Океан. Выпуск десятый

Мекшен Светлана Васильевна

Коробкин А.

Коржиков Виталий Титович

Швецов Виктор Васильевич

Слепнев Иван Иванович

Сигарев Евгений Игнатьевич

Суслович Никита Рафаилович

Еременко Александр Кузьмич

Миланов Александр Александрович

Олейников Иван

Марков Аркадий Константинович

Кайнов Н.

Богданов Евгений Федорович

Гуд Владимир Адамович

Ильин Николай Николаевич

Байбаков Н.

Лукив Николай Владимирович

Федотов Виктор Иванович

Флеров Николай Григорьевич

Баранов Юрий Александрович

Чернышев Игорь Петрович

Дудников Юрий

Барсов Сергей Борисович

Павлов Владимир

Дукельский Владимир Юрьевич

Павлов Е.

Дыгало Виктор Ананьевич

Некрасов Андрей Сергеевич

Литературно-художественный морской сборник знакомит читателей с жизнью и работой моряков, с выдающимися людьми советского флота, с морскими тайнами, которые ученым удалось раскрыть.

 

#img_1.jpeg

#img_2.jpeg

#img_3.jpeg

 

ПРИХОДИ К НАМ НА МОРЕ!

 

#img_4.jpeg

 

С. Мекшен

ВЕТЕР С МОРЯ

Кто там, невзвидев света, Мечется, зол и черен, Берег ломая?                     Это — Ветер с моря. Вызов бросая пристаням, С пресной водой в заторе, Ночь разрывает выстрелом Ветер с моря. Тем, кто в тоскливость прячется, Маленьким маясь горем, Вытрясет душу начисто Ветер с моря. Тем, кто, как бедный родственник, Тянет припевы в хоре, Голос подарит собственный Ветер с моря. Сцепленный с бурей намертво, С гладью небесной в ссоре, Да никогда не оставит нас Ветер с моря!

 

А. Коробкин

В СТРЕЛЬНЕ

Суда, в порту причал                           освободив, Зарю в моря буксировали                                лагом. Волнуясь, мы глядели                             на залив И берег вымеряли скучным                              шагом. Мы с гордостью           тельняшки на груди Носили… И боялись наши мамы — Далеко увезут нас корабли, Погубят штормовые океаны. О будущем тихонько                        загрустив, Готовились грядущее                         осилить… Мы синие полоски на груди, Как волны семибалльные,                              носили.

 

В. Коржиков

ОТПЛЫТЬЕ

Смотрю с тоской на каждое отплытье, Глаза рукой от солнца заслоня, Как будто                на великое открытье Друзья мои Уходят без меня. Еще не догребут до небосклона, Еще они маячат наяву, А я уже            блуждаю у Цейлона. Я десять бурь                     давно переживу. От долгих солнц и ветров рыжеваты, Они домой придут издалека, А я все слышу                      привкус горьковатый За море уходящего дымка.

 

В. Швецов

ЖДУЩИМ

Чертят небо острые мачты, Перекраивая пургу. Белым парусом обозначьте Наши судьбы на берегу. Не ищите за небосклоном Вековую печали тень, Приходите с земным поклоном К морю пенному каждый день. Будут звезды стыть или радуга В голубых зеркалах волны. Приходите хотя б ненадолго К морю грусти и тишины. Волны пенятся и сурово, Дыбясь, катятся под обрыв. Мы испытаны, как швартовы, В дальних плаваньях на разрыв.

 

И. Слепнев

* * *

Восток просыпается рано, Вскипает он зыбью морской. Мальчишечьи вихри тумана Взлохмачены солнца рукой. Барашки белее, чем хлопок, У яркой волны вдалеке. Зеленые шарики сопок У синего моря в руке. Не ведая суетных тягот, Забыв про житейский причал, Летел бы все время на запад И вечное утро встречал!.. Однажды поспорить с судьбою, Сквозь юность, как ласковый дым, Лететь бы за первой любовью, Оставшись навек молодым.

 

ПЛЕЩЕТ МОРСКАЯ ВОЛНА

 

#img_5.jpeg

 

Е. Сигарев

НА РЕЙДЕ ДИКСОНА

Летними циклонами освистана, Арктика капризна и ворчлива. Восемь суток нас на рейде Диксона Льды томят, Забившие проливы. Медно станет солнце заполярное. Спать не спим, И не услышать шутки. Надоели, словно фильмы старые, Метеопророчества на сутки. Самолета с почтой ждем, досадуя, Что погода не подвластна главкам. Слушаем известия по радио, Слушаем концерты по заявкам. Как там, На Востоке и на Западе? На ночь накурив в каюте шаткой, Говорим о белокурой Клайпеде, Бредим черноглазою Камчаткой. А вернемся в порт, Где мы приписаны, За столом припомним в разговоре, Как держал нас лед на рейде Диксона… Вспомним море, И потянет в море.

 

Н. Суслович

ПОГРУЗКА УГЛЯ

Подобно неграм из Анголы, Черны и откровенно голы Две сотни стриженых ребят. Штурмуем курс «балтийской школы» Две сотни стриженых ребят… Над пирсом смех, Над пирсом ругань, Отложены бушлаты в угол И бескозырки в якорях. Мы в бункер загружаем уголь, Чтоб кораблю бродить в морях. Наш вид, пиратски-непотребный, Не осквернит корабль учебный, Что через год пойдет на слом, И ветер юности целебный Нас легким осенил крылом. Усилия свои утроим, А после пыль и сажу смоем: На берегу устроен душ. И солнцу вешнему откроем Всю радость наших тел и душ. Уходим… Город бредит маем. Иллюминаторы отдраим, Хоть это и запрещено, Мы воздух в легкие вбираем, А он хмельнее, чем вино. И этот вечный                      ветер встречный. Тебя запомнивший, конечно, Оставивший незримый след, У скал Курильских,                              как очнется — Вдруг бережно щеки коснется Через каких-то                        двадцать лет.

 

А. Еременко

КРАСНАЯ РАКЕТА

Повесть

 

КОГДА КАПИТАНУ ТРУДНО

Если рассудить, то у земного шара, как и у любого другого шара, нет ни верха, ни низа. И все же судно на восьмидесятые сутки рейса, обогнув с востока мыс Доброй Надежды, поднимается именно вверх. Гул машины кажется усталым, винт под кормой вспарывает воду с натугой, будто в лопасти вцепился сам Нептун.

Капитан танкера «Воронеж» Иван Карпович Тулаев, кареглазый мужчина с густыми темными волосами ежиком, сидел в каюте за письменным столом и прислушивался к шелесту воды за бортом.

В июле Южная Атлантика спокойна. И места здесь пустынные, без встречных и поперечных. От Кейптауна капитан проложил курс ближе к африканским берегам в надежде повстречать советский промысловый траулер и раздобыть рыбки к оскудевшему столу.

Тихо. Спокойно. А на душе у Ивана Карповича тревожно. Печень небось виновата. Разболелась — спасу нет. Настроение портит. Пора на чай в кают-компанию спускаться, а не хочется. Командиры привыкли видеть его веселым, быстрым на шутку, по-мальчишески озорным.

Капитан поднялся и подошел к лобовому иллюминатору. Слева от яростного тропического солнца бежала к судну дорожка сверкающих бликов. Смотри, какой добрый и красивый океан! Прозрачный, светло-голубой, с четкой линией горизонта впереди. Радуйся, капитан!

Радоваться не хотелось. Наоборот. Тулаев подумал о равнодушии океана к большим и малым человеческим бедам, о его затаенном коварстве, о жертвах, которые обрели вечный покой в прохладной бездонной синеве. Беспричинная тревога добралась до сердца и сжала его недобрым предчувствием. Зазвонил телефон. Тулаев вздрогнул и снял трубку. Из нее послышался деликатно приглушенный бас четвертого помощника Максакова:

— Иван Карпович, вы не отдыхаете? К вам можно?

— Можно, — ответил Тулаев, хотя предпочел бы обойтись без визитеров. Утешало одно: Максакову с шестнадцати на вахту, разговор обещал быть непродолжительным.

Максаков принес на подпись судовые роли для порта выгрузки.

«Ого! Вот это оперативность! До Ростока еще топать и топать», — подумал капитан.

Подписывая бумаги, он обратил внимание на осторожное дыхание четвертого помощника над ухом и понял, что предстоит разговор. Судовые роли — повод, демонстрация трудолюбия.

— Иван Карпович, не пора ли Фадея Фадеевича в третьи помощники перевести? — забирая бумаги, прогудел Максаков.

Еще не до конца веря в возможность такого нахальства, Тулаев наивно спросил:

— А кто это?

— Я, — без тени смущения пояснил Максаков.

— Фадей Фадеевич, экзамены придется сдавать.

— Сдам. Готов хоть сейчас.

Можно было взорваться и напомнить бывшему боцману, как тот, пробиваясь в командный состав, измором взял капитана-наставника, что по-английски он вместо «йес» до сих пор говорит «эс» (осел), что в штурманском деле кулаки-кастрюли скорее помеха, чем достоинство, но Тулаев сдержался и, не скрывая иронии, спросил:

— До чая думаете уложиться?

— Ну зачем? Можно вместо чая.

— Ладно, садитесь. С чего начнем?

— С техники безопасности.

— Прекрасно! Как проверяется подвеска для работы за бортом?

— Вопрос: как проверяется подвеска? — Сквозь тропический загар на лицо Максакова, похожее на круглую шайбу, от умственного напряжения моментально прорвался пот. — Берем, значит, мы ее… эту самую… подвеску…

Фадей Фадеевич посмотрел на сверкающий белизной подволок капитанской каюты. Его работа! Потом мельком глянул в лицо Тулаева и, не найдя на нем и грана сочувствия, громко понес околесицу. Максаков изобретал правила проверки в течение двадцати минут, а капитан уныло размышлял: и почему подчиненные так нещадно эксплуатируют его безотказность?

Другой на его месте на второй минуте максаковской ахинеи послал бы его к чертовой матери. Или еще дальше… К чертовой бабушке! Сколько времени ухлопал Тулаев, обучая Максакова английскому языку! Десятки хороших книг остались непрочитанными. И другие командиры с ним возились. Натаскали! А результат? Одним хорошим боцманом в пароходстве стало меньше, зато прибавился плохой штурман. И не скажешь ведь ему. Обидится!

Капитан упорно не отрывал глаз от полированной поверхности стола. Когда Фадей Фадеевич пошел на второй виток изобретательства, голос его стал сдавать. Появились нотки неуверенности, тревожные взгляды на часы. До заступления на вахту остались считанные минуты. Максаков пропотел до темных пятен на рубашке.

— Все, — сказал он, будто якорь отдал.

Тулаев молча достал из стола справочник по технике безопасности, не спеша нашел страницу, подчеркнул нужный текст карандашом и показал его Максакову. Правило проверки подвески уместилось в двух строчках.

Вопреки ожиданиям Фадей Фадеевич не стал спорить. Время поджимало! Он взял справочник, пообещал изучить его от корки до корки и прийти сдавать… после ужина.

— После ужина — кино, — напомнил Тулаев.

— Обойдемся без кино, — заявил Максаков, зная, что последнее время капитан перестал смотреть старые кинофильмы.

— Дудки! — вспылил наконец-то Иван Карпович. — Сегодня я иду в кино. А вам на вахте надо не к экзаменам готовиться — вперед лучше смотреть. Столкнемся с кем-нибудь — не оправдаетесь, что технику безопасности изучали.

— С кем столкнемся, Карпович? В океане пусто, хоть шаром покати, — примирительно пробурчал Максаков.

Какой боцман был! Стенька Разин… Ради флотских традиций он не одну бы персиянку за борт бросил. Когда Фадей Фадеевич ходил в боцманах, танкер блистал чистотой. Палубная команда в нем души не чаяла: уважают матросы крепкую физическую силу. Зачем его в штурманы понесло? К власти рвется. Так, без настоящей учебы, буром, и в капитаны выбьется.

Раздосадованный капитан не пошел в кают-компанию. Он приготовил в буфетной кружку крепкого чая и выпил его в грустном одиночестве. Расклеился в тридцать пять лет! Ну как тут не позавидовать стармеху Диомидову, который в свои шестьдесят с хвостиком носится по судну как заводной!

Воспоминание о Диомидове, который вот-вот должен принести на подпись машинный журнал, вызвало у капитана новый разлив желчи. Не повезло ему на стармеха. Не повезло! Когда назначили капитаном на «Воронеж», так гордился собой. Белый пароход! Плавать бы и радоваться. Так нет. На судне должен быть один хозяин — капитан. Стармех же Диомидов считает, что капитаны приходят и уходят, а он как принял судно от корабелов, так и работает на нем. Выходит, он хозяин.

Может, и ужились бы два хозяина, если бы подменный старший механик не выдал молодому капитану тайные запасы бункера, хранимые Диомидовым на черный день. То, что избавление от лишних запасов позволяло судну брать большее количество сверхпланового груза, Диомидова не волновало. Спор с ним на эту тему принес победу Тулаеву. Но взаимоотношения с «дедом» испортились. Жалея старика, капитан попросил перевод на другое судно. Начальство пообещало, но пока они вместе бороздили океаны и моря, проводя необходимые встречи на дипломатическом уровне.

Раздался короткий стук в дверь, и в каюту ворвался шустрый Диомидов. Подписывая машинный журнал, Тулаев для приличия спросил:

— Вячеслав Сергеевич, как с оборотами?

— Держим в норме, — ответил «дед».

— Что-то потряхивать стало. Может, надо прибавить или убавить?

— Нет необходимости.

Ушел старый Диомид. Есть в Беринговом проливе острова Диомида, такие же холодные и неприступные, как стармех. Не человек, а морж на стамухе…

Новые визитеры не дали Тулаеву придумать еще парочку прозвищ для «деда». Первый помощник и старпом пришли вместе, что отнюдь не говорило об их дружбе. Правая и левая руки капитана. Кто из них какая, Тулаев не знал. Предпочитал общество старпома Семена Николаевича Десятника, но и с первым помощником Михаилом Петровичем Лобовым поддерживал дружеские отношения.

Старшие командиры доложили о конфликте между поваром и буфетчицей, которая отказалась лепить пельмени на ужин. Не ее, мол, работа. Шеф-повар настаивал. Словесная перепалка перешла в дуэль на пельменях…

— Недаром врачи пишут, — глубокомысленно заметил помполит, — что на третьем месяце непрерывного плавания у моряков появляются цефолгии.

— Цефолгии? Что за зверь и в какой тайге водится? — спросил капитан.

— Почитайте «Руководство по гигиене водного транспорта». Там написано, как на третьем месяце между моряками чаще вспыхивают мелкие ссоры, повышается раздражительность, нарушается сон, людей мучают беспричинные тревоги.

Пока помполит перечислял цефолгии, капитан нашел их в себе и развеселился. А он-то думал! С радости, что все в мире объясняется просто, Тулаев рассказал гостям анекдот про деревенского догаду, которого медведь лишил головы:

— Крестьяне спросили у догадихи: «Была ли у догады голова?» Она подумала и ответила: «Насчет головы не помню. А вот когда он пельмени ел, то бороденка тряслась».

— Что будем делать с буфетчицей? — спросил старпом.

— Повар тоже виноват. Надо пригласить их на заседание судкома и помирить, — предложил помполит.

— Верно, — облегченно согласился капитан.

День, вместе с солнцем, канул в океан. При последних лучах тень от танкера, наверное, докатилась до африканских берегов и растаяла, чтобы появиться вновь от луны, которая быстро превратилась из бледной дворянки в розовощекую купчиху.

Ах, луна, луна… И в Южном полушарии нет от тебя покоя.

…В полнолуние все улицы, дома и деревья далекого сибирского села Айгуль отбрасывают густые, черные тени. Тихо. Голоса людей, песни девчат издалека слышно. Отцовский дом смотрит на луну низкими окнами. Много ли из них увидишь? При желании — не так уж мало. Школу с географическими картами на стенах, районную библиотеку с томиками Жюля Верна, Стивенсона, Станюковича, неблизкую железную дорогу, с которой дважды начинал свой путь к морю Иван Тулаев.

После восьмилетки — неудача. Возрастом не вышел в моряки. Пришлось вернуться, дать слово отцу, что до окончания десятилетки из дома ни шагу. Вынужденное слово — птица в клетке. Весна открыла дверцу, и улетело слово на ветер. Тайно от отца он вновь послал документы в Одессу. Вызов пришел, а отец категорически против. Поехал на станцию без копейки денег в кармане.

Скрылась бы ты, луна! Не бередила душу воспоминаниями.

Отец догнал на станции. Поговорили. Денег он так и не дал, но билет на поезд до Одессы купил. Сунул его и пошел прочь, к своему грузовику. Оглянись он тогда, и все… Закатилась бы морская звезда Ивана.

Экзамены в мореходное училище сдал легко. Спасибо школьным учителям: физику Анатолию Николаевичу и математичке Ольге Ивановне. Старая дева делила своих питомцев на категории: светлые головы, середка и тупари. За прямолинейность, причуды и непримиримость к тупарям ее последовательно переводили из университета в институт, а затем в сельскую среднюю школу. Зато светлые головы из-под ее крыла достигали определенных вершин. Один из одноклассников капитана Тулаева стал видным изобретателем, лауреатом Государственной премии…

В каюту заглянула буфетчица Маша Зодина:

— Иван Карпович, сегодня на ужин пельмени. Вам принести или вы придете в кают-компанию?

«Подлизывается. Знает кошка, чье мясо съела», — подумал Тулаев, но упрекать буфетчицу не стал. Заревет еще, чего доброго.

— На ужин приду, — сухо ответил капитан и, открыв ящик стола, изобразил занятость.

Маша потопталась у порога и ушла. Хотелось, видимо, ей поговорить, поплакаться.

А тут впору самому искать утешителя. Что это он так расклеился? Тулаев недоумевал. К длинным рейсам давно привык. Ходил и в Арктику, и в Антарктику. «Треугольник» — рейс с Кубы вокруг Африки на Персидский залив и назад, в Европу, — тоже не впервой. Раньше его никакая ностальгия не брала. А тут на тебе! Засело внутри — и давит, и давит…

Тулаев прошелся по кабинету, прислушиваясь к сердцу. Нет, нет. Длительный рейс здесь ни при чем. Просто он заболел. Надо лечь в постель и вызвать судового врача.

Раздумывая, он заглянул в спальню, но тут же вышел из нее и спустился в кают-компанию. Пожелав командирам приятного аппетита, капитан занял свое место напротив Диомидова.

Стармех ел так же быстро, как и жил. Он глотал пельмени, почти не жуя. Такая манера Тулаеву показалась отвратительной. Чтобы отвлечься от «деда», он прислушался к разговору штурманов о Наполеоне, о его способности силой воли побеждать физические слабости.

«Уж не в мой ли огород камешки?» — подумал Тулаев. Вспомнив, что танкер только что пересек параллель острова Св. Елены, капитан чуть не рассмеялся над избытком самомнения. Он подбросил штурманам реплику:

— Наполеона считали заговоренным от пуль. А когда он умер, на его теле обнаружили шрамы от ранений. Наполеону приходилось скрывать их, чтобы гвардия не впадала в панику.

— Я читал, что вместо него на острове скончался какой-то солдат. Двойник Наполеона, — сказал третий помощник капитана Бриль.

— Куда же самого Наполеона дели? — с любопытством спросила буфетчица.

— К нам в Сибирь сослали. Чтобы узнал, как на Россию-матушку нападать, — ответил Тулаев.

— Вы скажете, Карпович! — игриво — понимаю, мол, я ваши шутки — воскликнула Маша, а глаза ее загорелись неподдельным интересом к шутнику. Капитан был мужчиной в ее вкусе: высокий, широкоплечий, ясноглазый. Какая женщина не захочет ему понравиться? Но, увы, сибирский сокол лишь пошучивал и улыбался.

После ужина капитан поднялся на мостик, где Максаков сдавал вахту Брилю. Слева, в семистах милях, лежал остров Св. Елены. Пологая зыбь от последнего приюта Наполеона докатывалась до судна и плавно покачивала его. Глухо стучал в утробе танкера дизель.

Южный Крест заметно сместился к горизонту, но все пять звезд светили по-прежнему ярко, напоминая мореплавателям, что до встречи с родной Полярной звездой надо пересечь экватор. До него оставалось чуть более тысячи миль. Трое суток хода.

Скажи кто-нибудь, что «Воронеж» доберется до экватора лишь через месяц, Тулаев поднял бы предсказателя на смех. Да и кто мог сказать подобное! Нептун? Человек же не мог предугадать, что случится с ним через неделю, через час, через минуту.

— Иван Карпович, здесь Бенгальское течение начинает на отжим работать. Будем учитывать снос? — спросил Бриль.

— Будем, Игнатьич, будем.

Хороший штурман Альберт Игнатьевич, не чета Максакову. Но и в нем есть что-то скрытное, что никаким радаром не возьмешь. Ловок. В чужом порту копейки без выгоды не истратит. Такие «экономисты» на флоте не в почете.

— Смотрите внимательней. Я пошел в кино, — сказал Брилю капитан, покидая мостик.

— Все будет тип-топ, — заверил вахтенный помощник.

Тулаев смотрел кинокомедию в третий раз и мысленно ругал Максакова. Лучше бы книгу почитал. Там тоже бывает немало муры, но легче, когда ты с автором один на один. Здесь другое дело. Кому-то все смешно, другие изощряются в репликах. Бывало, Карпович поддерживал веселье остроумными шутками, а сегодня молчал. Казалось ему, что вот-вот зазвонит телефон. И он зазвонил, резко и требовательно.

— Вас вахтенный помощник на мостик зовет, — сказал моряк, поднявший трубку, когда капитан уже пробирался к выходу из столовой. Следом за ним на мостик примчался старпом. Пока глаза привыкали к полумраку ходовой рубки, Бриль взволнованно доложил:

— Красная ракета! Справа! Градусов двадцать пять — тридцать! Была — и нет. Ни огней, ни ракет больше не видно!

 

03.30 ПО ГРИНВИЧУ

За двое суток до описываемых событий капитан голландского супертанкера «Атлантик», плавающего под либерийским флагом, Антони Бен Крокенс отдыхал в каюте. Рюмка коньяку, чашечка кофе и любимые мелодии из стереомагнитофона. В струе холодного Бенгальского течения он уже выиграл верных шесть часов ходового времени. Почти сотня миль в кармане! Вслед за течением от устья реки Кунене он повернул судно на северо-запад.

Сегодня старпом признался, что не верил в успех капитанской затеи. Со времен Ноя от мыса Доброй Надежды до юго-западной оконечности «африканского рояля» суда ходили только прямо. Одна сторона треугольника короче двух. Азбучная истина! Крокенс убедил своих штурманов, что хорошее знание океана позволяет ломать привычные истины. Сумма двух сторон треугольника окажется короче одной… по времени.

— Поздравляю, сэр. У вас поразительное чутье, — сказал старпом.

Похвала приятна и от подчиненного. Да, Крокенс учел июльскую погоду в этих широтах. Случись шторм, и расчеты его могли полететь ко всем чертям.

Капитан «Атлантика» кейфовал. Он достал красочный альбом с видами Амстердама и закурил сигару.

Старый королевский дворец, ныне музей. Национальная картинная галерея. Крокенс вспомнил свою первую встречу с великим Рембрандтом. Их привела учительница и посадила на пол перед «Ночным дозором». Впереди девочки, за ними мальчики полукругом, в центре которого, спиной к картине, стала на колени учительница. Она рассказывала с таким пылом, что незаметно пролетел час. Потом ребята устали. Самые непоседливые стали вертеться, дергать девчонок за волосы.

Посещая музей в зрелые годы, Крокенс всегда отдавал дань уважения «Ночному дозору», но предпочитал «Автопортрет» Рембрандта. Перед ним он мог стоять подолгу, уходил и вновь возвращался под взгляд умудренного жизнью художника…

Мостик на судне — святая святых капитана и штурманов. Храм, в котором служба морскому богу не прекращается ни днем ни ночью. В отсутствие капитана ею правит вахтенный помощник.

Перед полуночью штурман вышел на крыло мостика, чтобы определиться по звездам. В тени от рубки он неожиданно заметил негра-моториста. Неслыханная дерзость! Занятость помешала вахтенному помощнику выяснить причину нарушения правил. Он лишь проводил негра недоуменным взглядом, когда тот, неслышно ступая, проскользнул в открытую дверь штурманской рубки.

«Чего ради негритос прет на рожон? Придется доложить стармеху, чтобы он привел его в чувство. Может, напился, подлец?» — подумал штурман и занялся своим делом.

Негр был трезв. Он взглянул на путевую карту и в растерянности отпрянул. Карта оказалась чистой, без берегов. Спросить у вахтенного офицера о месте нахождения нарушитель порядка не посмел и быстро исчез с мостика.

Джон Тэри, так звали негра, по внешним трапам надстройки спустился на ют и устремил взгляд на восток, где — по его расчетам — находился берег родной Намибии. Где-то там, за океаном, на берегу реки Кунене приютились хижины поселка Фошди-Кунене. Широко раздувая ноздри, Тэри пытался уловить земные запахи, но легкий ночной бриз не доносил их до судна. А если и доносил, то они глохли во всепоглощающем запахе сырой нефти.

