связывал. Такого вкусного я и правда в жизни не пробовал.

Он осторожно подносил чили к маминым губам и следил, чтобы она все съела. Ничего общего с тем, как Эвелин кормила Барри, или с тем, как Марджори пичкала ребенка — якобы мою сестричку. Марджори заливала персиковое пюре Хлое в рот, параллельно трещала по телефону или орала на Ричарда, так что половина размазывалась по Хлоиному комбинезону, а Марджори даже не замечала. Кто-то скажет: унизительно, когда тебя кормят с ложечки. Зачерпнут слишком много — глотай и давись, слишком мало — сиди, умоляюще разинув рот. А ведь так недолго и взбеситься: тогда останется лишь плюнуть в кормящего, а потом выть от голода.

Фрэнк умудрялся кормить красиво, действовал как искусный ювелир, аккуратист-ученый или старый японец, что сутками корпит над одним бонсаем.

Он зачерпывал чили понемногу, чтобы мама не давилась и не пачкала подбородок. Фрэнк, несомненно, понимал: перед ним женщина, которая хочет быть красивой даже привязанная к стулу на своей кухне, где сидят лишь ее сын и беглый заключенный. Возможно, мнение первого ее не волновало, а вот понравиться второму очень даже хотелось.

Прежде чем поднести ложку к ее рту, Фрэнк дул на чили, чтобы мама не обожглась. Несколько ложек чили, потом вода или вино — Фрэнк подавал то одно, то другое, маме и просить не приходилось.

Ужиная со мной, мама трещит без умолку, но тем вечером мы ели практически молча. Казалось, маме и Фрэнку не нужно говорить. Одних полужестов хватало: как она вытягивала шею, как тянулась к нему, словно птенец из гнезда. Как он наклонялся к ней, словно художник к картине: то мазок нанести, то просто взглянуть на свое творение.

Вот по щеке у мамы размазался томатный соус. Она могла запросто слизнуть его, но уже поняла, что в этом нет нужды. Фрэнк смочил салфетку водой и осторожно прижал к щеке. Его палец на миг коснулся маминой кожи, чтобы вытереть насухо. Мама чуть заметно кивнула, ее волосы свесились Фрэнку на руку, и тот аккуратно убрал длинную прядь с лица.

Сам он не ел. Я вот проголодался, но сидеть с ними за столом казалось так же неуместно, как хрустеть попкорном на крестинах или лакомиться мороженым в компании друга, у которого умер любимый пес.

Я сказал, что поем в гостиной, посмотрю телевизор.

В гостиной у нас тоже есть телефон, с которого можно запросто позвонить. Незапертая дверь, соседи, машина с ключами в зажигании — не изменилось ровным счетом ничего.

По телику показывали «Компанию трех». Я взялся за чили.

Когда сериалы надоели, заглянул на кухню. Со стола убрали, посуду вымыли. Фрэнк заварил чай, но никто не пил. Я слышал их негромкие голоса, но слов разобрать не мог.

— Я ложусь спать!

Обычно мама в ответ говорит: «Спокойной ночи!» — но сегодня она была занята.