От режущей ножом по сердцу тоски в уголках глаз у намибийца навернулись непрошеные слезы. Так тебе и надо, морской бродяга! Ты сам, сам во всем виноват. Хотел посмотреть мир и насмотрелся на него вдосталь. Хотел денег, много денег и много друзей! Были друзья, и подруги были! Пустел карман и оставался только один друг — море. Оно прощало, ласкало и заваливало работой, чтобы он реже вспоминал о девчонке, с которой купался в реке.

Тэри взглянул на часы. Без пяти полночь! Он уже должен быть в машине. Опять этот рыжий истукан Стоун станет орать. Пусть попробует! Тэри такое выдаст в ответ, что у второго механика отвиснет челюсть.

Негр переоделся в каюте и стремглав спустился в машинное отделение. В центральном посту менялись механики. Намибиец проскочил мимо на вторую платформу, где его ждал сдающий вахту малаец.

— Пошли докладывать! — буркнул Тэри и направился в ЦПУ.

Стоун — коренастый, с выпуклым лбом, когда злился, то смотрел быком из-под выпирающих надбровных дуг. К концу рейса он все чаще и чаще пребывал в озлобленном состоянии и не давал спуску подчиненным. Ему дела нет до мыслей и чувств этих скотов. Хватает своих забот.

Второй механик поднял на Тэри тяжелый взгляд, но от замечания за опоздание на вахту воздержался. Что-то дерзкое в обычно покорных глазах негра заставило его отложить взбучку до другого раза.

— Работать! — коротко бросил он в ответ на доклад моториста.

С шестнадцати лет намибиец только и слышал: «Работать! Работать!! Работать!!!» Разве бог создал человека только для работы? Сколько ни потей, все равно в рай не попадешь, душу не обессмертишь. Хоть бы потомство оставить после себя!

Нет, не видать Тэри бессмертия, как своих ушей, пока он не женится. Были женщины, которым нравились его рост, мускулистая грудь и шапка курчавых волос на голове. Только кивни, взялись бы они вить семейное гнездо. Мешала девчонка, с которой купался в реке. Тонконогая, тонкорукая, с глазами испуганной лани, круглыми и влажными от избытка ласковой доброты. Сколько лет прошло! Скольких людей он повидал, но не встретил человека с таким, как у нее, взглядом.

— Работать! — прикрикнул сверху механик Стоун.

В машинном отделении супертанкера властвовала электроника. Бесчисленное количество систем, устройств и механизмов подчинялось центральному посту управления, где за ними следила умная электронно-вычислительная машина. Тэри впервые работал на судне с такой автоматикой. Сначала боялся ее как огня. Теперь привык, хотя по-прежнему мало что понимал в сложном круговороте целесообразных процессов, которыми управляла ЭВМ.

Сделав обход, Тэри занялся насосом, разобранным для профилактического ремонта. Тут он был в своей стихии. Болты, шайбы, гайки легко подчинялись его умелым рукам. Не мешал даже взгляд вахтенного механика, исподлобья наблюдавшего за ним.

Аллан Стоун не расист. Избави бог! Он настоящий джентльмен, особенно на стоянках, когда у него гостит жена. А в море он заносчив и груб. Все ему не так. «Разве это работа? Переделать!» И пошел обзывать тебя совсем не джентльменскими словами…

Когда работаешь с увлечением, собачья вахта проходит быстрее. Джон Тэри незаметно отвлекся от мыслей о нудном механике и о девчонке, с которой купался в реке. Ему хотелось собрать и опробовать помпу до смены. Он спешил и так сосредоточился на деле, что не сразу заметил рядом с собой механика, зато услышал его.

Потрясая над головой негра кулаками, Стоун что-то орал. Чем больше он надрывался, тем меньше Тэри понимал, что хочет от него этот псих. Еле-еле до него дошло, что ЭВМ показала механику слабую подачу масла и ее следует увеличить.

В спешке моторист не проверил степень открытия крана на масляной магистрали и запустил подкачивающий насос. Вспомнив про кран, он ринулся следом за механиком в центральный пост.

И тут случилась беда. За спиной Джона что-то слегка щелкнуло. Он оглянулся и увидел, как из лопнувшей трубки под большим давлением вырвалась распыленная струя масла. Она попала на раскаленные цилиндры, и над ними полыхнуло пламя.

— Пожар! — в ужасе крикнул негр.

Он заскочил в отгороженный от машинного отделения стеклом центральный пост и захлопнул за собой дверь. Часы на пульте показали 03.30.

В одно мгновение стена огня взметнулась до открытых капов. Она отрезала людям путь к насосу, который в слепом безрассудстве самым натуральным образом подливал масло в огонь. Взвыла пожарная сирена.

Механик Стоун секунду-две завороженно смотрел на бушующее пламя, на клубы черного дыма, заволакивающие машинное отделение. Вдруг он с ревом бросился на моториста. Тот перехватил его руку, крутанул до хруста в плече и отшвырнул механика от себя. Стоун, падая, разбил лицо о выступы главного пульта, и это отрезвило его. А негр при виде крови перепугался еще больше. Надо было что есть силы удирать из машины, пока не поздно. Пока лампочки еще светились в густом мареве дыма.

«Котельный машинист небось уже наверху», — подумал Тэри о напарнике по вахте, но бежать раньше механика, без его приказа, не посмел.

Стоуна как будто подменили: каждое движение рассчитано, точно, предназначено одной цели: уберечь судно от взрыва, спасти экипаж. Механик остановил машину, потушил котлы и обесточил главный электрощит. Наверху автоматически запустился аварийный дизель-генератор и принял на себя нагрузку. Обратив внимание на негра, Стоун рявкнул:

— Вон, наверх!

Моториста трясло от страха. Хотелось убежать, но спокойное поведение механика удерживало его на месте. Когда тот вооружился ключом от бортового кингстона, негр в ужасе подумал, что Стоун сошел с ума. Ведь чтобы открыть кингстон, надо спуститься вниз, в пучину дыма и огня.

«Остановите его, люди! Господи мой боже! Верни ему разум, верни!»

Негр попытался задержать механика, но тот замахнулся на него тяжелым ключом и выскочил из ЦПУ. Тэри бросился за ним.

В нос ударило гарью, нестерпимым жаром опалило лицо, затрещали волосы на голове. Дышать стало нечем, и негр, обжигая руки об раскаленные поручни, рванулся наверх.

Выбравшись из машинного отделения в коридор жилых помещений первого яруса, Тэри с трудом разлепил обгоревшие ресницы и с ужасом обнаружил, что двери кают закрыты, в коридоре ни души, а главное — тихо. Ему казалось, что весь мир проснулся от ужасного происшествия в машине, что повсюду гремят пожарные колокола, а здесь тишина! Может быть, он оглох? Ведь он слышит, как гудит за стальной переборкой пламя, как трещит краска, как бикфордовым шнуром разбегается по всему судну горящая электропроводка. В чем же дело?

Негр не знал, что из-за какой-то неполадки в автоматической системе противопожарной сигнализации она так часто срабатывала без дыма и огня, что вахтенные помощники привыкли к ложным сигналам. Едва возникал звонок, штурман, не задумываясь, выключал его и продолжал заниматься своими делами.

Тишина для Тэри оказалась страшнее всего. Если бы он взглянул на часы, то понял бы, что с момента катастрофы прошла не вечность, как казалось ему, а несколько минут. Но рассудок отказался служить. В диком неистовстве Тэри заколотил кулаками в двери ближайших кают. Они открылись, и полуодетые люди с немым изумлением смотрели на обгоревшую голову негра, орущего, как испорченный автомат:

— Там механик Стоун! Там механик Стоун! Там механик Стоун!!

Кто-то догадался:

— В машине пожар!

Тесня друг друга, моряки ринулись по трапу наверх. Вместе с гулом их перепуганных голосов, топотом ног паника добралась до верхних ярусов жилой надстройки и достигла каюты капитана. Крокенс выскочил из спальни в одних трусах и рванулся на мостик.

Среди моряков, поделенных на палубные и машинные команды, бытует такая байка: если ночью судно с полного хода село на мель, то первыми этот печальный факт обнаруживают не штурманы, а механики. И наоборот, штурманы раньше механиков узнают, когда в машине начинается пожар.

Увы, на «Атлантике» второй помощник капитана либо начисто был лишен обоняния, либо убаюкался под ровный стрекот автоматических приборов. Один из них сделал попытку нарушить его покой, но штурман тут же успокоил его.

Правда, к приходу капитана второй помощник уже знал о случившемся: ему доложил котельный машинист.

— Сэр, в машине пожар! — крикнул помощник Крокенсу и мысленно перекрестился. Все! Он сбросил с плеч бремя ответственности, не успев ощутить его тяжести.

Капитан вел себя как должно. Внешне — воплощение спокойствия, внутри — буря мыслей и чувств, которую он властно подчинил себе. Крокенс приказал объявить общесудовую тревогу, старпому — прекратить панику и собрать людей на ботдеке, стармеху — герметизировать машинное отделение, включить станции углекислотного и пенотушения.

— Поздно, — возразил стармех, — взгляните на капы! Пламя! Закрыть их невозможно. Разве вы не видите? Мы обречены! Через минуту взорвутся бункерные цистерны и…

— Прекратите! — сурово осадил стармеха капитан, хотя понимал, что тот прав и надо думать о спасении людей.

Танкер, как пораженный гарпуном гигантский кит, еще двигался по инерции вперед, но все медленнее и медленнее. Подветренная сторона кормовой надстройки, вплоть до спасательных средств, была окутана густым дымом, сквозь который пробивались жадные языки огня.

Тонуть было бы спокойнее. Вода прибывала бы неслышно или с робким журчанием по закоулкам шахт, коффердамов и тамбуров. А пожар так ревет, что волосы против воли шевелятся на голове.

Старпом доложил:

— Люди на правом борту, у спасательного бота. Не хватает второго механика. Говорят, он остался в машине.

Бороться с пожаром было некому. Угроза гибели нависла над судном, и капитан приказал радисту включить автоматический передатчик сигналов бедствия.

Радиооператор Витус Детата, рослый, голубоглазый скандинав, сохранил присутствие духа. По сигналу тревоги он уже пытался попасть в радиорубку, но дверь деформировалась и не открывалась. Получив приказ капитана, Детата решил проникнуть в радиорубку через иллюминатор и высадил его. Изнутри повалил дым, запах жженой резины забил ноздри. Прикрыв лицо рукой, Детата полез внутрь, обдираясь об остатки стекла. В этот момент внизу прогремел глухой взрыв, и дизель-генератор замолчал. Судно погрузилось в абсолютную темноту.

Когда Детата доложил капитану, что передатчик бедствия включить не удалось, Крокенс лишь устало пожал плечами. Он следил, как моряки покидали танкер. На востоке розово занимался новый день.

«Какая у него желтая кожа», — подумал Витус, помогая капитану надеть спасательный жилет. Он не знал, что матерью сэра Крокенса была филиппинка.

Бот и два спасательных плота покачивались у борта. Капитан сосчитал людей. Все верно. Одного не хватало.

Спускаясь следом за Детатой по штормтрапу, Крокенс вдруг вспомнил привлекательное лицо жены механика Стоуна, попытался представить ее в трауре и не смог.

Удалившись от судна на безопасное расстояние, бот с двумя плотами на буксире остановился и лог в дрейф. Первое время моряки настороженно следили за дымящимся танкером, ждали, когда он взорвется. Потом устали. Духота сморила их, и они стали засыпать.

— Раненых много? — спросил у старпома капитан.

— Нет, сэр. Есть обожженные. Больше всех пострадал вахтенный моторист. Похоже, что он лишился ума. Твердит: «Там механик Стоун!» — и требует, чтобы ему разрешили вернуться в машину.

— Где он?

— На ближнем плоту.

— Собрать туда всех пострадавших, обеспечить водой, пищей и уходом. Им там будет удобнее.

— Есть, сэр!

Перемещение людей не вызвало у Джона Тэри каких-либо эмоций. Он впал в безразличное состояние. Приходил механик Стоун и кричал: «Работать!» Появилась девчонка, с которой купался в реке. Она вскидывала над головой тонкие руки и танцевала.

День прошел в глубоком унынии. Вопреки ожиданиям танкер не взорвался. Просев кормой, он продолжал коптить синеву летнего неба. А вокруг пусто. Ни души.

Ерунда! Ведь это не прошлые века. Будут проходящие суда или пролетающие самолеты. Начнут искать, в конце концов.

Прошел день, и прошла ночь. Кругом, сколько ни смотри, вода и вода да полутруп «Атлантика». Куда ни бросишь взгляд, все равно его увидишь: дымит и дымит, на нервы действует.

Может, вернуться на судно? Неплохо бы посмотреть, да боязно. Как ахнет! А судов-то проходящих нет.

Отдохнувшие, но измученные новыми страхами люди стали роптать. Был бы хоть аварийный шлюпочный радиопередатчик, но и он остался в сгоревшей радиорубке.

Около полудня кто-то закричал:

— Судно! Мачты и труба!

На пределе видимости действительно появилась верхняя часть судна. Моряки высыпали на крышу вельбота, а ошалевший от радости старпом слал в небо ракету за ракетой. Он стрелял до тех пор, пока топы мачт не спрятались за горизонтом.

Взбешенные неудачей и ярым тропическим солнцем, моряки стали искать виновника несчастий. Обругали старпома, израсходовавшего весь запас красных ракет. Уцелела одна, которую он не успел выпустить.

Обозлившийся старпом направил гнев толпы на капитана. Это ему вздумалось вести «Атлантик» в стороне от морских дорог. По его милости экипаж подохнет здесь от голода и жажды.

— Прошу вас не забываться, чиф! — грозно одернул его Крокенс, и толпа примолкла. Капитан выдержал паузу и веско сказал: — Согласно морским законам, на вельботе или пускай даже на бревне я остаюсь вашим капитаном и сохраняю свои права. Всякое неповиновение будет караться устными приказами, которые станут письменными при первом удобном случае. Последнюю ракету передать Витусу Детате. Стрелять только ночью, при виде ходовых огней судна.

 

РУССКИЕ — НЕВОЗМОЖНЫЕ ЛЮДИ

В дальнем плавании время течет медленно. Сотни событий, больших и малых, происходят в мире. Моряки узнают о них по радио и удивляются бурному потоку жизни, который обходит судно стороной. Однообразные сутки тянутся, как бесконечная морская дорога. Мышцы у моряков вянут, мысли и чувства притупляются.

И вдруг!.. В ночном океане — красная ракета! Это все равно что зов боевой трубы в волшебном мертвом царстве. Сердце в груди бьется гулко, и кровь, играя, бежит по жилам. Голова работает легко, четко, без сонливых, одуряющих помех.

Капитан Тулаев припал к биноклю.

Пусто. Ни огонька. Одна ракета, хоть и красная, слишком мало…

Тулаев приказал начальнику радиостанции прощупать эфир, а сам включил радиостанцию УКВ и проговорил в микрофон по-английски:

— Внимание! Всем судам. Я советский танкер «Воронеж». Наблюдал красную ракету. Кто слышит меня, отвечайте! Отвечайте!

Океан безмолвствовал.

— Может, подлодка пошутила? Пустила ракету и ушла на дно? — предположил вахтенный помощник.

— Есть цель! — крикнул от радара старпом. — Большая, как авианосец! Справа семьдесят, дистанция шестьдесят пять кабельтовых.

Капитан вновь схватился за бинокль. Что за черт! В указанном направлении ни зги!

Тулаев сменил старпома у экрана радара и убедился, что тот был прав. Цель крупная, вернее, громадная. Она ярко высвечивалась на экране после каждого оборота антенны.

Загадочная неподвижность цели, отсутствие огней и сигналов рождали безответные вопросы и предположения.

— Может, крейсер затаился? Ждет, что клюнем на приманку? — нервно спросил старпом.

— Мы что, начало войны прозевали, пока в кино сидели? — насмешливо отозвался капитан, отметив про себя, что цель уже близка к траверзу. Через пару минут «Воронеж» начнет удаляться. Странно! На такой посудине должна быть уйма ракет и прочих пиротехнических средств.

— Слушал трехминутку. Сигналов бедствия в эфире нет, — доложил начальник радиостанции.

— Карпыч, знаете, что я скажу, — торопливо заговорил старпом, предчувствуя решение капитана. — Это пираты. Такие случаи бывали. Мы к ним, а они — с автоматами на абордаж. Ограбят ни за что ни про что.

Нет. Капитан не имеет права пройти мимо судна, давшего красную ракету. Тулаев вспомнил печальную судьбу капитана Стэнли Лорда, который принял белые ракеты с гибнущего «Титаника» за сигналы рыболовецкого судна. Капитан был признан преступником, косвенным виновником гибели более полутора тысяч людей.

Загадочная обстановка, чрезмерная осторожность старпома и жажда приключений звали Тулаева к делу. Лучше ошибка, чем бездействие. А вдруг ракета — последняя надежда терпящих бедствие?

— Право на борт! Машину в маневренный режим, — негромко скомандовал капитан и отошел от радара.

Замолк обиженный старпом. Тишина на мостике стала гнетущей, и, чтобы ее разрядить, Тулаев сказал:

— Альберт Игнатьевич, попросите у помполита малокалиберную винтовку. Если пираты, посмотрим, кто кого. В детстве я горностаю в глаз попадал.

Третий помощник по-своему понял шутку. Он позвонил но телефону и пригласил помполита на мостик. Михаил Петрович без лишних вопросов оценил ситуацию и стал рядом с капитаном у лобового иллюминатора. Еще не было случая, чтобы русские моряки прошли мимо сигнала бедствия.

Тулаев наконец-то поймал в окуляры бинокля расплывчатый силуэт гигантского судна и ощутил едва уловимый запах гари.

— Вижу огонек на воде! — крикнул матрос-наблюдатель с правого крыла мостика. — Фонариком сигналит: три точки, три тире, три точки.

— SOS! — в один голос воскликнули старпом и помполит.

Все стало на свои места. Стена таинственности рухнула. Световые сигналы шли с бота, находящегося на приличном удалении от аварийного судна. Запах гари становился все сильнее и сильнее. Вот оно! Сколько лет плавал — никаких приключений…

— Держать на огонек! Малый ход!

— Стоп, машина! Общесудовая тревога! Аварийной партии приготовиться к борьбе с пожаром. Судовому врачу развернуть пункт медицинской помощи. Палубной команде — аврал, спуститься на грузовую палубу и… — Капитан сделал паузу, лукаво взглянул на старпома и закончил команды шуткой: — И приготовиться отразить абордаж с правого борта.

Старпом отрепетовал команды капитана по спикеру, заменив слова «отразить абордаж» на «принять мотобот».

— Шутки шутками, но вы там поосторожней. Матросов на виду не держать. Находиться в укрытиях, пока не опросите мотобот, — напутствовал старпома капитан.

И на мотоботе люди осторожничали. Мало ли на кого нарвешься в ночном океане! Они застопорили ход в нескольких метрах от борта танкера. На крышу бота выбрался человек, одетый по-пляжному. Он сложил руки рупором и спросил по-английски:

— Кто вы?

— А кто вы? — резонно переспросил его старпом.

Луна ярко освещала эту сцену. Голоса достигали крыла мостика, где стояли капитан и помполит.

— Я капитан либерийского танкера «Атлантик». Он стал жертвой пожара. Экипаж нуждается в вашей помощи, — представился человек в трусах.

— Вы капитан? — недоверчиво переспросил старпом и, задрав голову, посмотрел на мостик.

— Хватит, Семен Николаевич! — не выдержал Тулаев. — Назовитесь и приглашайте их к борту. Мы с помполитом спускаемся вниз.

Тулаев и Лобов, выйдя на грузовую палубу, с удивлением обнаружили, что мотобот по-прежнему покачивается вблизи борта танкера.

— Совещаются, — усмехнулся Десятник. — Что-то наш флаг им не по душе.

— Соображать надо, Семен Николаевич, — одернул его капитан. — Окажись мы в их положении, тоже предпочли бы встретиться с отечественным судном, а не с иностранцем.

Капитан «Атлантика» вновь выбрался на крышу бота:

— Мы просим принять экипаж и доставить в ближайший удобный для вас порт.

— О’кэй, капитан! Подходите к борту! — откликнулся Тулаев.

Сэр Антони Бен Крокенс первым ступил на борт советского судна. Вид у него был не ахти, но держался он прямо и с достоинством представился Тулаеву.

— У вас есть нуждающиеся в медицинской помощи? — заботливо спросил Иван Карпович.

— Да, сэр. Они на этом плоту.

— Прошу вас, — Тулаев жестом указал дорогу к жилой надстройке. — О раненых не беспокойтесь. Им будет оказана необходимая помощь.

— Извините, сэр. Я должен пересчитать своих людей. Одного мы уже потеряли, — не двигаясь с места, сказал Крокенс. И опять перед его мысленным взором в белом нарядном платье предстала жена механика Стоуна. Красавица, казалось, созданная только для счастья.

Советские моряки радушно принимали погорельцев: африканцев, филиппинцев, малайцев. Почти все матросы и мотористы с «Атлантика» были худыми и низкорослыми людьми. Фадей Фадеевич шутя выдергивал их по двое на палубу и ставил перед Крокенсом. Затем гостей принимал судовой врач и определял: кого в лазарет, кого по каютам, где полураздетые моряки становились обладателями брюк, рубашек и обуви непомерной величины.

Капитан Крокенс экипировался в каюте Тулаева. Белая форменная рубашка с короткими рукавами пришлась ему впору, а брюки оказались слишком длинны.

— Я могу воспользоваться вашей радиостанцией для донесения в Амстердам? — спросил он Тулаева и добавил: — В офисе компании паника. Мы не успели дать сообщение в эфир. Там думают о поиске, который обойдется фирме не в одну тысячу долларов.

Иван Карпович, которого очень интересовал вопрос, что случилось на новейшем супертанкере, молча усадил гостя за письменный стол, положил перед ним бланк радиограммы и ручку.

Пока Крокенс писал, Тулаев помог буфетчице накрыть стол и отпустил ее отдыхать. Время незаметно проскочило за полночь.

Традиционно несчастливое тринадцатое число начиналось вполне счастливо для обоих экипажей. Одни радовались спасению, другие — своему участию в добром деле.

— Прошу вас прочесть и поставить свою визу для отправки, — Крокенс протянул Тулаеву радиограмму, и тот быстро прочитал со.

«Амстердам Президенту монополии «Атлантик» 11 июля 3.30 по Гринвичу Машинно-котельном отделении возник пожар Причина неизвестна Второй механик Стоун погиб Дверь радиорубку открыть было невозможно Она деформировалась Через несколько минут кормовая надстройка была объята пламенем Шлюпочная радиостанция сгорела Радиорубке сигнал SOS эфир не был дан Экипаж оставил борт судна на спасательном боте двух плотах имея только шлюпочный запас продуктов пресной воды Многие босы раздеты Все личные вещи касса паспорта судовые документы сгорели Ночь на 13 июля экипаж подобран русским танкером «Воронеж» обязательством доставить попутный порт».

— Теперь я понимаю, как появляются современные суда-призраки, стальные Летучие Голландцы, — задумчиво проговорил Тулаев, подписывая радиограмму. — Как-то в районе Бермудских островов мы встретились с таким призраком. Им оказался брошенный экипажем американский сухогруз «Смит Вояжер».

Отправив радиограмму, Иван Карпович пригласил гостя к столу, щедро заставленному закусками, и внезапно спросил:

— Вы уверены, что «Атлантик» обречен на гибель?

Крокенс посмотрел в глаза Тулаеву и ошарашил его ответным вопросом:

— У вас есть Библия или хотя бы святое распятие? Я могу поклясться.

Иван Карпович улыбнулся:

— Чего нет, того нет. У меня в Сибири два деда: один набожный, другой — шутник. Последний недавно получил от врача подарок — две челюсти искусственных зубов. Подвыпил дед, лег в приготовленный для смертного часа гроб, осклабился от уха до уха и… сфотографировался. Карточки разослал родственникам. Я в него, во второго деда. Выпьем по рюмочке за предков?

Крокенс охотно согласился. В свою очередь, он рассказал про отца — чиновника морской фирмы, который поехал искать счастья в далекую Манилу. Денег у отца было мало, зато гонору хоть отбавляй. Он любил потолковать о свободе человеческого духа и, вопреки воле родителей, женился на филиппинке. Нашел-таки свое счастье! Вернувшись в Голландию, отец устроил сына в морской колледж. Антони учился отлично, однако потом путь на капитанский мостик не был усыпан тюльпанами. Мешал цвет кожи. Повезло к сорока годам, а в прошлом году стал капитаном нового супертанкера.

— У меня отец — шофер, — с гордостью объявил Тулаев.

— Это хорошо, — впервые улыбнулся и Крокенс. — Дети должны идти дальше отцов.

— Отличный тост! Так что же произошло в машинном отделении?

— Мог бы что-нибудь рассказать вахтенный механик, но он погиб. А рядовые у меня — малограмотный сброд. Вы же знаете, что такое «удобный флаг». Подбираем кого попало. Лишь бы платить поменьше. На вахте Стоуна были негр и малаец. Первый сильно обгорел и на почве нервного потрясения несет какой-то бессмысленный вздор. Второй — котельный машинист — тоже тип. С перепугу хотел спастись один. Даже сбросил за борт плот. А потом опомнился, прибежал на мостик и доложил о пожаре вахтенному помощнику. Поздно доложил.

— Вы не пытались тушить? — спросил Тулаев.

— С кем? Вы же видели их… Да и старший комсостав ударился в панику. Стармех кричал, что танкер вот-вот взорвется. А он до сих пор дымит, как мина, которую снарядили чересчур длинным бикфордовым шнуром.

— Страшная мина! — воскликнул Тулаев. — Если рванет, то нефть принесет океану ужасные бедствия. Течение прибьет ее к берегам острова Св. Елены, и люди попадут в беду. Помните последствия гибели танкера «Тори Каньон»?

В тоне хозяина Крокенс почувствовал скрытый упрек и с вызовом спросил:

— Что бы вы сделали на моем месте!

— Боролся бы с пожаром до конца.

— Да какого конца? До взрыва, который к пролитой в океан нефти добавил бы ваши трупы?

— Но взрыва до сих пор нет!

— Случайность! Чистая случайность! Он может грянуть в любой момент.

— Это мы проверим завтра. Вернее, сегодня утром.

— Вы… Вы собираетесь на «Атлантик»?

— Почему бы нет? Мы, русские, не привыкли дарить Нептуну такие дорогие и опасные игрушки.

— Простите, сэр! Ваше место в Бедламе! — в сердцах крикнул Крокенс, но тут же взял себя в руки и продемонстрировал джентльменское воспитание: — Извините великодушно. Я слышал, что русские — невозможные люди. Теперь убеждаюсь, что это так. Еще немного, и я обозвал бы вас… Извините.

— Да. Достаточно упоминания про Бедлам. Неужели он еще работает? С прошлого века название этого сумасшедшего дома вошло в русский язык. «Ну и бедлам у вас на столе», — сказала бы моя жена, застав нас за ночной трапезой.

— О ней вам и надо подумать, прежде чем идти на «Атлантик».

— Я-то, грешным делом, думал, что мы туда вместе пойдем. Посмотрим, понюхаем, может, и отстоим судно от взрыва.

— Сэр, я не трус.

— Что вы все «сэр» да «сэр»! Зовите меня просто Иван или Джон, как вам удобнее. А я буду звать вас Антоном. У нас на Руси много Антонов и Антонин. Не возражаете?

— Нет, Джон. Не возражаю. Вы невозможный человек. Но вам невозможно отказать.

— Значит, договорились, Антон? Немного поспим. С рассветом наберем добровольцев и пойдем на «Атлантик».

— Найдутся ли добровольцы?

— Вот посмотрите! От желающих не будет отбоя. Каждому лестно вырвать из лап Нептуна такую добычу.

Тулаев проводил Крокенса до отведенной ему лоцманской каюты и вернулся. В спальне посмотрел на себя в зеркало.

— Какой бесстрашный капитан! А? Орел! Хочется хоть немного прославиться. Не для себя. Для отца, родни. Чтобы они там, в Сибири, узнали, как их Иван иностранный супертанкер спасал.

Иван Карпович, не раздеваясь, прилег на постель. Заснуть он не смог. Мысли о том, каким будет тринадцатое июля, гнали сон прочь.

 

ТРИНАДЦАТОЕ ЧИСЛО

Океан совсем заштилел. Кучевые облака многократно отражались в его зеркале. Оранжевый вельбот с «Воронежа» резво вспарывал их и под утренними лучами солнца бежал к темнеющему силуэту «Атлантика».

Тулаев управлял ботом, выглядывая из люка. Ну и махина! Мастодонт, да и только! Океан-то притих. Поумнел старик. Понял, что нельзя гробить таких голиафов. Себе же вред принесешь. Ждет небось, чтобы люди помогли ему избавиться от опасного врага.

Как горят деревенские избы, Тулаеву приходилось видеть. Они сгорали дотла, оставляя лишь печи — хранительницы огня. Тут вроде все осталось на месте: метров триста «зеленого забора», за ним — десятиэтажник! Был белым, стал черным. И запах. Ужасный, сжимающий сердце запах горелого металла.

Бортовые люки вельбота крепко задраены. Совсем не лишняя предосторожность. Взорвется «Атлантик»» разбросает горящую нефть на сотни метров, и окажется вельбот в море огня. Тогда вся надежда на безотказность мотора и систему наружного орошения забортной водой.

Под крышей вельбота томятся в неизвестности капитан Крокенс и добровольцы: стармех Диомидов, его верный оруженосец моторист Чурка и четвертый помощник Максаков.

В добровольные спасатели записался весь экипаж «Воронежа». Даже буфетчица Золина. Для разведки Тулаев выбрал троих: «деда», как опытного, технически грамотного консультанта, незаменимого Максакова и Чурку, знающего дизель вельбота, как никто другой. Радиосвязь с судном осуществлял сам капитан.

— «Воронеж», я вельбот. Как слышите? Прием.

— Слышим вас отлично. Прием.

— Включите магнитофон. Записывайте. У нас все в порядке. Подходим к наветренному борту носовой части «Атлантика». На грузовой палубе повреждений не видно. Вода у борта чистая. Танкер заметно просел кормой. Лопнуло леерное ограждение. Предполагаем, что машинное отделение затоплено. Вода остановила огонь на пути к танкам. Взрыв маловероятен. Будем высаживаться на главную палубу. Записали? Прием.

— Записали.

— До связи.

Тулаев пересказал свой радиодоклад Крокенсу и приказал Максакову открыть люк, чтобы капитан «Атлантика» и Диомидов убедились в правильности его наблюдений. Одного взгляда на судно хватило Крокенсу, чтобы согласиться с русским капитаном.

— Значит, вахтенный механик успел открыть кингстон! — воскликнул он. — Аллан Стоун — вот кто спас судно от неминуемого взрыва, вот кому мы обязаны жизнью…

Тулаев выключил мотор, и русские моряки почтили память неизвестного им человека минутой молчания. Такие подвиги всегда были, есть и будут в чести у моряков всех времен и народов.

Высаживаться на борт судна пришлось ближе к корме, к пышущей жаром надстройке. Первым после двухсуточного отсутствия на палубу ступил Крокенс. Он и радовался, как радуется отец, переживший смерть ребенка и вдруг узнавший, что он жив. И чуть не плакал при виде изуродованной огнем надстройки, на лобовой части которой издевательски краснели большие буквы: «No smoking».

Надстройка не курилась. Она извергалась, как вулкан. Черный дым вздымался к ясным небесам, призывая разведчиков к осторожности. Самым пожилым из них был Диомидов. К удивлению Крокенса, который так и не понял, почему Тулаев остановил свой выбор на человеке преклонных лет, именно Диомидов быстро обежал доступные помещения надстройки и даже одним глазом умудрился заглянуть в машинное отделение. Крокенс беспокоился за русского «деда», а Тулаев нет. Он знал: за ним неотступно шел моторист Чурка.

Вскоре Диомидов доложил своему капитану:

— Карпыч, тушить можно. Только с одними огнетушителями не справиться. Нужна вода. Много воды. А кусочек, я вам скажу, лакомый. В кладовых запчастей — навалом.

Тулаев прикусил губу, чтобы не рассмеяться. «Дед» и здесь остался ворон себе, ему только разреши, и он перетащит к себе все запчасти. Болты, шайбы, особенно гаечные ключи — все из-под воды достанет.

— Что вы предлагаете? — показав глазами на хозяина судна, по-английски спросил Иван Карпович.

Диомидов замялся. И хочется, и колется… За него высказался Тулаев:

— Стармех считает, что мы сможем ликвидировать пожар.

Крокенс с сомнением покачал головой:

— Надо вызывать спасательное судно. У них техника, специально обученные люди. А у вас?

— А у нас в квартире газ, — недовольно воркнул Максаков, давая понять, что капитанам давно пора послушать его мнение. — Карпыч, мне с десяток хлопцев, и мы покажем, что у нас.

Тулаев, улыбнувшись, перевел капитану «Атлантика» предложение четвертого помощника. Крокенс вежливо изобразил на лице ответную улыбку и сказал:

— Мои люди в пекло не пойдут.

— Почему? Разве им не жалко бросить на произвол судьбы такого красавца?

— Нет, не жалко. Они застрахованы и свое получат. Остальное их не волнует.

— Пускай получают свое. Но океан! Он пострадает, если выльется нефть.

— Мы никогда не поймем друг друга, — с горечью сказал Крокенс.

— Что вы, Антон, мы прекрасно понимаем друг друга. Не хотят — не надо. Тушить пожар на вашем судне станут наши люди. Они полезут в огонь не ради платы за страх. Чувство человеческого достоинства — вот лучшая награда в таких делах.

— Я преклоняюсь перед вашей готовностью, Джон. Но поверьте, без спасателей вам не справиться. После консультации с фирмой я буду готов подписать с вами контракт о спасении. Я буду желать вам успеха, но, повторяю, ваши люди не смогут погасить пожар. Это невозможно!

— Вы потому ошибаетесь, Антон, что впервые встретились с нашими моряками. Да, одними огнетушителями огонь не остановить. Мы дадим воду на «Атлантик» из пожарной магистрали «Воронежа».

— Вы собираетесь рисковать своим судном? — голос у Крокенса сорвался.

— Никакого риска нет. Мы убедились. Погода позволяет. Станем к «Атлантику» на бакштов и подадим пожарные шланги.

Крокенс хотел обратиться к Диомидову, чтобы он образумил своего капитана, но по задорному блеску его голубых глаз понял: ничего не выйдет, все русские — не от мира сего.

— Я умываю руки, капитан, — сердито сказал он.

— Не переживайте, Антон. Все будет тип-топ, как говорит наш третий штурман.

Вернувшихся на «Воронеж» капитанов радисты завалили ворохом радиограмм из Москвы, Новороссийска и Амстердама.

— На суше умных много, когда на море беда, — сказал помрачневший Крокенс.

— Пока мы не станем их читать. Пусть побродят! — Тулаев сгреб радиограммы в ящик стола. — Не будем терять время. Океан не зря в несчастливый день подарил нам хорошую погоду.

«Воронеж», подготовленный к водяной атаке на «Атлантик», подошел к корме супертанкера. Под полубаком стояли две аварийные группы. Одну возглавлял помполит Лобов, вторую — старпом Десятник. Боцманская команда готовила на баке концы. С кормы «Атлантика» улыбался довольный Максаков, оставленный для приема бакштова.

— Подать бросательный! — прогремел усиленный трансляцией голос Тулаева.

Боцман метнул, и легость, описав дугу, упала к ногам Максакова. Тот подхватил линь и быстро-быстро стал выбирать его. Когда из клюза «Воронежа» пошел капроновый конец толщиной в руку, скорость выборки почти не убавилась. Только бицепсы у Максакова заметно напряглись да на лице его появился легкий румянец.

Уже на корму супертанкера поползли серые змеи пожарных шлангов. Уже орал Максаков, требуя воды. Уже аварийные группы с каким-то веселым задором спускались в вельботы, а моряки-погорельцы все еще отказывались верить своим глазам. Они стояли кучками у начала переходного мостика и негромко переговаривались:

— Эти ненормальные решили угробить и себя и нас.

— Они наглотаются дыма и вернутся.

— Русские упрямы, как сто чертей.

— Приличную сумму получат за спасение.

— Много получат?

— Смотрите! Там и наши есть!

— Радист понятно. Нордический характер хочет показать. А что негритос на «Атлантике» забыл?

— Как что? Брови, ресницы и прическу. Видишь, в чалме, как индус?

— Пускай идет, — моряки гоготнули и вновь притихли.

Через интуитивный страх, злость на смелых, через досаду и неверие, через все другие тайные сферы загрубелых моряцких душ лезла к ним в сердца зависть к тем, кто шел спасать их судно.

— Загубят кого-нибудь и умоются.

Последнюю реплику никто не поддержал. Все смотрели, как вооруженный тугим шлангом Максаков один, не дожидаясь подкрепления, нетерпеливо ринулся в бой с огнем. Струя воды упала на горячую переборку, и она ответила злобным шипением. Клубы пара окутали коренастую фигуру бывшего боцмана, но он не сделал и полшага назад.

— Мне бы такого помощника! — воскликнул капитан Крокенс. — Я бы разогнал экипаж и плавал с ним вдвоем.

Группа старпома, к которой примкнул Максаков, с проводником Детатой прокладывала путь в верхние ярусы надстройки. Наиболее задымленные нижние помещения отвоевывала у огня группа Лобова. Ее вел негр Тэри. Он так рвался вперед, к машинному отделению, что готов был опередить разведчиков. Оказавшийся с ним в паре Лобов не раз сердито останавливал его и возвращал на палубу подышать свежим воздухом.

— Не лезь поперед батьки в пекло, сынок, — требовал Лобов.

Тэри согласно улыбался, а потом снова так спешил, будто оставил там, внизу, в машине, бесценное сокровище.

Русские не понимали его и не могли понять. Они не знали, что Тэри на самом деле оставил в машинном отделении самое ценное, что имел, — свою чистую совесть…

Поднять руку на такого человека! Бросить его перед лицом смерти! Так мог поступить только трус и предатель. Ему не смыть позора. Он до гроба обречен видеть перед собой окровавленное лицо механика Стоуна. Если бог есть, он должен совершить чудо. Пусть возьмет его, Тэри, но отпустит механика к красивой жене. У Тэри нет жены и не будет. Он не достоин девчонки, с которой купался в реке. Он не достоин жизни…

Чалма из бинтов на голове негра покрылась сажей и копотью, потемнела от пота. В груди кололо от дыма, туман застилал глаза. Кашляя, Тэри упорно тянул за собой пожарный шланг, свирепо оглядываясь назад, когда Лобов не успевал освобождать его от зацепов. Зараженный азартом негра помполит забыл про свой возраст, пока не почувствовал, что еще шаг-другой — и он упадет. Ноги, руки задрожали и отказались ему служить. Он прислонился плечом к горячей переборке и не в силах был оттолкнуться от нее, избавиться от ожога.

Негр — не лицо, а черная маска дьявола, заманившего Лобова в ад, — оглянулся. Неестественно ярко блеснули белки его глаз, и наступила темнота. Она навалилась на помполита и погасила его сознание.

Тэри успел подскочить и подхватить тело русского начальника. Он бегом вынес его на палубу, уложил в тень.

— Вота! Вота! (Воды! Воды!) — закричал негр, заметив на крыле мостика Максакова со шлангом.

Тот направил в него струю воды. Тэри подставил ладони и сбил струю на Лобова. Он поливал помполита с головы до ног, пока Михаил Петрович не очнулся.

— Говорил я тебе, сынок, не лезь, — еле-еле ворочая языком, упрекнул негра Лобов. Он сел и посмотрел за борт, в синеву океана. Отдышавшись, спросил у присевшего на корточки напарника: — Оно тебе больше всех надо! В машину надо! Не понимаешь?

Негр отрицательно покачал головой. Наморщив лоб, помполит с трудом стал подбирать нужные английские слова.

— Там механик Стоун! — ответил Тэри.

— Ты полагаешь, что он жив?

— Нет. Он сгорел, но душа его может быть там. Мне надо попросить у нее прощения.

— Да… Да… Понимаю. Вот что, друг, позови, пожалуйста, нашего второго механика. Знаешь его? Он впереди. Такой рослый, с тебя. Глаза серые…

Через несколько минут Тэри привел к Михаилу Петровичу его заместителя в аварийной группе. Второй механик встревожился:

— Что с вами? Доктора?

— Пустяки. У меня это бывает… Придется вам руководить группой. Негра держите возле себя, под присмотром. Похоже, о нем говорили правду: сдвиг по фазе.

— О, нам еще чокнутого не хватало! — возмутился второй механик.

— Без проводника вам не обойтись. У меня идея! — Помполит пальцем поманил Тэри к себе: — Вот твой новый напарник, — показал он на второго механика. — Секонд-инженер! Берегите его. Я с тебя спрошу, понял?

Намибиец кивнул.

— Вперед, ребята! Я немного передохну…

Тэри очень пригодится второму механику. Когда пожар будет ликвидирован и для осушения машинного отделения потребуется закрыть бортовой кингстон, именно он осмелится нырнуть в черную воду и выполнить это задание…

Убедившись, что аварийные группы действуют умело, Тулаев доверил общее руководство спасательными работами Диомидову, а сам спустился в каюту, где его поджидал Крокенс.

— Откроем ящик Пандоры? — спросил Иван Карпович.

Антон Бенович, как прозвала капитана «Атлантика» быстроглазая буфетчица Золина, невесело согласился. Ему не до шуток. Он с опаской смотрел, как Тулаев доставал из стола радиограммы от начальства.

Бегло просмотрев листки, Тулаев поделил их на две неравные части и меньшую, из Амстердама, отдал Крокенсу. Капитаны погрузились в бумаги.

Первым, как ни странно, огорченно вздохнул Тулаев. Почти все радиограммы напоминали ему о личной ответственности за каждый шаг, как будто капитан только и действовал, что по принципу: «Я вышел из порта. Я стал на якорь. Мы сели на мель».

Одна радиограмма из Новороссийска пришлась Ивану Карповичу по душе. Он перечитал ее вторично:

«КМ Тулаеву тчк Ваше решение проведении спасательной операции одобряем тчк Способы определяйте соответствии погодных условий тчк Радируйте потребность дополнительных сил зпт средств тчк Оформлении документации руководствуйтесь квчк инструкцией судам ММФ при оказании помощи судам зпт терпящим бедствие квчк берегите людей тчк Желаем успеха тчк чзм Массонов тчк».

Не вытерпел Тулаев, пересказал радиограмму Крокенсу и добавил:

— Массонов — заместитель начальника пароходства. Сам с капитанского мостика. Нашу работу знает от и до. А что вам хорошего пишут?

— Хорошего? Примите меры… Примите меры… Спасайте судно… Спасайте груз… Хотя бы ради приличия вспомнили про людей.

— Вы хотели проконсультироваться с фирмой, прежде чем подписывать договор о спасении, — как можно мягче напомнил Тулаев.

— Хотел. Но они предвосхитили мой вопрос. Я вам так обязан, Джон, что не могу держать хорошую мину при плохой игре. Вот что написали мне из Амстердама: «Примите любые меры чтобы подписать договор спасении по форме ЛЛОЙД только крайнем случае соглашайтесь форму московской морской арбитражной комиссии (МАК)».

— Мне нравится ваша откровенность, Антон, — сказал Тулаев и, выхватив одну из радиограмм, лежащих перед ним, зачитал: «Под вашу личную ответственность добиться подписания договора спасении по форме МАК тчк Случае невозможности соглашайтесь на иностранную форму».

— Странно устроен мир, — задумчиво проговорил Крокенс. — Каждый хочет быть умнее другого. Джон, я подпишу с вами договор по форме МАК. Только насчет суммы вознаграждения…

— Не переживайте, Антон, — перебил его Тулаев. — Мы оба в затруднительном положении. Долг диктует нам одно, а взаимное уважение друг к другу мешает нам его исполнять. Не будем спешить. Оставим в договоре чистую строку. Когда доведем дело до конца, тогда и поделим шкуру медведя.

— Какого медведя? — не понял Крокенс.

— В Сибири наш разговор назвали бы дележом шкуры неубитого медведя.

Принесли еще одну радиограмму от Массонова, и Тулаев зачитал ее вслух:

— «Тк квчк Хмельно квчк КМ Кошелеву тчк Копия тк квчк Воронеж квчк КМ Тулаеву тчк Экипаж тк квчк Воронеж квчк широте 1500 южная долготе 0600 восточная занят спасением либерийского судна квчк Атлантик квчк тчк Получением данной рдо немедленно следуйте район бедствия оказания помощи КМ Тулаеву тчк Сообщите обстановку ответ аппарата тчк чзм Массонов тчк».

 

СМЕРЧ

Танкер «Хмельно» подошел утром 14 июля, когда аварийные группы вели последнее и решительное наступление на огонь. Он уже еле сопротивлялся. Редкие языки пламени пресекались на месте, значительно уменьшилась задымленность судовых помещений.

Тулаев только что проводил на «Атлантик» Крокенса, который пожелал присутствовать при вскрытии капитанского сейфа, и тут ему доложили о подходе танкера «Хмельно». Иван Карпович поднялся на мостик и с двойственным чувством смотрел на приближающееся судно.

Танкер смотрелся в океане величественно и гордо. Вот таким бы покомандовать! Он шире «Воронежа» метров на семь. Но важнее другое. В его упряжке шестнадцать тысяч лошадей! На четыре тысячи больше, чем у «Воронежа». Повели бы «Атлантик», как говорится, одной левой…

Но стоит ли рисковать вторым судном? Где гарантия, что «Атлантик» не взорвется при буксировке? Где гарантия, что он не унесет с собой на дно вместо одного спасателя — двух?

Даже в мыслях, перед самим собой, Тулаев немного кривил душой в поисках благовидного предлога, чтобы отказаться от предложенной помощи. За прошедшую ночь он возвращался к этому вопросу сотни раз.

Пришедший танкер застопорил ход в нескольких кабельтовых от места катастрофы. Капитан Кошелев вызвал к радиотелефону Тулаева:

— «Воронеж», я «Хмельно». У аппарата капитан. Пригласите вашего мастера. Прием.

— Слушаю вас, «Хмельно». С приходом, — ответил Тулаев.

— Спасибо. Ну, что там у вас, все дымим?

— Заканчиваем.

— Вы его так «напоили», что он, бедняга, того и гляди, кормой за грунт зацепит.

Тулаев представил себе, как от едкой шутки капитана заулыбались на мостике танкера помощники и матросы. Представил и его: у глаз — бинокль, у левого уха — телефонная трубка. Может, еще и сигарета в зубах? Ответил сдержанно, в тон:

— Поставим на попа и успокоимся. Знатный получится буй, а может, мина. Девяносто тысяч тонн нефти — не фунт изюма. Как считаете?

— Помощь нужна?

— Если не жалко парохода, подгребайте поближе. Бог троицу любит.

— Пошутили — и хватит. Давай ближе к делу.

— Хватит так хватит… Считаю, что рисковать вторым судном нет нужды. После того как откачаем воду из машинного отделения — они затопили его сами! — поведем «Атлантик» к острову Сан-Томе.

— Не надорвешь ли пуп, капитан?

— Я двужильный.

— Ну-ну… Желаю успеха. Приз солидный.

— Есть просьба, капитан.

— Слушаю.

— Возьмите хоть часть бездельников с «Атлантика». Каюты забили, работать не хотят, а четыре раза в день лопают за милую душу.

— Куда мне их девать?

— Сбросите на Канарах, в Санта-Крусе. С их капитаном согласовано.

— Добро. Присылайте вельбот.

По просьбе Тулаева вернулся с «Атлантика» Крокенс.

— Что-нибудь уцелело в сейфе? — спросил его Иван Карпович.

— Нет. Вместо денег — пепел и этот сувенир на память.

— Что это? — удивился Тулаев, присматриваясь к бесформенному куску металла.

— Останки моего пистолета, — пояснил Крокенс.

— Знаете, Антон, мне как-то трудно представить вас с пистолетом в руке. Зачем он вам?

— Как зачем? Вдруг кто-то из команды захочет ограбить или убить меня? У каждого капитана есть пистолет. Разве у вас нет?

— Нет.

— Не может быть!

— Ручаюсь вам, что ни у одного советского капитана нет пистолета.

— У вас все не так, как у людей…

— Ладно, Антон, оставим проблему пистолета на вечер. Кого бы вы хотели отправить домой в первую очередь? «Хмельно» возьмет их до Канарских островов.

— Он что, отказался вам помогать?

— Наоборот. Я отказался. Собирайте людей для отправки. Вельбот отвезет их на «Хмельно».

Крокенс уже немного привык к Тулаеву и не стал задавать лишних вопросов.

Танкер «Хмельно» уходил, и Тулаев долго провожал его взглядом. Обычно в океане суда встречаются и расходятся холодно, безучастно. Тут же были и добрые пожелания счастливого плавания, традиционных семи футов под килем, и прощальные гудки, но не было уверенности, что все делается так, как надо. Еще не поздно! Можно окликнуть капитана Кошелева по радио, вернуть его. Ведь двадцать восемь тысяч лошадиных сил лучше двенадцати. Дураку ясно!

Судно скрылось за горизонтом. Иван Карпович почувствовал горечь в душе, горечь утраты.

Это была вторая ошибка капитана Тулаева. Первую он допустил, когда оставил в контракте о спасении чистую строку. В отличие от первой, вторая ошибка стала очевидной через несколько часов, когда радист принес Тулаеву прогноз погоды на завтра.

— Ожидается шторм? Не может быть!

Иван Карпович заглянул в лоцию и убедился, что шторм может быть. Именно в этом квадрате Южной Атлантики он в июле может достигнуть восьми баллов. Надо спешить.

Капитан вызвал стармеха. По виду Диомидова можно было определить, что в машинном отделении «Атлантика» скоро станет сухо.

— Когда закончим? — спросил Тулаев.

— Сегодня.

— Сегодня? — не веря ушам, переспросил капитан.

— Вы думали, я с ним неделю цацкаться буду?

— Ну какой вы молодец, Вячеслав Сергеевич! — воспрянул духом Тулаев. — Как бы до шторма буксир завести.

Капитан показал «деду» прогноз погоды.

— Врут! Сто лет здесь хожу, не было такого.

— Если к ночи «Атлантик» отбалансируем, утречком возьмем его за ноздрю и поведем…

Хорошее настроение — залог бодрости. После ужина Иван Карпович пригласил Крокенса на чашку кофе.

— Что бы вы хотели послушать? — спросил он капитана «Атлантика».

— На русском судне — русскую мелодию. Песню. Жаль, забыл, как она называется… У Тургенева… Читал, но забыл.

— А-а, «Певцы»! «Ни одна во поле дороженька пролегла». Жаль, нету. Зато Шаляпин есть. Поставить вам «Ноченьку»? «Ах ты, ноченька… ночь осенняя…»

Под сочный бас Шаляпина притихли, задумались капитаны. Вдруг по нервам ударил телефонный звонок.

— Иван Карпович, вижу ходовые огни. Судно идет с севера к нам, — доложил вахтенный помощник Бриль.

«Хмельно»! Кошелев получил прогноз погоды и решил вернуться», — промелькнуло в голове Тулаева, и он спокойно сказал в трубку:

— Запросите его по радио.

— Кажется, оно вызывает нас.

— Что значит «кажется»!

— Бубнят по-английски.

— По-английски? — Тулаев размышлял не больше секунды: «Не «Хмельно»? Кто же?» — Иду наверх!

Извинившись перед Крокенсом, он оставил его слушать Шаляпина, а сам поднялся в ходовую рубку. Пока глаза привыкли к темноте, Тулаев не сразу увидел, что Бриль протягивает ему радиотелефонную трубку.

— Английский спасатель «Ллойдскраб». Требует капитана «Атлантика».

— Не успели прийти, уже командуют, — возмутился Тулаев. — Позвоните Крокенсу в мою каюту.

Он принял от Бриля трубку, но с подачей голоса не спешил. Отыскал глазами ходовые огни спасателя. По их яркости определил, что до судна мили две, не больше.

— «Воронеж», я «Ллойдскраб». Вы поняли меня? Жду у аппарата капитана «Атлантика».

— У аппарата капитан Тулаев. Добрый вечер! Сообщите, пожалуйста, цель вашего прихода.

— Мы пришли предложить свои услуги капитану «Атлантика». Ждем его у аппарата.

— Боюсь, что вы опоздали. Впрочем, это скажет вам сам сэр Антони Бен Крокенс. Он сейчас подойдет.

— Извините, сэр. Я не представился. К вашим услугам капитан Ричард Глори.

— Как поживаете, мистер Глори?

— Спасибо. Очень хорошо. А как вы, сэр…

— Ту-ла-ев… Вот и мистер Крокенс подошел, передаю ему трубку.

Тулаев вышел на крыло мостика, чтобы не стеснять Крокенса в разговоре со спасателем.

После обмена приветствиями мистер Глори заявил, что он прибыл к месту аварии по указанию фирмы «Атлантик». В Амстердаме уверены, что мистер Крокенс, оказавшись в безвыходном положении, вынужден был молчаливо согласиться на помощь со стороны русского судна. Если кабальный контракт еще не подписан, то капитан Крокенс может использовать право выбора спасателя, независимо от того, что «Ллойдскраб» только прибыл в пункт бедствия.

Капитан Крокенс сказал в ответ, что мистер Глори стал жертвой дезинформации. Экипаж советского танкера ликвидировал на «Атлантике» пожар, избавил его от угрозы затопления. Тем не менее речи о кабальном договоре не было. Подписан открытый спасательный контракт без определения суммы вознаграждения.

Мистер Глори высказал опасение, что «Воронеж» не справится с буксировкой «Атлантика», и, пока не поздно, предложил доверить аварийное судно ему. Надвигается шторм.

Крокенс поискал глазами Тулаева и, не найдя его в рубке, твердо сказал:

— Я подписал договор о спасении с капитаном Тулаевым. Он мой единственный спасатель. Вопрос буксировки вы можете решить только с ним.

— Вас понял, — ответил Глори. — Смею вас заверить, у меня больше терпения, чем у вашей фирмы…

До появления луны ночь была мертвенно-черная и душная. Тулаеву не спалось. Как бельмо на глазу маячили огни «Ллойдскраба». Иван Карпович вновь и вновь возвращался мысленно к своим расчетам по буксировке. Для нормальной погоды все абсолютно верно. «Может, успеем до шторма завести буксир? Как жаль, что отпустил «Хмельно».

Он встретил рассвет на мостике. Из океана быстро выплыло оранжевое ядро. Для кремлевской царь-пушки в самый раз! В тропиках никаких алых красок зари. Желто-лимонная полоса — и все. А над ней — подозрительное нагромождение кучевых облаков. Солнце нырнуло в них и запуталось. Похоже, надолго.

Тулаев приказал старпому поднять палубную команду и начать заводку буксира на «Атлантик». На счету каждый тихий час. Надо закончить авральные работы до первого шквала, который неизбежно прилетит с облаков, уплотнившихся в грозовую тучу. За ней, как за черной мантией фокусника, уже поигрывали молнии. Но грома не слышно. Далеко.

На корме «Воронежа» и на баке «Атлантика» суетились моряки. До мостика долетали властные команды Максакова, назначенного временным капитаном «Атлантика» с экипажем в четыре человека. Сам «капитан» управлялся с концами за троих. Ребята работали так споро, что их не надо было подгонять. Они и сами видели, как звереет юго-восточная часть неба, как космы черных облаков все ниже и ниже спускаются к океану. Стали долетать раскаты грома.

Духота, как в бане. Тулаев почувствовал, как взмокла спина под рубашкой и от жары, и от волнения. Удастся ли «Воронежу» потащить за собой такую громадину? Выдержит ли буксир? Вдруг поднимется такое волнение, что никакой буксир не выдержит? Вот когда нужен штиль!

— Быстрей, ребята! Быстрей! — командовал по спикеру Тулаев, когда первый шквал ветра звонко просвистел в фалах и умчался. — Поднять вельбот на борт!

Не слишком ли быстро надвигается небесная хмарь?

Шквал за шквалом срывался с туч, океан побелел от неисчислимого стада барашков, которое выпустил на его просторы ветер-пастух.

Так! Порядок! Все люди на борту. Но что это?

Тулаев и подошедший к нему Крокенс завороженно следили, как из мглистой сердцевины тучи вытянулся извивающийся отросток. Он подхватывал и крутил вокруг себя ближайшие космы облаков. Взбешенный океан выбросил вверх белопенный столб воды.

— Смерч! — воскликнул Крокенс.

Тулаеву показалось, что волосы на голове зашевелились от переполнившего их электричества. Скальп вроде бы отделился от головы, не мешая ей соображать.

Смерч — не новость. Для всепогодного танкера он не страшен. Всегда можно увернуться от встречи. Но как быть, когда за кормой болтается тяжеловесная обуза? Рубить с таким трудом заведенный буксир? Черта с два!

Трах-тарарах! — громыхнуло над головой. На топе мачты что-то затрещало. Запахло озоном.

Тулаев подтолкнул Крокенса в рубку, вошел туда следом и плотно закрыл дверь. Над обезумевшим в пляске с тучей океаном спикер разнес голос капитана:

— Внимание! К судну приближается смерч. Всем укрыться во внутренние помещения. Выход на палубу запрещен. Задраить двери, люки, горловины, иллюминаторы. Противопожарные и водоотливные средства иметь наготове.

— Надо обтянуть буксир, чтобы он не попал под винт — посоветовал Крокенс.

Тулаев благодарно взглянул на него и приказал дать машиной самый малый ход вперед.

— Держать на норд! — скомандовал он рулевому и объяснил свой маневр Крокенсу: — Встречи со смерчем не избежать. Пусть он проскочит над нашим тандемом по кратчайшей прямой.

Воздушный вихрь метров пятьсот в поперечнике, до предела наполненный влагой, яростно налетел на суда и в мгновение оборвал буксирный трос, как жалкую паутинку. Разбросав танкеры в разные стороны, смерч помчался дальше, оставляя за собой странное затишье, которое через несколько минут сменилось сильнейшим шквалом и тропическим ливнем.

Беспросветная стена воды скрыла из глаз Тулаева не только «Атлантик», но и бак собственного судна. Да что там бак! В пяти метрах ничего не было видно, кроме молний, которые с ужасным грохотом раскалывали небо и падали в океан то справа, то слева от судна.

Голова у капитана невольно вжалась в плечи. Ему вспомнились ржавые останки французского танкера «Ирэн» на входе в порт Донжес. Его убила одна молния, а тут их сотни…

Гроза неистовствовала несколько минут. Затем и она укатилась следом за смерчем на запад, а шторм остался. Четырежды с большим риском для судна Тулаев подводил корму «Воронежа» к носу «Атлантика» и моряки заводили буксир. На безжалостной крутой волне он не выдерживал, рвался.

Люди выдохлись физически, капитан — морально.

— Я сочувствую вам, Джон, — сказал Крокенс, но вы зря упрямитесь.

Тулаев, который в буквальном смысле валился с ног от усталости, от приступов боли в груди, еле-еле сдержался, чтобы не ответить грубостью соболезнующему коллеге. Он приказал старпому связаться по радио с «Ллойдскрабом» и передать ему буксировку «Атлантика».

Поздно вечером в его каюту ворвался взъерошенный и злой Максаков.

— Карпыч, как это называется? — заорал он с порога.

— Уйди, Фадей Фадеевич! Без тебя тошно…

 

НА РЕЙДЕ САН-ТОМЕ

Бывают редкостные уголки земли, о которых мы ничего не знаем. Помполит Лобов перерыл все закрома справочной литературы, газетных и журнальных вырезок, атласы и ничего не нашел про остров Сан-Томе. Досадно! Такой большой остров, а сведения о нем можно получить лишь из энциклопедии и лоции. Скудно.

Внимательно почитав лоцию, Лобов направил бинокль на город.

Сан-Томе — столица острова с населением чуть больше трех тысяч человек — расположилась на берегах бухты Ана-ди-Шавиш. За пляжем Михаил Петрович рассмотрел набережную, застроенную старинными домами под красными черепичными крышами. Кое-где торчали современные многоэтажные здания. Виднелись массивные памятники.

Красивая бухта Ана-ди-Шавиш! Ничего не скажешь.

И тут Михаил Петрович вспомнил что-то прочитанное раньше про город и бухту, названные именем таинственной аристократки Анны де Савиш.

Лобов видел, как нервничает Тулаев, но помочь ему не мог Упрекать, что отпустили «Хмельно»? Глупо! Сам одобрял смелое решение капитана. Кто же все-таки спас «Атлантик»! Мы или англичане? Одни таскают каштаны из огня, а другие…

Помполит чертыхнулся вслух, чем привлек внимание вахтенного помощника. Бриль подошел к нему и посмотрел на город.

— Капитан у себя? — спросил его Михаил Петрович.

— У себя. Собирается на совещание.

— Куда-куда?

— На «Ллойдскраб». Представитель фирмы «Атлантика прилетел. Будут ставить точки над «i».

— Слушайте, Альберт Игнатьевич, чему вы радуетесь?

— Я радуюсь? — изумился Бриль.

Лобов не стал распаляться на третьего штурмана, которого недолюбливал, и поспешил вниз, к капитану.

Длинный, сильно похудевший за дни обострившейся болезни, Тулаев сидел за столом и ждал, когда Маша Золина нацепит капитанские погоны на белоснежную рубашку.

— Карпыч, хотите совет? — спросил вошедший помполит и, не дожидаясь ответа, выпалил: — Пошлите вы их!.. Оно вам надо, чтобы они вас угробили!

— Не угробят, Петрович, — слабо улыбнулся капитан.

— Хотите, я пойду? Или старпома пошлите.

— Может, меня? — бойко стрельнула глазами Маша. — Я бы им портреты поцарапала.

— Эх, сразу видно, Маша, что вы не герцогиня, — пошутил Михаил Петрович.

— Может, я в душе герцогиня! — отпарировала буфетчица.

— У старпома с английским языком не блеск, — задумчиво проговорил Тулаев. — Боюсь, обведут они его вокруг пальца. И дипломат из него никудышный. Бахнет что-нибудь по-русски.

— Не бахнет. Пора ему привыкать. Ведь спит и во сне видит капитанские погоны на плечах, — возразил Лобов. — Вам же доктор запретил покидать каюту, а вы…

— Что делать, Петрович. Надо. — Капитан надел рубашку, поблагодарил Золину и встал. — На экваторе Нептун в который раз меня Кальмаром окрестил. Могу только вперед. Заднего хода не имею.

— Ну, завалитесь там и только погубите дело, — не сдавался Лобов.

Капитан не послушался помполита, а зря. Тот как в воду глядел. Накаркал! Заседание не успели начать, как Тулаеву стало плохо. Доктор привез его назад, на судно, в обморочном состоянии. Едва Иван Карпович очнулся, вызвал старпома и послал его на «Ллойдскраб».

— Николаич, держи хвост пистолетом, — напутствовал старпома первый помощник.

— Меня им не свалить, — ответил Десятник.

Семен Николаевич прибыл на «Ллойдскраб» к обеду. Его встретил невозмутимый, как меловые скалы Дувра, капитан Ричард Глори. Он привел гостя в кают-компанию, представил Полю Швейцеру — агенту фирмы «Атлантик», низкорослому человеку в больших роговых очках, — а также собравшимся к обеденному столу офицерам и указал на место рядом с собой.

— Простите, а где же мистер Крокенс? — поинтересовался Десятник, усаживаясь за стол.

— Не беспокойтесь, чиф. Его накормят в столовой для команды.

— Как это? Капитану «Атлантика» нет места в вашей кают-компании? — удивленно спросил Десятник.

— Видите ли, у нас демократия, — не меняя каменного выражения лица, объяснил Глори. — Офицеры признали нежелательным присутствие в кают-компании человека с желтым цветом кожи.

— Это не демократия, а черт знает что? — Десятник вскочил и потребовал: — Проводите и меня в столовую. Я предпочитаю обедать с сэром Крокенсом.

Глори как ни в чем не бывало смотрел прямо перед собой. Офицеры заинтересованно переглядывались. Подал голос Поль Швейцер:

— Мистер Глори, может, не станем конфликтовать из-за пустяка? Я прошу вас — уступите нашему темпераментному гостю.

Капитан знаком подозвал стюарда и приказал ему пригласить к столу мистера Крокенса.

Довольный одержанной победой, Десятник стоя дождался прихода капитана «Атлантика» и предложил ему свое место. Тот в смущении замахал руками, усадил чифа, а сам пристроился на свободном месте в конце стола.

Да… Сэр Крокенс очень изменился с тех пор, как перешел с «Воронежа» на спасательное судно. Куда девался его живой, общительный характер? Почему он прячет взгляд и ведет себя как бедный родственник?

Десятник любил поесть с толком, не торопясь, но английский обед он проглотил незаметно, так как мысли его были заняты предстоящим совещанием и Крокенсом.

На совещании Швейцер говорил долго и нудно. Он часто употреблял те английские слова, которые отсутствовали в памяти Десятника. Старпом вспотел от напряжения, от желания схватить хотя бы суть его доводов. Он формулировал их для себя примерно так: во-первых, русские должны признать, что они не выполнили основной пункт договора о спасении в части доставки аварийного судна в порт, и договор, таким образом, потерял юридическую силу; во-вторых, коль сумма вознаграждения не была определена заранее, теперь, после участия в спасении «Ллойдскраба», ее определить невозможно; в-третьих, оплата судовладельцу «Воронежа» за отвлечение судна от нормальной деятельности может быть произведена только за те сутки, которые были потрачены советским экипажем на тушение пожара и осушение машинного отделения «Атлантика», то есть до передачи судна спасателю. Приход «Воронежа» в Сан-Томе не вызывался необходимостью, о компенсации за время перехода не может быть и речи.

Десятник вспомнил, как задыхался от дыма и горячего пара в отсеках «Атлантика», как пламя заглядывало ему в глаза, и подумал о Швейцере: «Тебя бы туда, сухопутная крыса! Лопнули бы твои очки, щелкопер!»

— Что скажете вы, господин Десятник? — спросил Швейцер.

— Я?.. Я подумаю. — Семен Николаевич спрятал под стол кулаки. — Пусть выскажется капитан Крокенс.

Ведь Крокенс настоящий моряк. Он не станет поддерживать изворотливого чиновника. Увы! Крокенс очень хорошо сказал об отваге и мужестве советских моряков, о чувстве благодарности, а по конкретному делу — ни слова.

Десятника подмывало желание покинуть совещание, крепко хлопнув дверью, но он удержался от искушения.

— Извините, господа. Коль наше пребывание здесь не входит в спасательную операцию, я вынужден экономить время. — Семен Николаевич глубоко вздохнул и сказал фразу, которую дважды повторил ему капитан, отправляя на совещание: — Московская морская арбитражная комиссия, по форме которой капитан «Атлантика» подписал открытый договор о спасении судна, ответит на ваши предложения и определит степень участия экипажа танкера «Воронеж» в спасении. Прощайте, господа!

Крокенс догнал и остановил Десятника перед посадкой в вельбот:

— Умоляю, чиф! Вам этого не понять! Передайте Джону Карповичу, что я не мог поступить иначе. У меня семья, дети… Я уверен, он поймет и не станет осуждать меня. Скажите ему, он всегда будет желанным гостем в Амстердаме.

Униженный собственным бессилием, капитан Крокенс остался на палубе и неотрывно следил за вельботом. Вот он подошел к танкеру, и его подняли на борт. «Воронеж» незамедлительно стал сниматься с якоря.

Неужели вот так холодно они расстанутся? Без добрых пожеланий, прощальных гудков, без взмаха руки?

Крокенс чуть не бегом поднялся на мостик спасателя и протянул руку к тифону. Черт возьми! Мистеру Глори вряд ли понравится такое самоуправство. Пусть!

Три длинных гудка с «Ллойдскраба» до краев наполнили бухту Ана-ди-Шавиш томительным ожиданием ответа. И он пришел.

Спасибо тебе, «Воронеж». Спасибо тебе, капитан Джон Тулаев!

Крокенс махал руками до тех пор, пока танкер не скрылся за мысом Океделрей. Счастливого плавания, друзья!

Ему не хотелось с кем-то общаться, разговаривать, и он остался на мостике. Там его нашел Тэри.

— Сэр, с берега приехала жена механика Стоуна. Она хочет поговорить с вами.

— Как она здесь очутилась? — растерянно спросил Крокенс.

— Она прилетела самолетом, сэр.

Вот так. Не мог представить ее в трауре, теперь иди и посмотри. Что же говорят в таких случаях? Что?

Крокенс спустился на палубу и нерешительно приблизился к высокой, статной женщине, одетой, несмотря на сильнейшую жару, в траурное платье.

— Мадам, я очень сожалею…

— Вы мне только скажите, когда это случилось? — Она машинально поправила рукой прическу и посмотрела на Крокенса каким-то загадочным, испытывающим взглядом.

— Ночью. 11 июля.

— А время? Время? Где-то в половине четвертого, не так ли? — Она схватила капитана за руку, и тот почувствовал, с каким трепетом эта женщина ждет его ответа, как будто от него зависела чья-то жизнь.

— Да. Пожар начался в три тридцать.

Молодая вдова опустила его руку, склонила голову и прошептала:

— Я почувствовала, что с ним случилось несчастье…

Сбитый с толку Крокенс не знал, о чем с ней говорить, как ее утешать. Похоже, она не нуждалась в обычных соболезнованиях. Глаза ее оставались сухими, но в них стояла такая затаенная печаль, которую невозможно передать ни словами, ни красками, ни музыкой.

— Где вы остановились? — спросил Крокенс.

— Нигде. Я сегодня же возвращаюсь в Амстердам.

— Сегодня?!

— Прощайте, господин капитан.

— Как же так…

Но она уже спускалась по трапу на катер.

— Сэр, разрешите проводить ее? — спросил Тэри.

— Да, пожалуйста, — поспешно согласился Крокенс…

В аэропорту перед посадкой вдовы Стоуна в самолет Тэри обратился к ней с просьбой:

— Сеньора, я последним видел мистера Стоуна в живых. Не могли бы вы простить меня?

— Простить? За что?

— Я испугался и оставил его одного в машинном отделении. Не пошел с ним открывать кингстон.

— Вы плохо знали Аллана. Он все равно прогнал бы вас, — с горечью ответила она.

— Как же мне теперь жить? Как? Неужели нет мне прощения?!

— Не отчаивайтесь. Берите пример с меня. Похоже, что нам обоим нести крест безвинной вины перед ним до самой смерти. Прощайте.

 

К «АВТОПОРТРЕТУ» РЕМБРАНДТА

Капитанские вахты в проливах привычны, но утомительны. Вроде ничего особенного не делаешь: смотришь вперед и по сторонам, назначаешь затверженные наизусть курсы, прогоняешь сонливость кофе или чаем, а выйдешь из пролива — и облегченно вздохнешь.

Капитан Тулаев посмотрел за корму. Там, в самом узком месте Ла-Манша, в проливе Па-де-Кале, вдоль и поперек, в разных направлениях двигались суда. Бойкий пятачок! Когда же англичане столкуются с французами и построят под ним железнодорожный туннель? Авось уменьшилась бы суета…

Иван Карпович поймал себя на мысли, что ему не хочется думать о предстоящем приходе в Амстердам. Даже смотреть вперед на равнодушную, свинцовую гладь Северного моря не хочется. Оно вечно нагоняет тоску.

Но хочешь не хочешь, а смотреть вперед, на Северное море, надо, думать об Амстердаме — тоже надо. Там живет Антони Бен Крокенс. Кто он Тулаеву? Ни сват ни брат, а, поди же, не выходит из головы.

Прошло чуть больше года, как в Москве был окончательно решен вопрос о спасении «Атлантика». Каждый получил по заслугам. Уж если Тулаеву досталось на орехи, надо полагать, что Крокенсу досталось больше всех.

Впрочем, здравомыслящий человек не обвинит капитана за пожар в машине. Только много ли на берегу таких здравомыслящих, когда речь идет о морской катастрофе? Ой, мало… Все говорят об объективности, а на деле — сплошной субъективизм.

Ну, ошибся капитан Тулаев? Ошибся. Виноват? Виноват. Он ведь не изворачивался, как у́ж, и, несмотря на промахи, остался капитаном. А как Крокенс?

Статья в газете была. Она застала Ивана Карповича в отпуске, у родных в Сибири. Ахи, охи, телеграммы и звонки. Один дед сказал: «Слава богу, что ты уцелел», а другой спросил: «Портки-то не обмочил?»

Так почему же на душе пасмурно? Крокенс! Как он там? Жив? Здоров? Остался ли в капитанах?

Если бы все начать сначала! Не было бы никакого конфликта с английским спасателем, с агентом фирмы «Атлантик». Не было бы спора в Москве, где определялась доля участия «Воронежа» в спасательной операции.

Когда в святое дело спасания людей и судна пробивается запах денег, оно теряет первозданную чистоту. Ллойдовский принцип «Без спасения нет вознаграждения» правомерен, но разве думали о нем моряки «Воронежа», отправляясь на взрывоопасный «Атлантик»? Нет и еще раз нет. Они рисковали, чтобы обуздать стихию, угрожающую тысячам людей разливом нефти. Да и супертанкер — творение человеческих рук — тоже жалко. Советские моряки рисковали ради святого принципа взаимопомощи на море, записанного испокон веков в судовые уставы всех народов.

В голове, правда, не укладывалось поведение людей Крокенса. Они ведь тоже моряки, и не робкого десятка. Это доказали второй механик, негр-моторист, радист и сам капитан. Почему же пасовали остальные? Неужели в погоне за страховкой они обрадовались пожару, уничтожившему их родной дом?

Низкий берег Голландии был еще не виден, когда впереди показались заводские трубы и красная крыша белой водонапорной башни. В точке встречи лоцманов патрулировало небольшое чистенькое судно с гигантским государственным флагом на гафеле и № 1 на скуле.

— Только для нас! Королева Юлиана выслала для встречи свой лучший лоц-бот, — пошутил Тулаев, приглядываясь к новому старпому, отдающему распоряжения по приемке на борт лоцмана.

Подход к аванпорту Амстердама Эймейдену, шлюзование, безукоризненные действия лоцманов, буксиров и экипажа танкера все это отвлекло мысли Тулаева от прошлого. Но едва судно набрало положенную скорость в Нордзе-канале, он снова вспомнил о Крокенсе.

Что за человек Крокенс? Тулаев с ним и пятидесяти граммов соли не успел съесть. Отсюда неуверенность в оценке собственных поступков, имеющих отношение к судьбе этого полузнакомого человека. Может, не стоит ему звонить? Оставить все как есть: прошлого не вернешь, а будущего у них нет, и не надо… Ведь не спросишь напрямую, как бы он поступил, оказавшись на месте Тулаева?

Что бы сделал капитан Крокенс, увидев малюсенький сигнал бедствия? Неужели прошел бы мимо? К сожалению, у них такие случаи бывали…

Танкер Тулаева уверенно пронес свое крепко сколоченное тело сквозь узкий пролет разводного моста Хомбрюг и, коротко рявкнув тифоном, пошел вправо, оставляя слева по корме знакомый городок Заандам.

Капитан бывал там несколько раз, выработал определенный ритуал: цветы к подножию памятника Петру I на Даймплац, русский сувенир хранительнице Домика Петра Валентине Блом. Среди полустертых надписей, испещривших стены и потолок Домика, он находил автограф Наполеона: «Для истинно великого ничто не является малым» — и возвращался на судно с чувством гордости за основателя российского флота, которому служил сам Тулаев в меру сил и способностей.

Когда закончились встречи и проводы портовых властей, беседы с агентом и грузополучателями, подписание всевозможных документов, Тулаев снял телефонную трубку и набрал номер Крокенса. Не окажись он дома, Иван Карпович скорее обрадовался бы, чем огорчился.

— Хелло, Джон! Вы ли это? Какими ветрами? Я очень, очень рад! — кричал Крокенс, и Тулаеву стало стыдно. — Где вы стоите? Я немедленно выезжаю за вами. Моя жена и дети горят желанием познакомиться с вами.

На судне Крокенс забыл про голландскую сдержанность и дал волю филиппинскому темпераменту, унаследованному от матери. Восторги, комплименты Тулаеву, дружелюбные улыбки так и сыпались из него, как из рога изобилия.

— Помните, Джон, я спрашиваю у мистера Максака, как же мы откроем подплавившийся сейф? Он плюнул на ладони, взял лом и… раз! Все секретные швейцарские замки полетели ко всем чертям!

— А помните, Антон, как мы первый раз шли к «Атлантику»? Невольно думалось: как ахнет! Не успеешь спеть «Легко на сердце от песни веселой»…

Они мчались в машине вдоль безлюдного нагромождения портовой техники по автостраде, а мысли их столкнулись в одной точке Атлантического океана…

Загородный дом Крокенса утопал в цветах. Они привораживали взгляд к палисаднику и к широкому окну нижнего этажа, заставленному цветами в горшочках. Сквозь окно, как в телевизоре, объемно виделась гостиная. Зато окна верхних помещений, в которые заглянуть невозможно, были плотно зашторены.

Тулаев слышал легенду, что со времен кровавого правителя Нидерландов герцога Альбы голландцам под страхом смерти запрещалось задергивать занавески на окнах, чтобы в домах не зрели заговоры против испанского короля. Альба давным-давно сгнил в могиле, а обычай остался. Голландцам нравится держать свои гостиные напоказ.

Мадам Крокенс и сын Альберт усадили гостей за стол. Кругом ни соринки, ни пылинки, в серванте и на книжных полках порядок. Подали легкий коктейль и кофе. На мотороллере примчалась дочь Джудит.

Она извинилась за свой небрежный вид: джинсы и мужская рубашка навыпуск, подпоясанная узким ремешком, — и убежала наверх. Вернулась опять-таки не в платье, а в белых джинсах и ролинге. Вся белая, гибкая, улыбающаяся. Джудит принесла альбом и попросила Ивана Карповича что-нибудь написать на память. Тот подумал и написал: «Дети должны идти дальше отцов. Капитан Тулаев».

— А теперь я повезу вас в ресторан! — весело воскликнул Крокенс. — «Олимпия», «Моби-Дик», «Буканьер» — выбирайте!

Все шло как-то не так. Любезно, но не от души. Тулаева раздражал чрезмерно, театрально веселый Крокенс. В машине он не выдержал и спросил:

— Не могу понять: вы на самом деле счастливый человек, Антон? Или хотите им казаться?

— Джон, истина в вине. Выпьем, и вы поймете. Вам я обязан. Я был разбит, уничтожен катастрофой «Атлантика». Вы вернули меня к жизни, к любимой работе. Фирма высоко оценила героизм ваших моряков, а заодно и мой.

— Хеппи энд! — язвительно воскликнул Тулаев, которого мучительно донимал вопрос: вернул бы Крокенс его, Тулаева, к жизни таким же способом или трусливо провел бы свой супертанкер мимо охваченного огнем «Воронежа»? — Отвезите, пожалуйста, нас на судно.

— Вам не хочется в ресторан, Джон? — спросил Крокенс.

— Нет.

— Хорошо, сэр. По дороге я покажу вам город, нашу картинную галерею…

В музее Крокенс, минуя несколько залов, сразу привел русских гостей к «Автопортрету» Рембрандта. Им повезло. Посетителей было мало, и они оказались одни перед ликом старого, умудренного жизнью художника. Крокенс шепотом сказал:

— Я беседую с ним часами.

Тулаев не мог отвести взор от всепонимающих глаз великого мастера. Они как бы говорили ему: «Не спеши. Не суетись. Верь людям, как веришь самому себе. Человек велик в деле. Никто заранее не знает, на что он способен…»

Иван Карпович догадался, что Крокенс не случайно привел его к своей любимой картине. Нет, с человеком, думающим только о себе, себялюбцем и эгоистом Рембрандт не станет разговаривать часами. Мелкие душонки, приспособленцы, предатели и лжецы не задерживаются в этом зале. Спасибо тебе, великий Рембрандт. Ты снял камень с души капитана Тулаева, и он понял, что за человек этот Антони Бен Крокенс.

 

А. Миланов

МОНОЛОГ СЕЙНЕРА

Я сейнер. Мне волны помяли бока. Я рыбой пропах от киля до клотика. Но все-таки люди меня, старика, Считают незаменимым работником. Удел моих братьев, мой личный удел — Трал за кормой закрепив потуже, Выслеживать стаи упругих сельдей, Зубатку и пикшу из моря выуживать. Казалось бы, что мне до ваших забот, Товарищи люди? Я вас понимаю! И как вы желаете, я круглый год Студеные мили на лаги мотаю. Стучит мое сердце стальное — мотор, Едва лишь к причалу прижмешься щекою, Как снова в рыбацкий уходишь дозор И тянешь капроновый трал за собою. И снова путина, волна за волной. Несется над морем гудок мой осипший. За то, что покоя не знаю давно, Спасибо вам, люди. Большое спасибо!

 

И. Олейников

* * *

Ходит, ходит море в пляске, Удаль в грохоте слышна. Я гляжу, гляжу с опаской — В плен возьмет меня волна: Хлынет зеленью и синью, Смоет начисто покой, И — тогда я не покину Этот праздник колдовской — Превращусь в скалу крутую, Грудь подставлю всем ветрам, Если жизнь начну вторую — Морю          вновь ее отдам! Оглушен океанским рокотом, Ногами врастаю в палубу. Я еще без матросского опыта, Но никто не услышит жалобы, Что на палубе зыбкой работа, Что устал и промок до костей. Это будни суровые флота Учат слушать напевы снастей, Напряженных ветрами, как струны, Басовито гудящих в ночи. След в тумане утонет бурунный, Да охрипший тифон прорычит. Пусть грозна неуемность морская, Ванты рвет и корежит металл, Знаю, ждет меня доля мужская, О которой я с детства мечтал.

 

А. Марков

ЛЕДОКОЛ

Я устал быть ледоколом. Льды… Куда ни глянешь, льды… В беспорядке невеселом Трутся. Треск на все лады! Как хлобыстнет! Как заедет Льдина — ребра затрещат! Изумленные медведи Подгоняют медвежат! Что ж вы думаете, черти, Мне не больно? Я — стальной? Вы попробуйте измерьте… Этот панцирь ледяной С головой меня укутал, Ветер кости пронизал! Глохнет сердце в стуже лютой. Нету силы… Я устал! И зачем моя работа? Заметает снегом путь! — Нет, не так, дружище! Кто-то Успевает проскользнуть! Не горюй! Не зарастает Никакой в пространстве след! Видишь: вон за светом — свет, Кораблей большая стая Подмигнула нам в ответ!

 

Н. Кайнов

МНЕ ИНАЯ ПЕСНЬ СЛЫШНА

Надо мной — чужое небо, Африканская луна. Звезды, словно древний                                ребус, Тишина. Только нет покоя что-то, Словно заблудился я. Чужедальние широты — Неуютные края. Бьет волной залив                   Гвинейский. Мне иная песнь слышна: В африканском лунном                             блеске Плещет невская волна.

 

Е. Богданов

ЧАЙНЫЙ КЛИПЕР

Повесть

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Есть под Архангельском, в устье Северной Двины — при слиянии двух ее рукавов, Маймаксанского и Кузнечевского, — знаменитые Соломбальские острова, именуемые здесь Соломбалой. И предместье Архангельска, поселок, что расположен на одном из островов, носит то же имя.

На Беломорье Соломбалу знают все — от малого до старого. Известна она и заморским гостям, издавна приходившим сюда на парусниках, — норвежцам, англичанам, голландцам, датчанам, французам… Ни один иностранный вымпел Соломбалу миновать не мог: путь Корабельным устьям к городу Архангельску тянулся мимо нее. И в годы, когда Двина мелела, в Соломбале имелся рейд для стоянки кораблей с большой осадкой.

Славится Соломбала мастерами-корабелами. Судостроительная верфь здесь была заложена осенью в 1693 году по указу Петра Первого. В соломбальской люльке пестовался белопарусный младенец — русский военный флот. Когда Россия стала утверждаться на южных и северных морях как полноправная, самостоятельная морская держава, этот «младенец» показал себя грозным и непобедимым мужем.

В 1826 году корабельный мастер А. М. Курочкин построил здесь первый в России семидесятичетырехпушечный линейный корабль «Азов». «Азов» пошел на Черное море и в следующем, 1827 году отличился в Наваринском сражении. На нем плавали знаменитые впоследствии адмиралы П. С. Нахимов, В. А. Корнилов, В. И. Истомин. Будучи храбрыми офицерами российского флота, сражались они под командованием капитана первого ранга Михаила Петровича Лазарева у берегов Греции в Наваринской битве на грозном линкоре соломбальской постройки.

В этом бою «Азов» уничтожил пять вражеских кораблей.

Соломбальскую верфь обслуживали многие заводы и мастерские — якорные, льнопрядильные, канатные, пековаренные, лесопильные, парусные. Ведь во времена деревянного флота парусное дело было необходимо для кораблестроения!

Не только военный флот получил крещение в Соломбале. По Северной Двине, Белому и Баренцеву морям ходило немало коммерческих и рыболовных парусников. Принадлежали они купцам и рыбопромышленникам. Шхуны, шнёки, раньшины, боты бороздили северные широты под русским флагом. Хаживали купеческие корабли и в заграничное плавание, в английские, норвежские, датские и иные гавани. Коммерческие парусники тоже одевались парусами в Соломбале. Купцов и рыбопромышленников обслуживали частные мастерские.

В Соломбале в те времена каждый мог указать дом парусного мастера Зосимы Иринеевича Кропотова. Стоял он не на самом берегу Двины, а в некотором удалении, посреди рощицы из берез и тополей, высаженных прадедами. От реки к дому вел проулок шириной едва ли не в размах рук. По нему, однако, можно было проехать на телеге. К дому вели деревянные мостки в три тесины, уложенные на болотистой луговине со свежей сочной травой. Под мостками спряталась узкая водосточная канава. Она выходила к другой, пошире.

Дом был невелик, а славился он пристройкой, которая была шире и длиннее дома и, в отличие от него, имела не тесовую, а железную, покрашенную суриком кровлю. В пристройке было прорублено десять окон, по пять с каждой стороны, и она сообщалась с жилым домом узкой крытой галереей, по которой, не опасаясь непогоды, ходили налегке летом и зимой.

В доме жили хозяева, в пристройке располагалась мастерская, где шили паруса, обычно называемая парусной. Она принадлежала главе семьи Кропотовых Зосиме.

В прежние благополучные времена дом был многолюден. Кроме Зосимы, тут жили его супруга Аполлинария, зять Иван Пустошный с женой Марией Зосимовной и сыном Егором. Теперь уже Зосиме Иринеевичу стукнуло шестьдесят восемь лет. Жену он похоронил лет десять назад. Спустя год после ее смерти Зосима женился на соломбалке, дочери шкипера, которая была моложе его на двадцать пять лет. Разница в годах была слишком ощутимой. Молодой жене, видимо, пришлось не по душе житье со стареющим Зосимой, и она, поняв свою ошибку, тайком сбежала с рулевым зверобойной шхуны на Мурман и поселилась в Коле. Зосима Иринеевич хотел было отправиться туда, вернуть жену, но, поразмыслив, махнул на все рукой и стал жить один.

А потом погиб на промысле моржа на Новой Земле зять, и остался Зосима с дочерью Марией и внуком Егором, которому нынче зимой пошел семнадцатый год. Дочь вела домашнее хозяйство, а Зосима занимался парусным делом. Поставлено оно было не то чтобы на широкую ногу — работали всего три мастера, но все же заведение Кропотова пользовалось известностью в Архангельске, и многие обращались сюда, если доводилось чинить старые или ставить новые паруса.

Кропотов выполнял заказы рыбопромышленников и купцов, суда которых плавали за границу, а заодно одевал и маломерный архангельский флот. Когда заказов поступало много, он нанимал в помощь постоянно работавшим мастерам швей-соломбалок и платил им поденно.

Старшим мастером в парусной был Акиндин Крюков, пожилой моряк, немало повидавший в жизни. Смолоду он плавал на рыбацких суденках, потом нес пограничную караульную службу в Белом море на фрегате Адмиралтейства, а когда отслужил на военном флоте, то нанялся шкипером на трехмачтовик архангельского судовладельца Антуфьева, что ходил в Норвегию и Швецию коммерческими рейсами.

Однажды на пути в норвежский порт Варде в Баренцевом море парусник попал в сильный шторм. На палубе сорвало с креплений бочки с треской. Одна из них сбила Крюкова с ног. Он удержался на борту только чудом, схватившись за трос. Другой бочкой Акиндину раздробило ниже колена левую ногу…

Пролежав два месяца в Варде в лазарете, Акиндин вышел оттуда без ноги, на деревянной култышке, и с норвежской шхуной, отправлявшейся в Архангельск, вернулся на родину.

Крюков хорошо знал парусное дело и когда предложил Зосиме Кропотову свои услуги, тот охотно взял его к себе в мастерскую.

Среднего роста, широкоплечий и крепкий, не по-северному смуглый, с пышной седоватой шевелюрой и кудрявой бородой, с серебряной серьгой в ухе — «для шику», Акиндин Крюков был по-своему привлекателен и пользовался вниманием одиноких соломбалок, особенно вдовушек. Веселый нравом, большой любитель гульнуть, он в свободное время не задерживался в парусной, где в углу у него имелась койка из парусины наподобие корабельной, а пропадал у своих «сударушек», навещая их по очереди…

Внук Зосимы Егор с малых лет постоянно увивался в парусной возле Крюкова. Мастер любил парня и охотно рассказывал ему о своих морских походах. Старался Акиндин приобщить паренька и к парусному мастерству.

В пристройке всегда было чисто, светло и тихо. Посредине стоял очень широкий и длинный стол-верстак, на котором сшивали материал. Работали больше на сырье заказчиков — хозяева судов привозили свою парусину. Но иногда Зосима закупал ее у купцов и выполнял заказы из своего материала.

2

Начало июля было в Архангельске необычно жарким, с грозами. На левом берегу Двины, где-то под Емецком горели леса, и даже здесь, в Соломбале, душными светлыми ночами припахивало гарью.

После полудня летник притащил кучевые облака. Они медленно плыли в несколько ярусов над Двиной и незаметно превратились в огромную пепельно-сизую тучу. Вскоре молния рассекла потемневшее небо, ударил гром и начался крупный и теплый дождь, перешедший в сплошной ливень.

В парусной мастера Яков и Тимофей побросали работу и стали закрывать оконные створки. Всплеск молнии на миг ослепил Тимофея, и он поспешил стать в простенок, Яков перекрестился и отошел от окна, сказав:

— Боюсь грозы. Рассвирепел Илья-пророк…

Над крышей снова громыхнуло, словно там повернули огромный каменный жернов. Вода за окнами лилась потоками, несла по двору мусор и мелкие щепки.

Акиндин положил поверх серебристого полотнища мерку с делениями и кусочек мела, которыми размечал парусину.

— Худо стало видно, — посмотрев в окно, заметил он. — Вон где туча-то! Весь белый свет застила.

— Гроза в лес не гонит, — отозвался Яков. — Не все робить, можно и отдохнуть под шумок-то. — Он зевнул и повалился в угол, на ворох старой парусины.

В мастерскую заглянул Егор, хозяйский внук. Волосы мокрые — дождь застал его на улице. Успел только сменить штаны да рубаху. Акиндин обернулся, серьга блеснула в ухе острым косячком молодого месяца. Окинул внимательным взглядом крепкую ладную фигуру парня.

— Садись, Егорша. Редко ты к нам стал заглядывать. Видать, крепко захороводила тебя Катюха… Все с ней милуешься?

Егор покраснел, отвел взгляд. Катя — дочь соседа Василия Старостина — нравилась ему, и он частенько проводил с ней белые ночи на берегу. Об этом знали все, хотя Егор и Катя прятались от любопытных взглядов.

— Да не-е… На реке был, лодку с парнями конопатили. Надо бы под парусом на взморье сбегать, порыбачить…

— И то дело. Лето коротко. Успевайте, — сказал Акиндин.

Егор потрогал рукой новенькое, пахнущее льном полотно.

— Кому теперь шьете? — спросил он.

— Шхуну купеческу чекуевскую надобно оснастить, — ответил Акиндин, набивая табаком старую обкуренную трубку.

— Давай и мне какое-нибудь дело, — попросил Егор.

— Да темно ведь, худо видно. Ну да ладно, держи пока… — Акиндин подал парню два льняных веревочных конца. — Узлы помнишь? Вяжи-ка рифовый.

Егор улыбнулся, откинул еще не просохшие светло-русые волосы со лба и ловко заработал длинными гибкими пальцами.

— Эту науку я давно прошел, — сказал он, протягивая мастеру готовый морской узел. — Вот.

Акиндин положил связанные концы на колени, раскурил трубку и только тогда взял их, стал рассматривать.

— Верно, рифовый. — Он потянул за свободный конец, и узел распустился.

Рифовый узел вязался так, чтобы при надобности его можно было быстро развязать.

— Ну а беседочный не забыл? — Мастер снова подал концы Егору.

Егор, хотя и не столь быстро, как рифовый, связал и беседочный узел.

— Я говорю, что эдака наука мне не в диковинку.

Молнии стали сверкать реже, дождик помельчал.

— Уходит гроза, — заметил Акиндин и подошел к окну.

Вдали, над тесовыми крышами соседних домов, небо стало проясняться, зазолотилось, и в мастерской посветлело.

— Ну, за работу! — сказал Акиндин.

Яков поднялся с вороха брезента и, надев на руку гардаман — кожаный накулачник, стал сшивать парус. Тимофей помогал ему.

Егор следил, как Акиндин раскладывает на верстаке скроенные куски полотна. Он уже многому научился у парусных мастеров: сам сшивал полотна двойным швом, проглаживал их гладилками, делал по краям парусов подшивку, по линии рифов нашивал риф-банты, гордень-боуты. Мудреных названий разных частей парусной оснастки, употребляемых морским бродягой Акиндином, было великое множество, и Егор долго путался в них. Но потом все-таки запомнил все эти риф-банты и нок-гордени… В прошлом году зимой он научился «оканчивать» паруса, то есть выполнять последнюю стадию работы над ними. Заделка паруса заключалась в пришивании к нему лик-троса на шкаторинах.

Полотнища парусов были огромны. В летнюю пору в хорошую погоду мастера разворачивали штуки полотна прямо во дворе, на лугу, и вымеряли их и кроили там. А по зимам — на полу в мастерской.

Постигать парусное ремесло Егору повелел дед. И по тому, как ревниво следил Зосима за успехами внука в ученье, нетрудно было догадаться, что он растил себе замену. Внук должен будет принять по наследству парусную и вести дело дальше.

3

В последнее время Зосима Иринеевич стал частенько прихварывать: его донимал застарелый ревматизм, нажитый еще в молодости на промыслах нерпы и тюленя во льдах. Особенно неважно он чувствовал себя перед ненастьем, ложился на печь и грелся, словно старый кот, на кирпичах. Вдобавок ко всему дед стал плохо видеть и вынужден был обратиться к доктору Гринбергу, что жил близ центра города, в Немецкой слободе. Доктор выписал ему очки. Плохое зрение досаждало деду больше, чем ревматизм. У него заведено было по нескольку раз в день заходить в мастерскую с проверкой. Зосима тщательно оберегал репутацию своей парусной, следил, чтобы все было сделано на совесть, придирчиво ощупывая, осматривая каждый грот, фок или марсель, чтобы заказчики были довольны.

Однако Зосима все же бодрился и старался не подавать вида, что стар и немощен. Он по-прежнему ходил быстрым шагом, высоко нес крупную голову с подстриженными в скобку седыми волосами и говорил с мастерами уверенным, твердым голосом.

Парусные мастера были народ серьезный. Яков и Тимофей вели трезвый образ жизни, заботясь о своих семьях, и во всем слушались хозяина. Акиндин отменно знал свое дело. Вот только разве за ним водилась слабинка: любил кутнуть, хотя и не в ущерб работе. Иногда вечерами Акиндин отправлялся «на чашку чаю» к своим «сударушкам» и пил там, разумеется, не только безобидный и приятный напиток, а и то, что покрепче… Но никогда не видели его сильно пьяным. Только однажды с ним приключилось такое, что он добрался до парусной с трудом и вошел в нее через черный ход с огорода.

В мастерской уже никого не было, кроме Егора, заглянувшего сюда по какому-то поручению деда. Акиндин стучал по полу своей деревяшкой и кричал во всю мочь:

— Марсовые на марс, марсель ставить! Отдава-а-ай! Марса-шкоты тянуть!

Он задрал голову кверху, будто глядел на реи, где работали матросы. Бородка торчала кудлатой метелкой, глаза налились кровью. Войдя в раж, крикнул еще громче:

— Гротовые брасы на левую! Слабину выбрать! Поше-е ел брасы-ы-ы!

Он умолк, резво, хотя и не очень уверенно прошелся по мастерской, задевая за стол и табуреты, остановился и… пуще прежнего:

— На бизань фал и шкот! Бизань-шкот тянуть! На кливер и стаксель фалы. Кливера подня-я-ять!

Егор притаился в углу. Его разбирало любопытство. Увидев наконец хозяйского внука, который, наблюдая за мастером, беззвучно хохотал, прижав руки к животу, Акиндин чуть протрезвел и вернулся к действительности:

— У Ксюши наливка хороша была… Смородинная… Ладно… Ложусь в дрейф. Только ты, Егорша, деду ни-ни!..

Он «лег в дрейф» неуклюже завалился на койку.

Час был уже довольно поздний. По мастерской струился тихий серебристый полусвет. Егор закрыл дверь на крюк, чтобы ненароком в парусную не зашел дед и не застал Акиндина врасплох. Подойдя к койке, парень расслабил воротник рубахи Акиндина, погрузившегося сразу в беспробудный хмельной сон, а потом осторожно отстегнул ремни его деревянной ноги, которыми она крепилась на культе. Укрыл Акиндина суконным матросским одеялом и тихонько вышел…

Наутро Акиндин работал с преувеличенным усердием, виновато поглядывая на Егора. Он несколько раз прикладывался к ковшу с квасом, крякал, а потом вдруг ударился в воспоминания.

— Слушай-ко, Егорша. Вот было в Северном море. Мы в Англию ходили, в Ливерпуль… Идем курсом зюйд-зюйд-вест. Ветер ровен, на море спокойно. Все паруса у нас поставлены, ход добрый у шхуны.

И вышел я на палубу проветриться. Гляжу — обгоняет нас судно, парусник поболе нашего. Идет ходко, ну прямо летит! Мачты такие высокие, что кажется: ударит боковой ветер — перевернется корабль, оверкиль сыграет. Идут до пятнадцати узлов. Нас легко обошли. Вижу: стоит у них на юте матрос, хохочет и нам конец показывает: дескать, не взять ли вас на буксир? Чего вы тут воду толкете?..

Ну, наш капитан в азарт вошел, командует: «Отдать все рифы!» Мы — на реи. Отдаем, значит, рифы, чтобы площадь у парусов была больше. Отдали все, запаса боле нету. А парусник уже далеко впереди, пластает волны надвое… Не по силам нам с ним тягаться. И что ж ты думаешь, Егорша? Какой это был корабль?

— Не знаю, — ответил Егор.

— Клипер! Клипера — самые быстроходные парусники. Хозяева моря. Парусов на них — тьма, да и корпус судна устроен по-особому. Длинный и узкий. На нашей шхуне верхний парус марсель. А у клипера над марселем — брамсель. А над брамселем — бомбрамсель… Его на клиперах зовут королевским парусом. Но это еще не все. Над королевским — еще трюмсель, называется небесным парусом, потому как выше королевского звания — бог и только он да небо над королем власть имеют. Вот, брат, какой корабль! Прошел, как рысак чистых кровей. И захотелось мне тогда поплавать на клипере, да у нас на Беломорье их нету. Клипера строят в Америке… Тот, судя по флагу, был английский… Английские клипера за чаем ходят в Китай. Потому их зовут еще чайными клиперами.

— На таком бы и я поплавал, — сказал Егор мечтательно.

— Может, и поплаваешь, если к парусной не присохнешь. У тебя еще все впереди, — сказал Акиндин. — Только знай: на клиперах матросам трудно приходится, работают как черти, потому что парусов много и капитаны любят быстрый ход.

Акиндин замерил кромку полотна и что-то зашептал про себя, шевеля губами. Егор смотрел на мастера, а перед глазами у него стояло диковинное судно, о котором он только что услышал, с парусами в пять ярусов, с тремя высоченными мачтами.

Вошел дед, чуть прихрамывая. Высокий, костистый, седобородый, он склонился над Акиндином:

— Что, Акиндинушко, не потерял вчерась свою серьгу?

— Да не-е, она крепко прицеплена. Не потеряется…

— Голова небось трещит?

«Откуда дед узнал, что Акиндин вечор пришел пьяный? — думал Егор. — Я не проговорился. Якова и Тимофея в парусной не было. Видать, соседи насплетничали. А может, и сам дед углядел в окошко…»

Зосима потрепал Акиндина по плечу и, не сказав больше ни слова, надел очки и принялся рассматривать готовые паруса. Работой он, видимо, остался доволен.

Когда Зосима ушел, Яков спросил Акиндина:

— Значит, ты вечор проштрафился?

— И на старуху бывает проруха…

Яков гладилкой стал приглаживать готовый шов.

— Скажи, Акиндин, откуда у тебя серьга? Неужто ты цыганского роду? — спросил Тимофей.

— Нет брат, в нашем роду цыган не бывало. Из Неноксы я, помор коренной. И ежели уж тебе любопытно, так поведаю по секрету, что серьгу эту серебряную мне одна норвежка подарила… Любовь мы с ней крутили.

— А чего не поженились? — спросил Яков.

— Дак как женишься-то? В разных государствах проживаем, под разными ампираторами: у нас царь-батюшка, у них король. Она в Норвегии, а я в России.

— Привез бы ее сюда, пачпорт исхлопотал бы…

— Хотел было, да она родину бросить не захотела. И я тоже матушку-Россию не могу оставить. Так и живем: я люблю норвежку, она меня, я люблю Россию, а она — Норвегию. Кругом любовь, а счастья нету. Вот, брат, как…

— Она уж, поди, там замуж выскочила.

— Все может быть, — вздохнул Акиндин.

— А соломбалки-то не оборвут у тя серьгу из ревности? — пошутил Тимофей. — Ты ведь и тут любовь крутишь. Возьмут да и отхватят вместе с ухом…

— Ну, оне не ведают, откуда серьга. Я им не проговорюсь, — улыбнулся Акиндин впервые за все утро.

4

Своими рассказами о морских странствиях и необыкновенных кораблях вроде чайных клиперов Акиндин пробудил в душе Егора Пустошного стремление познать непознанное, заронил искру любви к морю.

А оно было недалеко. От мыса Пур-Наволок, на котором выстроился Архангельск с его старинными гостиными дворами и таможней, с пристанями, деревянными домишками обывателей и хоромами купцов, с церквями и Троицким кафедральным собором, до взморья было не больше пятидесяти верст.

Когда в парусной Егора особенно не удерживали, он с дружками-приятелями проводил время на берегу, плавал на лодке на острова, которых в двинском устье было не счесть. Там удили рыбу, разжигали костры, когда было тепло — купались. К архангельским причалам и обратно от них сразу после ледохода и до глубокой осени, до ледостава, шли поморские шнёки, кочи, раньшины, шнявы, купеческие и иноземные шхуны, бриги. Из рыбацких сел — с Зимнего и Летнего берегов — приходили с грузом рыбы и морского зверя парусные морские карбасы и боты. Все эти суда и суденышки Егор до поры до времени принимал как само собой разумеющееся: идут себе и идут, каждое со своей командой, со своим грузом. Освободят трюмы у пристаней, погрузится и опять уплывают к дальним берегам. Корабли на двинском фарватере были для соломбальских парней столь же привычны, как, скажем, возы с кладью на большой дороге или чайки над пенной волной.

Но, повзрослев, Егор начал к ним присматриваться. Он научился отличать шнёку от бота и карбаса, бриг от шхуны — по длине и парусам. Он уже знал, что паруса бывают прямыми и косыми — все эти фоки, гроты, марсели, брамсели, крюйсели, кливера, стаксели; что впереди на корабле стоит фок-мачта, за ней — грот- и бизань-мачты. На четырехмачтовиках, приходивших из дальних портов, две средние мачты называются грот-мачтами — передней и задней. Работа в парусной и беседы с Акиндином помогли Егору усвоить все это и знать назубок. Он сшил своими руками не один парус и мог работать вполне самостоятельно.

Однако теперь этого ему уже казалось мало. Чайный клипер все был у него перед глазами. Стройный, белопарусный, он летел по океану как на крыльях, чуть кренясь при свежем ветре, и резал морские волны острым форштевнем.

В мастерской стало скучно: всё одно и то же, все горбились над полотнами, терпеливо выкраивая, сшивая и оканчивая их. Работа была кропотливой, утомительной.

Егора звал морской простор. Как ему хотелось поплавать на корабле, узнать вкус соленой воды, ощутить грудью упругие ветры всех направлений и широт, с быстротой бывалого моряка взлететь по вантам на реи и, повинуясь команде, брать или отдавать рифы.

Но как скажешь об этом Зосиме Иринеевичу, который уже видит Егора будущим владельцем маленькой парусной, продолжателем семейного ремесла? Дед с каждым годом все стареет и собирается уйти на покой, передав дело в надежные руки своего наследника.

А как сказать об этом матери, которая души не чает в сыне, привыкла видеть его каждый день и каждый час возле себя! Она все еще считает Егора маленьким и слабым, нуждающимся в материнских наставлениях: «Егорушко, не ходи купаться, не дай бог, утонешь! Вода в Двине шальная, быстрая, кругом вьюны… Егорушко, не промочи ноги, Егорушко, не пей воды из реки, а пей дома квас или клюквенную водицу… Егорушко, не водись с озорниками, соломбальскими да архангельскими ухорезами… Не дай бог, излупят, рубаху новую порвут!», хотя теперь Егор мог в ребячьей потасовке постоять за себя и проучить кого следовало своими кулачищами.

Да, тесно и скучно было в избяных стенах, и даже парусная не манила его, как прежде. Егора тянуло на пристань, где ключом кипела портовая суматошная жизнь: разгружались парусники, гремели по тесовым настилам телеги, остро пахло соленой треской. Бородатые грузчики — дрягили — катили по сходням пузатые бочки, таскали на своих крепких спинах тюки и ящики с разными товарами. Иноземные матросы с пестрыми шейными платками, со шкиперскими бородками, дымя носогрейками, насмешливо поглядывали на всю эту суету. Звучали на судах команды, звякали судовые колокола, гремели якорные цепи. Извозчики кричали на лошадей, понукая их, грузчики ругались грубо, по-мужицки…

Волны бились о причалы, посвистывал ветер с устья, солнце выбиралось из-за облаков — и жарко вспыхивали купола собора, а потом солнце пряталось.

Это — жизнь! Не то что в парусной, где мастера, как в церкви, боятся сказать лишнее слово: дед не любит праздной болтовни.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

После ильина дня, когда паруса для шхуны купца Чекуева были готовы, дед Зосима подъехал к крыльцу мастерской на телеге.

— Егор, помоги вынести паруса, — сказал он внуку.

Егор и Яков принесли и старательно уложили в телегу перевязанные веревками кипы.

День был ясный и прохладный. После первых ильинских гроз небо радовало глаз спокойной синевой. По нему неторопливо плыли белые рыхлые облака. Дед посмотрел на небо.

— Сегодня дождя не будет. Не зря сказано: «До ильи поп дождя не умолит, а посля ильи баба фартуком нагонит». Всю неделю лило, как из ушата… Ну поехали, Егор. Садись в передок, бери вожжи.

Дед, покряхтывая, тоже взобрался на воз, свесил ноги в пропитанных дегтем бахилах.

— Давай правь к Соборной пристани, — распорядился он.

По кривым соломбальским улочкам выехали к деревянному мосту через Кузнечиху, переправились на другой берег и вскоре втянулись на людный и оживленный Троицкий проспект. По сторонам его выстроились в ряд купеческие особняки и деревянные дома с бакалейными, мануфактурными, москательными лавками, трактирами и чайными. На булыжной мостовой телегу трясло, копыта лошади высекали подковами искры.

С Троицкого повернули направо и по широкому тесовому настилу спустились к пристани.

Шхуна купца Чекуева из Онеги стояла на якоре поодаль от причала.

Перед въездом на причал телега остановилась на обочине мостовой, и дед пошел разузнать, нет ли тут свободного карбаса или лодки, чтобы отвезти паруса на корабль.

Егор с любопытством следил за суетой на пристани. Дрягили в холщовых затасканных рубахах и домотканых штанах, в порыжелых стоптанных сапогах и опорках носили с подъехавших подвод тюки и ящики на двухмачтовый парусник Соловецкого монастыря. Рядом с этим парусником стоял другой, поменьше. К нему вереницей тянулись на посадку паломники — богомольцы, направлявшиеся на Соловки. На палубе стоял монах в подряснике, с обнаженной плешивой головой, и что-то говорил богомольцам, тыча длинной рукой на открытый люк. С котомками за плечами, с узелками, дорожными плетеными корзинами, усталые, с бледными, но оживленными лицами, богомольные пассажиры, суетясь, втягивались в люк.

Дальше, у конца причала, стояла трехмачтовая шхуна. На нее артель дрягилей грузила мешки с зерном.

Подошел дед.

— Нашел карбасок, — сказал он.

Зосима Иринеевич взял лошадь под уздцы и повел ее к левой боковой стенке пристани, где его поджидал речной карбас. Хозяин посудины, кегостровец, рыжий мужик в поддевке и высоких сапогах-вытяжках помог им спустить в карбас паруса и сел на весла. Дед тоже сошел в карбас и, сев на корме, сказал Егору:

— Вон там, на берегу, видишь коновязь? Разнуздай коня, дай ему сена и жди меня. От лошади не отходи.

Егору очень хотелось тоже побывать на шхуне, однако оставить подводу было не на кого, и он послушно кивнул. Привязав лошадь к коновязи, Егор дал ей сена.

— Эй, молодец! — окликнул его рослый мужик в парусиновой куртке и сапогах-броднях, подвязанных у колен ремешками. — Кого ждешь?

— Деда, — ответил Егор. — На шхуну уплыл. Скоро вернется.

— Твой конь?

— Наш.

— Перевези-ко мне кладь вон от того амбара на пристань. Видишь бот у правой стенки?

— Бот-то вижу, — сказал Егор. — Да дед велел мне ждать тут.

— Чего стоять зря? Я ведь заплачу, не даром.

Егор поколебался, еще раз глянул в карие улыбчивые глаза моложавого мужика и стал отвязывать повод.

— Ладно. Услужу тебе. Уж так и быть…

Поехали к амбару, что стоял на угоре, близ берега.

— Ты что, хозяин того бота? — спросил Егор.

— Нет. Я кормщик. Хозяин в трактире чаи гоняет. А ты чей будешь?

— Пустошный. Дед у меня в Соломбале парусную держит. А отец с Новой Земли с промыслу не вернулся…

— Не вернулся, значит, — помолчав, сказал кормщик с бота. — Жаль… А деда как звать-величать?

— Зосима Иринеевич Кропотов.

— А-а, слыхал. Добрые паруса шьет… А ты в море не хошь? Нам палубный матрос надобен…

— Я бы хотел, да дед не отпустит, — признался Егор.

— Тоже паруса шьешь?

— Приходится.

— Жаль… Вижу — парень ты крепкий, рослый. Нам бы такой сгодился в команде.

— А вы откуль?

— Мезенские. Купцу товар возим.

— В Мезень плавать нет антиресу. Вот в Норвегию али в Англию — другое дело. Я бы подумал, может, и согласился бы.

— Ишь ты… Вон куды тебя потянуло! Да мы туды не ходим. Не с руки. Вон трехмачтовик грузится. Этот пойдет в Норвегу. — Кормщик указал на судно, где грузили мешки с зерном. — Хлеб повезет. А оттуда — треску…

— Неужто самим не наловить трески-то?

— Так выгодней купцам.

Егор перевез словоохотливому кормщику его кладь от складов на берегу до бота. Пришлось обернуться дважды. Но товар принимали на боте быстро, и времени на это потребовалось немного. Егор, получив за работу полтинник серебром, вернулся к коновязи. На том месте, где стояла его подвода, уже была привязана другая лошадь. Она доедала сено, которое Егор по забывчивости оставил на земле. Привязав своего каурого рядом, Егор собрал с телеги остатки сена и дал ему. Сено было мелкое, трухлявое. Конь, порывшись в нем мордой, стал есть неохотно и как будто даже брезгливо.

Пока дед не вернулся, Егор решил любопытства ради сходить к трехмачтовику, благо он стоял неподалеку. Оглядываясь на подводу, он пошел скорым шагом на причал.

Погрузку на парусник закончили. Дрягили покидали судно, позванивая в карманах мелочью, полученной за работу, и переговариваясь. У сходней стоял долговязый усатый матрос в брезентовой робе и крепких башмаках. Он хлопнул ладонью по спине последнего грузчика, замыкавшего артель, и весело спросил:

— Куды теперь? В трактир?

— А куды ж еще? — вопросом ответил грузчик и расхохотался. Лицо у него было коричневое, обветренное, волосы спутанные, неопределенного цвета.

— Ты чего, парень, глаза пялишь? — спросил матрос Егора, который с любопытством разглядывал парусник, на борту которого было написано: «Тамица».

— Да так… Скажи, дядя, вам зуек не надобен ли?

— Зуек? Надо хозяина спросить. А ты что, зуйком хошь плавать? По виду и в матросы годишься. Который год тебе?

— Полных шестнадцать… с половиной.

— Полных с половиной! Мудрено, батюшко, сказал. Тебе с твоей ухваткой можно и в матросы. Погоди хозяина, ежели хошь. Он должен скоро прийти.

— Куда пойдете-то, в Норвегию?

— Куда руль поворотим, туда и поплывем.

Егор вздохнул и озабоченно оглянулся. Лошадь у коновязи стояла спокойно. Деда не было видно. Но ждать хозяина парусника некогда. Зосима Иринеевич вот-вот вернется, и тогда Егору не миновать нахлобучки за то, что оставил лошадь без догляда. Он спросил матроса:

— Когда якорь поднимете? Может, я успею прийти, поговорить с хозяином? Теперь не могу ждать — вон лошадь у меня…

— Ну, раз лошадь, так как хошь… Отчалим завтра поутру. Смотри не проспи, — матрос словно обронил сверху, с борта, сдержанную улыбку, отвернулся и ушел.

Егор — бегом к коновязи.

Дед уже ждал, сидя на камне за телегой. Егор издали его и не приметил.

— Ты где был? — строго спросил дед.

— Сбегал парусник поглядеть. В Норвегию идет…

— А я сдал паруса. Купчишко Чекуев прижимист, торговался при расчете. Но уступил-таки, — ворчливо заметил дед, отвязывая каурого. Егор подал деду полтинник.

— Возьми, дедушко.

— Чего это? Откуда деньга?

— Заробил, пока ты на шхуну ездил.

Егор рассказал, как он заработал деньги.

— Молодец. Экая у тебя хозяйская ухватка! — похвалил дед. — Ну, раз ты полтинник заробил, так мы уж попьем чайку в трактире.

В трактире дед заказал чаю, кренделей, пряников. Себе еще стопку водки.

— Тебе нельзя, мал еще, — сказал он Егору.

— Да я и не прошу. Куда мне вино! — рассмеялся Егор.

После выпитой стопки дед подобрел, угощал Егора пряниками, кренделями, подливал ему из пузатого чайника чай.

— Пей, внучек, на здоровье!

Егор воспользовался благодушием Зосимы:

— Дедушко! Отпустил бы ты меня поплавать. Уж так в море хочется!

Дед поперхнулся чаем, поставил блюдечко, заморгал белесыми ресницами.

— Чего, чего? В море? А ты подумал, какой из тебя моряк? Что ты умеешь делать на корабле?

— Могу с парусами работать.

— Э, милай! Тебя ветром с рея сдунет, как пушинку! Ты сухопутный житель. Ни разу в море-то не бывал. Может, оно тя не примет. Знаешь, как в шторм нутро выворачивает? Желудок на плечо виснет! Он в море захотел… А мое согласие спросил?

— Вот и спрашиваю. Ведь каждый моряк когда-то первый раз на палубу ступает. А я на ёле с парнями к Разбойнику ходил. Как раз штормило — и ничего. Не мутило даже.

— Он к Разбойнику ходил! Ну и что? Нет, в море тебе не бывать. Я того не желаю. Быть тебе в парусной, принимать от меня дело. Меня скоро господь к себе призовет… На кого мастерскую оставлю? Отец твой тоже упрям был, царствие ему небесное… — Дед перекрестился. — Тоже говорил ему: сиди в парусной, умножай дело, укрепляй его. Так нет — ушел на Новую Землю. И не воротился… А я уж теперь не долговечен… Вот-вот в домовину…

— Ну, это вы понапрасну, дедушко, так баите. Я поплаваю — и ворочусь. Вот те крест, ворочусь! Схожу в Норвегию и домой. Мне бы только повидать иные страны да жизнь поглядеть… Парусная от меня не уйдет.

Дед отставил недопитую чашку, опустил большую седую голову с апостольской белой бородой и сцепил в замок руки на столе.

— Не уходи из дома, Христом-богом прошу. Будь наследником деда.

— Да ворочусь я…

— А кто знает? Может, и не воротишься. В море-то опасно, на каждом шагу погибель!

— Понапрасну вы, дедушко, меня запугиваете, я ведь уже не маленькой.

— Вырос большой, а ума ни на грош. Поедем-ко домой, — сказал решительно дед и, расплатившись с половым, вышел из трактира.

Всю дорогу до дома дед молчал, неодобрительно косясь на внука.

2

Вернувшись с пристани, дед, не распрягая лошади, поставил ее на дворе, напоил и дал овса.

Мать позвала обедать.

Зосима Иринеевич за столом почти всегда был словоохотлив, делился новостями, которые ему довелось услышать, снисходительно похваливал дочь за умение готовить пищу, а иной раз и поругивал ее полушутя за пересолы или недосолы.

На этот раз он хмурился и помалкивал, неодобрительно посматривая на внука. От этих косых взглядов Егору было неловко, и он, потупясь, с преувеличенным старанием действовал деревянной ложкой, избегая глядеть деду в глаза.

Причиной плохого настроения деда был, конечно, давешний разговор в трактире. «Как знать, — думал Зосима Иринеевич, — что на уме у парня? Подрос, окреп, почувствовал себя настоящим мужиком, душа требует живого, рискового дела… А вдруг убежит из дому и наймется на какую-нибудь посудину?»

Отобедав, дед вышел из-за стола, перекрестился и, вместо того чтобы прилечь, как обычно, на кровать и вздремнуть, вышел на улицу, отвязал коня и укатил куда-то на телеге, не сказав никому ни слова.

Мать Егора, Марья Зосимовна, не могла не заметить тучки, набежавшей на отцовский лоб, но не посмела спросить о причине плохого настроения. Она поставила перед Егором глиняную кружку с молоком и сказала:

— Что дед, что внук — одна стать. Надулись севодни оба, как мыши на крупу. Уж не огорчил ли ты деда, Егорушко?

— Может, ему нездоровится, от того и потемист, — уклончиво ответил сын.

Мать тихонько вздохнула, сняла с себя пестрядинный клетчатый фартук, упрятала рассыпавшиеся русые волосы под легонький ситцевый платочек. Она была еще довольно приглядна, стареть не торопилась. Синеглазая, с ямочками на щеках, она неторопливо и с достоинством ходила по избе, делая привычные хозяйственные дела.

— Стареет батюшко, да что поделать? Годы текут, как вешня вода…

Егор молчал, молчал да и вымолвил:

— Даве у пристани корабли видел. Большие красавцы, многопарусные. Идут в разные края. А один дак прямо в Норвегию… Купеческой трехмачтовик. Попроситься бы в команду, поплавать…

— Тебе плавать рано, Егорушко! — сразу насторожилась мать, и в голосе ее можно было уловить досаду. — Ты еще мал да слабенек. И неопытен тоже…

— Не так уж и мал. И вовсе не слабенек. Двухпудовые мешки носил!.. — обиделся Егор. — В мои-то годы…

Мать перебила:

— В твои-то годы надобно дома сидеть, паруса шить, деду угождать. О море нечего и думать.

— Уж и подумать нельзя?

— Нельзя. Отец-от ушел да и не воротился? Ты эти свои задумки из головы выбрось!

— Нету задумок, — поспешил Егор успокоить мать.

— Ну, раз нету, дак и ладно.

Мать, конечно, в море его не отпустит. И надеяться нечего. А о деде и говорить не приходится… Егор неторопливо вылез из-за стола:

— Я в парусную.

— Иди-ко потрудись. Из дому не отлучайся! Дед осерчает.

— Ладно.

В парусной Егор посидел на табурете, поглядел в окошко, потом стал помогать Акиндину, разворачивающему на столе новую штуку полотна. Яков и Тимофей, пока им работы по шитью не было, пилили во дворе дрова на зиму.

— Акиндин, много ли тебе лет было, когда ты в море ушел? — спросил Егор.

— Двенадцать.

— И где ты плавал попервости?

— Сперва в зуйки пошел на Мурман. Два года у котлов коптился, кашеварил, тюки отвивал…

— А в матросы скольки лет берут? — допытывался парень.

Акиндин поглядел на него подозрительно, потом рассмеялся и подмигнул:

— Море тебя зовет? Дедову волю переступить затеял?

— Да нет, что ты…

— В матросы берут лет семнадцати, ежели, конечно, парень рослый да крепкий, да не обижен умом и сноровкой.

Егор подумал: «Мне уж семнадцатый год. Сила, слава богу, есть, да и сноровка тоже…»

— Все-таки заболел ты морем, — уверенно сказал Акиндин. — Скажи по правде, уйти затеял?

Егор ответил уклончиво:

— Не пущают ни дед, ни мать. Оба против…

— У меня тоже родители были против, да я ушел. Нет, я тебе советов давать не берусь, с дедом ссориться мне не с руки. Однако понимаю: в парусной тебе скучно, хочется испытать силенку в другом деле. Замечу только, что море любит смелых и послушных. И тех, кто за себя может постоять и за товарища. Постоишь за товарища и он тебя выручит, когда трудный час придет. Вот у нас на «Виктории» было…

Акиндин опять ударился в воспоминания. Егор слушал мастера, а в голове у него созревал свой план…

* * *

Дружба с Катей Старостиной у Егора началась еще в раннем детстве, когда оба учились в четырехклассном училище, а теперь она перешла в более глубокое чувство — любовь.

Катя была стройна, тонка, сероглаза. Старательно заплетенная коса с ленточкой сбегала по плечу на грудь, обтянутую ситцевой кофтой. На ногах — полусапожки с пуговками-застежками.

Отец у нее работал в порту лоцманом, проводил морские корабли двинским устьем, мать занималась домашним хозяйством, и Катя не испытывала никакой нужды, росла в тепле и довольстве, словно комнатный цветок, за которым заботливо и внимательно ухаживают. Так растят в старинных соломбальских семьях девиц, готовя из них достойных невест для не менее достойных женихов.

Катины родители знали о дружбе дочери с Егором Пустошным и ничего против этого не имели, убедившись, что Егор собой пригож, неглуп, и в скором времени, видимо, станет владельцем дедовской парусной. Чем не жених?

Парень и девушка выросли на Двине и любили ее просторы спокойной сокровенной любовью, о которой мало говорят, но которая отличается завидным постоянством.

Встречались обычно на берегу, за причалом, подальше от людских глаз, где отлогий лужок был гладок, порос свежей помятой травой. Любили посидеть на старой, опрокинутой вверх днищем лодке-плоскодонке. Больше молчали, чем говорили, и любовались рекой и двинскими зорями. Было тут чем любоваться во всякое время года. Зори поражали тишиной и необыкновенным богатством красок. На чистом небе закат бывал спокоен и золотист. В обычные дни от солнца, прячущегося за окоем, нижние кромки облаков словно бы плавились и пылали над водой жарко и прозрачно. В хмурые, пасмурные вечера солнце на мгновение показывалось в разрывах туч и ослепляло внезапными короткими вспышками.

А в пору белых ночей оно закатывалось совсем ненадолго, и Егор и Катя ловили момент, когда вечерняя заря переливалась в утреннюю. Но запечатлеть это в памяти было трудно, потому что все происходило плавно, почти неприметно для глаза.

Но зимам морозные зори отбрасывали пунцовые блики на заснеженный лед, и теплые цветы на снегу боролись с холодными синеватыми, как борются меж собой свет и тени.

В тот вечер заря была чистой, спокойной. По реке тихо скользили одинокие парусники и гребные лодки, и чайки нарушали спокойствие своим киликаньем. Они то садились на волну, то поднимались, и капли воды, словно крупная, тяжелая роса, осыпались с крыльев.

Нелегко Егору разлучаться с Катей, по расставание было неизбежным. Он сказал ей, что собрался уйти в море, несмотря на дедовский и материнский запрет. Это для Кати было неожиданным, и она очень огорчилась: никогда Егор не поминал море, и вдруг — на́ тебе, уходит…

— Можно ли родительскую волю переступать, Егорушко? — сдержанно спросила Катя, воспитанная в духе беспрекословного подчинения отцу с матерью. — Старые люди говорят, что, когда дети не послушают родителей, им счастья не будет… Я за тебя боюсь: опасно в море. Сколько о том мне батюшко рассказывал… Конечно, обо мне ты можешь и не думать, я тебе не мать, не женка… А все же и мне будет тоскливо, ежели ты в море-то уйдешь.

— Я ведь ненадолго, Катя. Напрасно ты говоришь, что о тебе я могу и не думать… Ведь я тебя люблю. У меня сердце болит теперь, когда собрался уходить… Но поверь: к осени, к ледоставу, я ворочусь, и опять мы будем вместе. Только ты жди! С Гришкой Нетесовым не водись.

Гришка Нетесов, их сверстник, сын судового плотника, увивался за Катей, но она, храня верность Егору, избегала с ним встреч.

— Гришуха мне не по душе… — сказала Катя и тихонько вздохнула. — Ежели к осени вернешься, то ладно, буду ждать. Подруги моряков верны слову.

— То-то и оно, что не всегда верны, — сказал Егор со скрытой тревогой, будучи наслышан о разных соломбальских семейных историях. — Ну, да я на тебя надеюсь, нам на роду написано жить вместе.

Катя в ответ ничего не сказала и только глянула на Егора повнимательнее, словно хотела еще тверже убедиться в искренности его признания.

Она все же попыталась удержать Егора от необдуманного, как ей казалось, шага:

— Живется тебе не худо, Егор. Ты один у деда и матери. Скажи, чего ради в море тянешься? Не из-за денег же…

— О деньгах я не думаю. А рассудил так: пока еще дедушко жив и парусную мне не передал, я считаю себя маленько свободным и могу испытать себя морем. Что я за мужик, если дале Двинских островов и не бывал? Надо поглядеть, как в других странах живут. Поучиться кое-чему. А когда я приму парусную от деда, то крепко на якорь сяду, никуда мне будет не вырваться. Так всю жизнь и буду паруса шить, а кто-то их будет ставить… Катюша, будь любезна, передай нашим вот эту записочку, когда я уплыву. — Он подал ей аккуратно свернутую бумажку. В ней было написано:

«Дорогой и родимой дедушко и ты, родима маменька! Не серчайте на меня за то, что я вашей воли ослушался и ушел в плаванье. Не убивайтесь шибко и не расстраивайтесь, о том молю вас слезно. Я уж не маленький, и мне надоть испытать себя в трудном деле.
Егор».

К осени вернусь.

В ноги вам кланяюсь и желаю доброго здоровья.

Катя обещала выполнить его просьбу. Прощаясь, Егор крепко обнял ее, поцеловал и проводил домой.

Рано утром, когда еще все спали и солнце только что выглянуло, он на цыпочках вышел из избы и, прихватив приготовленный заранее узелок с хлебом и сменой белья, ушел на пристань.

3

Еще пустынные городские улицы щедро залиты утренним солнцем. После дождя все посвежело, стало ярче и чище: сочная зелень берез и тополей, трава по обочинам мостовых, крашенные суриком железные кровли, тесовые крыши, купола церквей…

Егор быстро шел к пристани. Он еще издали приметил, что трехмачтовая шхуна «Тамица» стоит на прежнем месте: может быть, недогрузилась. У причалов и на реке поодаль виднелись и другие большие и малые суда, но Егора они не очень интересовали, он думал только о «Тамице», спешил к ней, как к своей судьбе. «Есть ли на борту хозяин? Удастся ли с ним поговорить?» — нетерпеливо размышлял Егор.

Он подошел к стоянке, потоптался у трапа и, никого но увидев на палубе, позвал:

— Эй, кто тут есть?

На борту появилась громоздкая фигура вахтенного с заспанным лицом, в брезентовом плате с откинутым наголовником.

— Чего кричишь спозаранок? — спросил он недовольно.

— Мне бы хозяина…

— На что?

— Поговорить надо. Не возьмет ли купец меня в команду?

Вахтенный повнимательней присмотрелся к парню, стоявшему на причале с узелком в руке, и ответил доброе:

— Будить хозяина рано. Погоди пока…

Он скрылся за рубкой. От нечего делать Егор стал прогуливаться по пристани. Походил-походил — надоело. Сел на тумбу, положив узелок на колени.

Скоро ли выспится купец? Долго ли ждать?

Тумба была влажной и холодной, сидеть на ней неприятно. Он опять стал ходить по пристани. Обеспокоенно поглядывал на берег: не прикатил бы сюда дед на своем кауром… Егор даже прислушался, не гремит ли по мостовой телега. Но было по-прежнему тихо. Он опять подошел к кораблю.

На шхуне скрипнула дверь, и послышались шаги. Кто-то, видимо камбузник, выплеснул за борт из ведра помои. Налетели чайки, покружились возле борта и скрылись.

Наконец снова вышел вахтенный и позвал:

— Эй, парень, давай сюда!

Егор поднялся на палубу, и вахтенный провел его к хозяину. Тот только что умылся и, стоя посреди каюты, расчесывал костяным гребешком волосы. Положил гребешок на полочку, надел шерстяную куртку и сел на рундук. Лицо у него было доброе, мужицкое, с крупным носом и спокойными серыми глазами.

— Ну, что скажешь, парень?

— Плавать, хочу. Примите в команду.

— А в море-то бывал?

— Еще не бывал. Но знаю паруса, мог бы матросом служить…

— Откудова у тя парусно знанье?

— Дед мастерскую держит.

— Как его зовут?

— Зосима Иринеевич… Кропотов.

— А-а, — протянул купец. — Кропотов? Так бы сразу и сказал. Тебя ведь Егором кличут? Ну вот что, Егор, взять тебя на шхуну я не могу. И весь разговор.

— Отчего не можете? Какая причина?

— Дед вечор у меня был. Объявил тебе полный запрет. Иди-ко домой…

Егор вспыхнул:

— Я уж не маленек! Сам волен свою судьбу решать.

Купец улыбнулся снисходительно:

— И не маленек, да не волен. Надо слушаться деда. Он большую жизнь прожил. Не обижайся, парень, но взять тебя не могу. — Хозяин развел руками, посмотрел на Егора сочувственно и поднялся с рундука.

Егор пытался его упросить, но понапрасну. Ему ничего не оставалось, как расстаться со шхуной.

«Когда же дед успел предупредить хозяина «Тамицы»? — думал Егор, сойдя на пристань. — Ну, хитрован! Он, видно, после обеда сюда поехал… Ну, дед, ну, дед! Откудова такая прыть?» Егору было и смешно и больно: море от него ускользало.

А если попроситься на другое судно? Егор вспомнил о кормщике, которому вчера перевозил кладь, и пошел искать бот. Он стоял не на прежнем месте, а правее. На палубе никого не было. По сходням, которые, видимо, не убирали на ночь, Егор взошел на палубу и, никого не увидев, нарочито громко кашлянул, чтоб услышали. Дверь люка в носу открылась, и на палубу поднялся вчерашний знакомый кормщик.

— А, это ты, парень? Здорово!

Кормщик подошел к борту, справил малую нужду и обернулся.

— Вчера ты говорил, что матрос вам надобен. Возьми меня, — попросил Егор.

— Дак ведь мы за кордон не ходим. В губе барахтаемся…

— Начинать с малого — тоже не худо. Поплаваю с вами, а там поглядим.

Кормщик сказал, отводя взгляд в сторону:

— Понравился ты мне, парень… шибко понравился. Да вот дед твой, Зосима, ни в коем разе не велел брать тебя в команду.

— Он что, все парусники обошел? Всех хозяев и кормщиков уговорил? — в великой досаде выкрикнул Егор, поглядев на кормщика с бота так, будто тот был во всем виноват.

— Не вешай носа, парень. Еще наплаваешься.

— Да возьми ты, возьми-и! Я сам буду ответ держать перед дедом, — принялся упрашивать Егор.

— Я ему слово дал, — признался кормщик. — А слово мое твердое. Не обижайся…

Егор покинул бот.

Очутившись опять на пристани, он пришел немножко в себя от великой досады и растерянности и осмотрелся. Соловецкие парусники, что грузились вчера, ушли. У стенки стояли две обшарпанные рыбацкие шхуны, насквозь пропахшие треской и селедкой, да однопарусная шнёка. С досады Егор сунулся на эти суденышки, но везде получил один ответ:

— Дед не велел. А мы его уважаем, и слово дедово переступить не можем. Плавай, парень, по своей Соломбалке. Там тихо, не укачает…

Что делать? Куда податься? А что, если сходить на Смоляную пристань? Уж там-то дед, наверное, не был…

Егор отправился вверх по реке берегом, к Смольному буяну.

Он в расстроенных чувствах быстро шел вдоль берега, уже мало надеясь на то, что ему повезет, и досадуя на моряков, которые его не поняли и не взяли плавать. Конечно же, виноват во всем дед. «Ну-ка, обошел все парусники и закрыл мне дорогу в море… Но разве этим меня удержишь? Что я буду за мужик, если своего не добьюсь?»

Такие мысли всполошно метались в голове паренька, и он все прибавлял ходу, стремясь к задуманной цели.

Город просыпался. На звоннице Рождественской церкви сонный звонарь бухнул в колокол. Баба в пестром сарафане и рыжих бахилах спускалась к реке с корзиной на плече полоскать белье.

Вот и буян — речная пристань. Сюда, как слышал Егор, парусники приходили грузиться древесной смолой. Ее приплавляли в Архангельск на больших плотах из вельских боров сначала по Ваге, а затем по Двине.

На невысоком угоре — крытые сараи. Ближе к берегу уложены рядами под открытым небом бочки со смолой. Весь берег заполнен ими. О сваи пристани, о борта двух пузатых морских карбасов с голыми мачтами бились мелкие волны. Под берегом, на отмели, — лодки горожан.

Больших парусников у причалов не было видно, и Егор совсем было упал духом, но тут же повеселел, когда поглядел на реку: напротив пристани, на порядочном отдалении, на глубине стоял на якоре барк.

От него к берегу направлялся шестивесельный вельбот с двумя матросами. Один греб, другой сидел у руля. Вельбот плыл медленно, потому что работал веслами только один человек.

От города к пристани спускались, размахивая руками и громко переговариваясь не по-русски, шестеро моряков. Впереди шел высокий мужчина в плаще и широкополой шляпе, с трубкой в зубах. Он на ходу вынимал трубку изо рта, сплевывал в сторону и опять совал ее в рот. За ним — матросы в форменках и крепких башмаках.

«Иноземцы, — подумал Егор. — А что, ежели попроситься к ним на корабль? Уж с ними-то наверняка дед не встречался».

Матросы столпились на пристани в нетерпеливом ожидании. Высокий в плаще выбил о каблук пепел из трубки и упрятал ее в карман. Неожиданно все принялись хохотать…

Егор подошел к ним, снял шапку. Высокий, тот, что носил плащ и шляпу, спросил:

— Что хочет сказать рашен юнга?

Егор посмотрел на иноземца. Лицо у него было чуть опухшее, измятое, голос хриплый, точно с похмелья. Оно и было так — с похмелья. Всю ночь матросы провели в увеселительном заведении, отводя душу перед отплытием домой.

— Хочу спросить, не возьмете ли меня к вам на корабль матросом?

Иноземцы переглянулись. Высокий переспросил:

— К нам? Матроз?

— Да, да, — закивал Егор.

— Юнга море хотеть?

— Хочу плавать. Вы — англичане? В Англию бы с вами пошел…

— Твой хотеть Инглэнд? — спросил опять моряк в плаще. — Юнга знай паруса? Работай паруса мог?

— Я знаю парусное дело, — сказал Егор.

Англичане, сбившись в круг, стали советоваться, поглядывая на Егора. Он слышал отрывистые фразы и часто повторяемое «кэптэн, кэптэн». Наконец высокий моряк сказал:

— Вэри вэлл.

Один из матросов подошел к Егору и вдруг облапил его своими дюжими ручищами со спины, пытаясь повалить на причал. Матросы захохотали. Егор устоял на ногах, вывернулся и сунул моряку кулаком в живот. Англичанин скорчился и притворно заохал, прижав руки к животу. Остальные опять принялись хохотать, посматривая на Егора уже одобрительно. Матрос выпрямился и похлопал его по плечу. Это было совсем непонятно Егору: «То дерется, то по плечу хлопает, как своего приятеля». Высокий сказал:

— Это испытай твой сила.

«Ага, испытывают, крепок ли я, есть ли силенка», — догадался Егор.

— Вэри вэлл! — повторил высокий. — Будем барк ехай вельбот.

Как ни хотелось Егору уйти в море, сердце у него все же екнуло. Он был и рад тому, что наконец-то удалось осуществить задуманное, и к этой радости примешивалась тоска: ведь теперь ему придется расставаться с Архангельском, с Соломбалой, с родными и уйти неизвестно куда не с русскими моряками, а с иноземцами, не зная ни языка, ни обычаев чужой страны… Уйти, может быть; надолго…

Но раздумывать не приходилось. Моряки уже садились в вельбот, подваливший к пристани. Высокий, взяв Егора за локоть, повелительно указал глазами вниз, и Егор легко спрыгнул в шлюпку. Моряк в плаще сел последним и опять стал набивать трубку, а остальные взялись за весла.

Рулевой развернул вельбот носом к кораблю.

«Прощай, Архангельской город, прощайте, дедушко, маменька и Катя!» — с грустью подумал Егор и стал смотреть вперед.

Вскоре вельбот подошел к высокому смоленому борту парусника.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Когда в иностранном порту из-за недостатка матросов в команду брали моряка без вида на жительство и без визы на выезд из страны, то его обычно прятали от глаз таможенников и пограничной стражи где-нибудь в укромном месте на корабле. Прием испытанный, и, пожалуй, такой же древний, как история мореплавания. Капитан словно бы играл с таможенниками в кошки-мышки. Он, конечно, знал, что, если у него на борту обнаружится человек без роду без племени, таможенники прикажут высадить его. Прятал человека отнюдь не капитан, а его подчиненные. Так что, если уж пограничный надзор нашел бы его, капитан мог бы отговориться: «Знать ничего не знаю, ведать не ведаю», хотя и все знал и ведал по своей должности.

Таможенные чиновники предполагали, что на корабле мог находиться человек, не являющийся членом экипажа, и старались заглянуть во все потайные места, чтобы его найти. Но это им удавалось редко: почти невозможно обшарить во всех трюмных отсеках каждую лазейку, каждый закуток за грудами ящиков, тюков или бочек. Время для досмотра ограничено, и таможенники, ознакомясь с рейсовыми документами и грузом и не найдя ни посторонних пассажиров, ни контрабанды, покидали корабль, выпив на прощанье с капитаном по рюмке рому или виски. Если, конечно, подозрительного человека не разыскивала полиция. Когда его искали, осмотр велся более тщательно, и в нем участвовали полицейские агенты.

Егор был запретным пассажиром на борту «Пассата», и его, следуя традиции, тоже спрятали подальше от глаз надзора. Боцман — им оказался высокий моряк, который взял его на берегу в вельбот, — упрятал парня в трюм. Там имелся очень узкий лаз, такой узкий, что в него протиснуться можно было с трудом. Лаз вел за тюки в небольшое укромное местечко, где, согнувшись в три погибели, и можно было пересидеть таможенный досмотр.

Егора, предварительно обыскав — нет ли спичек или огнива, — затолкали в этот лаз и загородили его бочонком. Он оказался в кромешной тьме.

«Вот и началось мое плавание», — подумал Егор и пригнул голову к коленям, сидя в неудобном положении в сыром и душном трюме.

Так просидел он около часа, а может, и больше. Наконец бочку, закрывавшую проход, откатили в сторону, в глаза ему плеснул свет керосинового фонаря, и боцман позвал:

— Эй, рашен!

«Рашен» вылез из своего убежища и следом за боцманом поднялся по трапу на палубу. Боцман — его звали Дик Пэйли — покровительственно похлопал его по плечу:

— Идем кэптэн.

Вместо плаща и шляпы на боцмане были надеты форменная шкиперская куртка и берет с помпоном. На груди висела на цепочке боцманская дудка, ноги обуты в крепкие ботинки на толстой подошве. Дик Пэйли был чисто выбрит, оживлен и вполне удовлетворен тем, что «Пассат» благополучно миновал таможенный пост.

Корабль уже прошел двинское устье и выходил в горло Белого моря. Дул несильный, довольно теплый ветер. Паруса были натянуты ровно и хорошо, и от них на палубе казалось светло. Волны плескались в борта барка, и он слегка переваливался с боку на бок.

Егор следом за боцманом шагнул в раскрытую дверь капитанской каюты, споткнувшись с непривычки о высокий комингс.

Капитан только что сделал запись в судовом журнале:

«16 июля 18… в 07 час. по Гринвичу вышли из порта Архангельск. Курс — Лондон. Ход 9 узлов. Ветер — зюйд-вест, 4 балла. Груз: смола в бочках — 150 т, лен в тюках — 20 т…»

Капитан был пожилой, сухощавый, бритый. Волосы с проседью, брови черны, глаза блестели молодым блеском. Морщинистое лицо освежал кружевной воротник рубашки чистейшего голландского полотна. На плечи был накинут сюртук зеленоватого тонкошерстного манчестерского сукна. На этом судне капитан Боб Стронг проплавал больше двенадцати лет. Раньше «Пассат» принадлежал Адмиралтейству и нес пограничную дозорную службу в проливе Ла-Манш. Но потом его списали с военной службы, разоружив, и продали по дешевке торговой фирме «Стивенсон энд Компани». Капитан, тоже завершив пограничную службу, стал цивильным судоводителем и плавал теперь уже от компании на своем барке, к которому привык, и собирался плавать на нем до того дня, когда корабль пойдет на слом…

Барк был порядком трепан штормами, и ходить по морям ему оставалось недолго. Почти каждый год судно ремонтировали в доках.

В мореплавании наступала эра паровых судов. Уже по всем направлениям начинали бороздить океаны парусно-моторные и паровые корабли. Эпоха парусников кончалась.

Капитан вынул изо рта сигару и, откинувшись на спинку кресла, быстро и цепко оглядел русского, парня с головы до ног.

— Почему ты пошел в команду к нам, а не на русский корабль? — спросил он.

— На русский не взяли: команда набрана полностью, — слукавил Егор. Не рассказывать же англичанину об истории с дедом!

— Ты пошел в море искать приключений? — Капитан снисходительно улыбнулся и опять пыхнул сигарой. Дым попал ему в глаза, и он прищурился.

— Я хочу стать настоящим моряком. — твердо сказал Егор.

— Такой ответ мне нравится. — Капитан довольно хорошо говорил по-русски. Он много раз бывал в Архангельске. — Ты еще не плавал?

Егор отрицательно покачал головой.

— Я работал в парусной мастерской.

— Ол райт! Если будет нужно, примешься чинить паруса. А пока служи палубным матросом. На реи тебе еще рано, нет опыта. А впрочем, как придется… Я беру тебя только до Лондона.

Боцману капитан сказал по-английски:

— Отведи русскому койку в кубрике, пусть его кок накормит. И дай ему швабру в руки.

— Есть, сэр! — ответил боцман.

2

«Пассат» был стар, как отплававший свое моряк, что собирается, уйдя на покой, сидеть вечерами у камелька с трубкой в руке и рассказывать домочадцам разные истории из своей жизни. Однако на судне во всем чувствовался морской порядок, все находилось на месте, аккуратно прибрано, подогнано, закреплено. И хотя на высокой волне барк сильно мотало и он, переваливаясь с боку на бок, поскрипывал всем корпусом, сработан он был на совесть и еще довольно уверенно справлялся с превратностями своей морской судьбы.

Боцман Дик Пэйли, который спозаранку свирепствовал на палубе, подавая сигналы то своей дудкой, то резким голосом, приказал Егору следить за чистотой и порядком, да, кроме того, помогать коку на камбузе. С утра паренек брался за швабру и ведро и не расставался с ними весь день. Он черпал ведром забортную воду, обливал ею палубный настил и драил его до блеска, пока боцман, пройдя мимо, не кивал и не говорил свое «вэри вэлл».

Потом Егор бежал на камбуз, приносил из топливного бункера кардифский уголь для плиты, выливал помои, помогал подавать обед.

Такая черная работа, конечно, была Егору не по душе, ему бы хотелось на мачты, однако возражать против нее не приходилось, и он жил по пословице: «Назвался груздем — полезай в кузов».

Нельзя сказать, чтобы английские матросы плохо относились к Егору. Никто не обижал его ни словом, ни зуботычиной, как водилось в те времена на флотах. Повода к тому Егор не давал, был прилежен и аккуратен.

Моряки, кажется, приняли его в свою семью, он ел за общим столом солонину и галеты, пил жидкий кофе, спал в помещении для команды в подвесной койке, видя тревожные сны, навеянные тоской по дому. Но так как он в море пошел впервые и многого из моряцкой науки не знал, да к тому же не понимал по-английски, он чувствовал себя здесь не очень уверенно.

В команде было около двух десятков матросов. Большинство их работали с парусами. Это были опытные морские скитальцы, нанявшиеся по договору в «Стивенсон энд Компани» в разное время: одни плавали на «Пассате» несколько лет, другие ступили на его борт только впервые во время стоянки в Лондоне. Егору хотелось познакомиться с ними поближе.

Рядом с койкой Егора была койка Энди, моряка, который на Смольном буяне помял Егору бока, испытывая его силу. Сначала Егор побаивался Энди, но вскоре убедился, что этот англичанин — хороший малый и опасаться его не стоит. Там на пристани он только пошутил.

Энди был выше среднего роста, светлоглаз и светловолос, как истый шотландец, весел, любил юмор и отличался добродушием.

У Егора не имелось теплой одежды — из дома он убежал налегке, рассчитывая, что в море его оденут, как положено. Однако на английском барке специальная одежда матросу, случайно нанятому в чужом порту, видимо, не полагалась, и он зяб на палубе на ветру в домашней, из тонкой ткани, чуйке, в которой впору было ходить только на свидания с Катей… Вернувшись в кубрик, Егор отогревался на койке под одеялом. Энди, наблюдавший за русским парнем, понял, что ему приходится туговато в своей одежде. Он достал из сундучка изрядно поношенную, но теплую, с толстой байковой подбивкой, брезентовую куртку с капюшоном и дал ее «рашену»:

— Носи.

Егор, взяв куртку с радостью, поблагодарил Энди. Одежка пришлась ему впору, разве только длинноваты были рукава.

— Как же я рассчитаюсь с тобой? — спросил Егор. — У меня ведь ни гроша…

— Гроша?.. Грош-ша… Что это есть? — спросил Энди, не поняв.

Егор принялся объяснять ему жестами. Энди наконец уразумел и махнул рукой:

— Ничего не надо. Дарю. У меня есть еще куртка.

Когда при перемене направления или силы ветра моряки принимались работать с парусами, Егор смотрел, как Энди проворно лазает по вантам, подтягивает или закрепляет тросы, завидовал тому, как быстро и ловко управляется он с рифами. Корабль мотало из стороны в сторону, но моряк словно не замечал этого.

Егору тоже хотелось бы вот так птицей взлететь на марс или на рей. Но он еще не научился схватывать на лету команды, которые капитан или его помощник, хмурого вида низкорослый бородач, подавали быстро и, как казалось Егору, малоразборчиво. Поэтому у него не хватало смелости попроситься к парусам.

Он стал запоминать английские слова. В этом ему помогал Энди, в свободное от вахты время показывал на какой-либо предмет в кубрике и произносил медленно, с расстановкой английские названия.

«Тээйбл…» — он клал руку на широкий стол, привинченный к палубе посреди кубрика. Или, достав монету из кармана, вразумлял Егора: «Шил-линг».

Эта наука давалась Егору с трудом, однако он старался постигнуть ее, потому что знал: без языка в чужой стране пропадешь.

Каждое утро после завтрака капитан выходил из каюты — аккуратный, подтянутый, седоголовый, в строгом сюртуке с блестящими золочеными пуговицами и в белой рубашке с черным галстуком. Он обходил палубу, придирчиво цепляясь взглядом за все, что попадало в поле его зрения. Егору, который, завидя капитана, робел и вытягивался в струйку, он говорил покровительственно:

— Работай, работай, рашен! Старайся.

Егор был преисполнен уважения к капитану, к его блестящим пуговицам и черному галстуку.

Английские моряки носили такие галстуки по традиции в память об адмирале Нельсоне, убитом мушкетной пулей с марсовой площадки французского фрегата в Трафальгарской битве осенью 1805 года.

Капитан «Пассата», как настоящий англичанин, свято чтил эту традицию.

* * *

На третьи сутки «Пассат» обогнул Кольский полуостров и приблизился к норвежским берегам. Слева по борту остались Варангер-фьорд и порт Варде. К вечеру достигли мыса Нордкап. Быстрому ходу барка способствовал крепкий норд-ост. На палубе стало холодно, ветер пронизывал насквозь. Вахтенные кутались в брезентовые дождевики и с беспокойством оглядывали небо, по которому бежали рваные темные тучи.

Капитан приказал хорошенько задраить люки, проверить крепление шлюпок на боканцах. Боцман спустился в трюм осмотреть груз.

В кубрике свободные от вахты матросы отдыхали на койках. Четверо сидели за столом, играли в вист. Над ними покачивался, словно маятник, керосиновый фонарь, тускловато освещая помещение.

Егор лежал на койке и смотрел на игроков. Они резко хлопали картами по столу, перекидываясь шутками, посмеивались. Энди спал, свесив с койки руку и похрапывая. В переборке что-то назойливо поскрипывало.

Болтанка усиливалась. Фонарь стал раскачиваться шире. Свет от него, словно живой, бегал по кубрику. Игроки начали ронять карты и, подбирая их, долго шарили под ногами. Наконец они прекратили игру, собрали карты в колоду и разбрелись по своим углам.

К гор уже стал засыпать, когда наверху послышались крики, беготня и свистки боцмана. Ступеньки трапа загрохотали под каблуками, и вахтенный матрос, распахнув дверь, крикнул:

— Все наверх!

Он скрылся, хлопнув дверью.

«Раз все, так и я тоже», — решил Егор, быстро обулся, надел куртку и выбежал следом за моряками.

Белые северные ночи были на исходе, на «Пассат» со всех сторон наступали зыбкие сумерки. Барк огибал Нордкап. Здесь, у северной оконечности Скандинавского полуострова, где Баренцево море сливалось с Норвежским, штормы были часты. Суда старались пройти эти воды поскорее. Ветры ежечасно меняли направление, перемежаясь шквальными порывами, и морякам приходилось жарко.

На палубе Егор еле устоял на ногах: через борт накатилась волна, соленые брызги плеснули в лицо, ветер захватил дыхание. Корабль накренился на левый борт, и неведомая сила притянула Егора к фок-мачте. Он обнял ее обеими руками. Над головой у него по вантам поднимались на мачту матросы. Егор перевел дух и осмотрелся. Палубная команда вязалась штертом, чтобы никого не смыло за борт.

— Бизань и топсель долой! — гремел голос капитана. — Фор-марсель и грот-марсель на гитовы! Грота-стеньги стаксель долой! Эй там, какого дьявола?.. Поживей!

И в этой северной ночной сумеречности, под завывание ветра и грохот набегающих волн на палубе продолжалась горячая работа с бегучим такелажем. Иной раз морякам приходилось карабкаться наверх. На головокружительной высоте вместе с мачтами и всем рангоутом их мотало из стороны в сторону, и Егору, который стоял в обнимку с фок-мачтой на палубе, было трудно понять, как это они умудрялись не сорваться в кипящее море, да еще вязали узлы и брали рифы… Рангоут стонал и скрипел, верхушки мачт описывали невообразимые дуги, а палуба от забортной воды стала скользкой.

Еще накатился вал, судно опять накренилось и сбилось с курса. Рулевой — его обязанности выполнял помощник капитана — быстро крутил штурвал, сосредоточенно насупив брови. Капитан кричал:

— Рулевой! Крепче держать!

— Есть крепче держать! — последовал тотчас ответ.

Корабль выровнялся, лег на курс.

Егор, хотя его поташнивало и голова у него кружилась, все же заметил, что часть парусов была уже свернута, подобрана к реям, часть — зарифлена до половины. На бизани были убраны оба паруса. «Это для того, чтобы ветром корабль не перевернуло», — догадался Егор.

Мимо, широко расставляя ноги и придерживаясь за леер, прошел боцман. Увидя Егора, распорядился:

— Рашен, даун! Кубрик!..

Но Егор не пошел в кубрик. Он даже обиделся на боцмана и решил стоять тут до конца, чтобы видеть, что делают матросы в шторм. «Что я, хуже других?»

«Пассат» летел по волнам, словно призовой рысак, и резал штевнем тяжелые темные валы. Капитан все командовал, и матросы все работали. Но вот они один за другим стали уходить с палубы в кубрик. Они свое дело сделали.

На палубе остались только вахтенные. Егор наконец расстался с мачтой. Перехватывая руками натянутый трос, он добрался до люка и спустился в жилой отсек.

Кубрик показался необыкновенно теплым и даже уютным, и, хотя шторм продолжался, все ходило ходуном и лампа раскачивалась пуще прежнего, Егор почувствовал себя увереннее.

Матросы, словно ничего особенного не произошло, ложились на свои койки в одежде, только сняли штормовки. Егора внезапно замутило, и он поспешил лечь, зная, что в лежачем положении тошнота притупляется… Он думал о том, что матросы на «Пассате» — люди смелые, сильные, им все нипочем. «Ну-ка, лазят там, наверху, в шторм, и хоть бы один сплоховал! Мне бы так-то!..»

Уснул он с мыслью о том, что завтра ему опять надо будет браться за уборку. А к парусам его не пускают.

Во сне видел Акиндина, который стоял посреди парусной, глядел в потолок и отдавал свирепым голосом морские команды. Дед, прильнув снаружи к окну, укоризненно качал головой и грозил ему пальцем. Из-за спины деда выглядывали мать и Катя…

На рассвете парусную команду опять подняли, и матросы снова распустили все паруса, потому что шторм миновал и теперь в Норвежском море дул ровный северо-западный ветер.

«Пассат» продолжал свой путь в Северное море, к берегам Альбиона…

На судне обнаружилась течь, и боцман поставил Егора к ручному насосу. Досталось тут пареньку! Не раз его прошиб пот, и спина у него заболела. «Это с непривычки, пройдет…» — успокаивал себя Егор.

Во время завтрака в кубрике моряки потешались над «рашеном», вспоминая, как во время шторма он стоял в обнимку с фок-мачтой.

— Крепко обнимал, словно девушку!

Энди вступился за Егора:

— Он в море впервые. Со всяким может такое случиться…

Английские матросы на свой лад переиначили имя Егора.

— Будем тебя называть Джорджем, — сказали ему. — А как твоя фамилия?

Егор назвал фамилию. Моряки призадумались, повторяя:

— Пус-тош-ны… Пустошш-ны… Нет, это не по-нашему.

— Пусть будет Пойндексер.

— Верно: Пойндексер!

Так архангельский помор Егор Пустошный превратился в Джорджа Пойндексера.

3

На девятые сутки барк «Пассат» приблизился к берегам Англии и, втянувшись в устье Темзы, отдал якорь.

Моряки повеселели, приободрились. Трудный рейс позади. Теперь можно, уложив вещи в сундучки и получив расчет за рейс, увидеться с семьями. Тем, кто не имел родных — а таких на корабле было немало, — представлялась возможность походить по твердой земле, отдохнуть, покутить в портовых тавернах, забыв на время о штормах и трудной работе на мачтах.

Егору приход в порт доставил не радость, а, наоборот, заботы. Ведь он прибыл не домой, а в чужую страну, и, если капитан спишет его с корабля, он окажется тут без крова, без родных и знакомых и, быть может, даже без работы. Поэтому он испытывал противоречивые чувства. Ему, конечно, было интересно сойти на берег и посмотреть, как живут англичане. И в то же время опасения за свою судьбу и всевозможные сомнения неотступно преследовали его.

Но в конце концов, он сам убежал из дому и, несмотря на дедовский запрет, нанялся в команду на чужеземный корабль. На кого же сетовать? Придется как-нибудь приспосабливаться к новой жизни.

Капитан никого пока не пустил на берег — до приезда представителей компании. Примерно через час к борту «Пассата», стоявшего на рейде среди других парусников, подошел шестивесельный ял, и по трапу поднялся пожилой, с седыми бакенбардами, солидный господин в черном сюртуке и блестящем цилиндре — служащий фирмы «Стивенсон энд Компани». Капитан встретил его на борту и повел в каюту.

Там они пробыли недолго. Вскоре боцман выстроил команду на шканцах, и капитан объявил, что «Пассат» пойдет к пристани под разгрузку. После нее команда получит жалованье и будет оглушена на берег.

Боцман велел матросам разойтись по местам, а представитель компании спустился по трапу в свой ял и отбыл, помахав на прощанье цилиндром.

Пока барк снимался со стоянки, Егор слонялся по палубе и глядел, как моряки выбирали якорь, поворачивая вымбовками шпиль, на который наматывается якорный трос, как следом за буксиром барк приближался к пристани.

«Пассат» тихо подошел к причалу и ошвартовался. После этого матросы открыли грузовые люки и с помощью талей принялись поднимать из трюма бочки со смолой и тюки со льном. Боцман послал Егора на пристань грузить смолу на ломовые повозки — их подъехало к кораблю от пакгаузов больше десятка.

Разгрузка судна затянулась до середины следующего дня. Когда трюмы опустели, моряки почистились, переоделись и пошли в каюту капитана за расчетом. Егор терпеливо ждал, пока жалованье получат все, и подошел к капитану последним.

— Ну что же, рашен, — сказал капитан, когда Егор приблизился к столу. — Получи и ты свой заработок: два фунта и четыре шиллинга. И мы на этом расстанемся. Я ведь говорил, что беру тебя только до Лондона. Помнишь?

Егор молча кивнул.

— Распишись вот здесь, — капитан ткнул пальцем в ведомость и, когда Егор расписался, спрятал ее и захлопнул крышку денежного ящика. — Я тобой доволен, рашен. Такой парень, как ты, нигде не пропадет. Желаю удачи! Гуд бай.

— Гуд бай, сэр, — отозвался Егор, но не уходил, а стоял перед Стронгом, переминаясь с ноги на ногу и зажав в кулаке свои два фунта и четыре шиллинга.

— Что ты еще хочешь? — спросил капитан.

— Господин капитан, — сказал просительно Егор. — У меня нету никаких документов. Нельзя ли мне выдать бумагу с печатью о том, что я плавал с вами? Это бы помогло мне устроиться на другое судно.

— Ты хочешь, чтобы я тебе удостоверение дал? — спросил капитан и задумался.

Сомнения капитана объяснялись следующим. Строит, дав Егору удостоверение о плавании на «Пассате», должен был отвечать за эту бумагу как за официальный документ. Если бы дело касалось английского матроса, Стронгу дать такой документ ничего не стоило. А тут — русский парень, незаконно нанятый в команду в чужом порту за границей… Вдруг он попадет в полицию и найдут при нем удостоверение? Тогда капитана ждут разбирательство да неприятности… Поэтому Стронг вздохнул и покачал головой.

— Нет, рашен. Такой документ я выдать не могу. Ты не есть английский подданный.

Егор опустил голову, приуныл и уже хотел было повернуться и уйти, но капитан вдруг изменил решение.

— А впрочем… Выдам тебе справку на английское имя. Тебя как звали матросы? Джордж Пойндексер?

— Да, сэр, — повеселел Егор. — Джордж Пойндексер.

Капитан улыбнулся, покачал головой и, достав перо, чернила и бумагу, стал писать о том, что Джордж Пойндексер служил палубным матросом в команде английского барка «Пассат» и показал себя умелым, дисциплинированным моряком. Боб Стронг скрепил этот документ своей подписью и судовой печатью.

— Держи. Это поможет тебе устроиться на другой корабль. Только на берегу не связывайся с бродягами и не пьянствуй, чтобы не попасть в полицию. Сразу ищи работу.

— Есть, сэр! — сказал Егор.

— А мы отправимся в док. Там осмотрят судно и решат — чинить его или отдать на слом. В трюме образовалась течь…

— Большое вам спасибо за все, господин капитан! — попрощался Егор и вышел из каюты.

* * *

Егор спустился в кубрик. В нем было непривычно тихо. Почти все моряки ушли на берег. Капитан отпустил даже очередную смену вахты, и лишь несколько человек остались на корабле.

Егор стал собирать свой узелок, завернул в него вместе с парой белья, которую так и не надевал в рейсе, куртку, подаренную английским матросом. Пересчитал деньги, завязал бумажные фунты в носовой платок и спрятал в карман брюк; монеты — шиллинги — положил в другой карман.

Надо было уходить с корабля. Он уже хотел направиться к выходу, но тут вошел Энди, а следом за ним — боцман Дик Пэйли. Энди достал из своего сундучка бутылку виски и небольшие стаканы зеленоватого толстого стекла. Моряки сели за стол. Энди налил в стаканы виски, и оба, пожелав что-то друг другу, выпили. Энди обратил внимание на Егора, который собрался уходить, и сказал ему:

— Эй, Джордж! Садись с нами, выпей на прощанье.

— Иди сюда, — позвал и боцман, набивая табаком свою трубку.

Егор положил узел и прошел к с голу. Энди налил ему виски.

— Я не пью, признался Егор.

— Какой же ты тогда моряк! — сказал боцман и стал раскуривать трубку. Дым заструился возле лица, и боцман прищурил карие сердитые глаза, как будто он был чем-то недоволен.

— Ну разве немножко, — сказал Егор и отпил глоток. Виски огнем обожгло ему горло, и он едва перевел дух.

Энди и Дик одобрительно рассмеялись.

— Вэри вэлл! — Боцман как будто повеселел. — Куда теперь, рашен?

Егор пожал плечами. Он понял вопрос, но не знал, что ответить боцману. Подумав, сказал:

— Мне бы хотелось попасть на клипер.

— О, клипер! — с уважением и даже с некоторым восторгом подхватил Энди. — Клипер — это да! — Он поднял торчком большой палец.

— Клипер плавай Индия… Китай… Сингапур… — заметил Дик Пэйли.

— Чайный клипер, — уточнил Егор, вспомнив рассказы Акиндина.

— Тшайн?.. О, да. Теа клипер… — Боцман закивал. — Ходи клипер — имей крепки… Как это по-русски? Спи-на? Да, спина. — Он слегка похлопал Егора по лопаткам широкой ладонью и расхохотался, положив трубку на стол.

— Иес, иес, — теперь рассмеялся и Энди.

— На клиперах тяжелая работа. — Боцман снова похлопал Егора по спине, и глаза его подобрели. — Нишево… Нишево… Рашен — стронг юнга!

— Стронг — это капитан? — спросил Егор.

— Ноу. Стронг — ты есть, — боцман ткнул пальцем в грудь Егора.

Тот ничего не понял, но расспрашивать не стал.

— Спасибо вам за угощение, — поблагодарил он.

Боцман и Энди выпили еще. Дик Пэйли сказал:

— Спасибо не шей шуба. Так ведь по-русски?

— Вроде так, — улыбнулся Егор. — Из спасибо шубы не сошьешь, — уточнил он.

— Иес! — Пэйли опять стал раскуривать погасшую трубку.

Моряки встали, пожали друг другу руки. Энди обратил внимание на чуйку Егора.

— Такая одежда в Англии не годится. В ней ты будешь обращать на себя излишнее внимание, как иностранец. Тебе лучше быть незаметным. Надень куртку, которую я тебе дал, — посоветовал он, поясняя свои слова жестами.

Егор понял его и последовал этому совету.

— Теперь хорошо, — сказал Энди. — Пойдем вместе, я укажу тебе, где можно остановиться на ночлег.

Они отправились в город. Боцман остался на корабле.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Вот и одна из неведомых стран, куда влекли Егора мечты и жажда познания. До предпринятого им рискованного путешествия он знал об Англии, о Лондоне лишь понаслышке совсем немногое. Слышал, что есть такое островное государство, а о Лондоне Акиндин, бывало, рассказывал, что стоит он на реке Темзе, улицы там кривые, шума много и народу хоть пруд пруди; что в лондонских кабачках подают шотландское виски, ямайский ром и ячменное пиво, а жители города во всякое время ходят под дождем, и если нет его, то стоят сплошные туманы и прохожие идут, как слепые котята, почти ничего не видя. Потому все они хмуры, озабочены и скучны. А на стоянке в гавани бывает много кораблей со всех концов света. На этом познании Акиндина исчерпывались.

Теперь Егору представилась возможность увидеть все своими глазами.

Ни дождя, ни тумана не было. День стоял ясный, солнечный и теплый. Егор подумывал уже, не скинуть ли куртку, но не скидывал ее и потому скоро вспотел. Энди шел быстро. Ему, попятное дело, хотелось поскорее явиться домой, к семье. Он часто оглядывался, чтобы убедиться, что русский парень не отстал, не затерялся среди прохожих. Егор шел по пятам.

По набережной Темзы они вышли в район доков Поплар. Здесь Энди свернул направо. По неширокой улице проезжали рысцой легкие извозчичьи экипажи. Кучера в черных шляпах с высокой тульей и таких же черных сюртуках с блестящими пуговицами, слегка взмахивая хлыстами, погоняли старательно вычищенных, ухоженных лошадей. Энди, обернувшись, указал на проезжавший экипаж:

— Это кеб.

«Ага, кеб, — повторил про себя Егор. — Но ездить на нем мне уж, верно, не придется…»

Дома выстроились по обеим сторонам улицы. Довольно высокие, в три-четыре этажа, они были какими-то узкими, словно сплюснутыми с боков, имели три-четыре окна по фасаду. Покрашенные в разные цвета, дома стояли, тесно прижавшись друг к другу. Люди шли довольно быстро, но не суетливо, и, хотя на тротуаре было тесновато, никто никого не толкал и даже не задевал локтем. Егор тоже старался никого не толкнуть, хотя что удавалось не без груда.

Одеты прохожие были по-разному. Мужчины носили длинные сюртуки, высокие цилиндры или мягкие шляпы, некоторые просторные широкие блузы. Брюки — у кого длинные и узкие, в клетку или полоску, спускавшиеся к носкам узких ботинок, а у кого — короткие, чуть ниже колен, с пуговками на боках. Кто носил короткие брюки, у тех икры были обтянуты белыми чулками, а на башмаках виднелись блестящие пряжки. Мелькали разные лица — бритые и бородатые, усатые без бороды и бородатые без усов. У иных были плоские, тщательно подбритые бачки или доходившие до самого подбородка мохнатые бакенбарды. Женщины, как приметил Егор, были тощи, во всяком случае, большинство из встречавшихся на пути, они носили широкополые шляпки, наполовину скрывавшие бледные лица. На старухах красовались капоры и чепчики с кружевными оборками. Юбки у всех были длинные. Иной раз навстречу попадался такой кринолин, что Егор шарахался в сторону, уступая дорогу его владелице, шедшей важно, с истинно британским достоинством.

У крыльца приземистого кирпичного здания с узкими окнами Энди остановился и стал объяснять Егору, что они пришли в район Ист-Энд и что в этом доме за несколько пенсов можно получить место для ночлега, а то и пожить тут, пока он не устроится на корабль.

Энди провел Егора в дом и устроил его на ночлег. Тощий мужчина со скучающим видом записал имя Джорджа Пойндексера в толстую книгу, Энди внес плату за сутки из своих денег, не взяв с Егора ни пенса, и на прощание дал ему клочок бумаги со своим адресом.

— Если будет трудно, приходи ко мне, пока я на берегу, — сказал он.

Растроганный Егор попрощался с матросом, и Энди ушел. Тощий мужчина вышел из-за конторки и провел Егора в большое помещение, где в два ряда стояло десятка полтора простых железных коек, покрытых заношенными, неопределенного цвета суконными одеялами, и указал на одну из них.

— Таверна рядом, — обронил служащий и вышел.

Это был дешевый ночлежный дом из разряда тех, где получал временное пристанище разный приблудный люд вроде моряков, списанных с корабля и оказавшихся на мели или задержавшихся на берегу по другим причинам; безработных и бездомных, у кого еще водились кое-какие деньжата, чтобы заплатить за кров. Лучшей гостиницы Егору в его положении и желать не надо: денег у него в обрез и, когда он снова их заработает, сказать трудно.

Он положил свой узелок в изголовье, прикрыв его подушкой, и пошел искать таверну. Она была действительно рядом, за углом. За несколько пенсов Егору дали жидкий бобовый суп, жареную рыбу и кружку мутного кофе. Поев, Егор пошел побродить по улице, чтобы получше изучить район и запомнить дорогу в порт.

Он долго бродил по Ист-Энду, присматриваясь к людям, к примечательным зданиям, которых здесь было немного. Кругом стояли обшарпанные, мрачноватого вида дома городской бедноты.

Добравшись до набережной Темзы, он вскоре оказался в гавани. Долго ходил по причалам, искал клипер. Это судно так втемяшилось ему в голову, что о других он и не помышлял. А судов в порту было много, и все разные: марсельные и гафельные шхуны, барки вроде «Пассата», трехмачтовые баркентины, на которых прямые паруса имелись только на фок-мачте, а грот и бизань несли косые, на гафелях; легкие и изящные двухмачтовикй бригантины, одномачтовые тендеры с выдвижным горизонтальным бушпритом и другие. Стояло у причалов несколько парусно-паровых судов. На них в помощь парусам были установлены паровые двигатели. По бокам неуклюже выделялись колесные кожухи. В Архангельске Егор однажды видел первый русский пароход «Подвиг», и эти английские паровики были ему уже не в диковинку.

Но пока тут властвовали паруса, и моряки с недоверием и иронией посматривали на пыхтевшие паровики, что перелопачивали воду в гавани плицами своих колес.

В ночлежный дом Егор вернулся поздно вечером, чуть не заблудившись на обратном пути.

Почти все койки были заняты спящими людьми. Бодрствовали только несколько человек. Они сидели на койках, рылись в своих пожитках или что-то ели молча. Рядом с Егором расположился грузный, с грубым коричневым и толстоносым лицом мужчина в брезентовой морской робе. Он сидел на своей кровати в странной позе, раскачиваясь, и что-то бормотал. «Пьян», — подумал Егор и, убедившись, что узелок его на месте, стал раздеваться.

Сосед все раскачивался и бормотал. Наконец он замер в неподвижности и принялся шарить по карманам, доставать из них мелкие деньги. Когда он обшарил карманы, то стал пересчитывать найденные медяки. Считал долго, старательно, перекладывая монеты на огромной широкой ладони. Потом, зажав деньги в кулаке, свободной рукой опять стал рыться в карманах. Монет больше, видимо, не было. Моряк сунул деньги в карман брюк, не раздеваясь, улегся на койке поверх одеяла и сразу захрапел.

Егор закрыл глаза и быстро уснул глубоким сном утомленного человека.

2

Рано утром, перекусив в той же таверне, Егор пошел знакомиться с городом, подумав, что сделать это в другой раз ему, быть может, и не удастся. «Раз уж попал за границу, надобно все хорошенько разглядеть, чтобы было что рассказать дома, когда вернусь», — решил он.

По мере приближения к деловому центру Лондона Сити людей становилось все больше. По улицам ездили не только кебы, но и «басы», громоздкие омнибусы, на верхних площадках которых, как и внизу, сидели пассажиры. Почти бесшумно катили по мостовой элегантные кареты богачей со щеголеватыми кучерами и лакеями на запятках. В окна карет выглядывали важные, самоуверенные лица.

Скоро Егор совсем затерялся среди прохожих. Вид у него был далеко не столичный. Матросская куртка, картуз и широкие штаны, заправленные в русские сапоги, заставляли прохожих с недоумением оборачиваться. Однако тут же у лондонцев интерес к нему пропадал, и они спокойно шли дальше. Англичане привыкли видеть на улицах разных людей, во всяких одеждах. Иноземцев тут было немало. Егор иногда видел в толпе негров, китайцев с косицами за спиной, узкоглазых, приземистых японцев. Среди прохожих были немцы, французы, голландцы, испанцы, датчане, но Егор, конечно, не знал об этом.

У него не было определенного плана, и шел он без всякой цели, повинуясь только любопытству и желанию увидеть как можно больше. Он заглянул в какой-то магазин и купил себе складной нож, который понравился ему и мог пригодиться. Больше он не стал тратиться на покупки.

Многое повидал Егор в тот день: банки, биржи, оптовые склады Сити, красивые деревянные дома в одном из старинных кварталов, собор святого Павла на Лэдгэт Гилль, новый каменный мост через Темзу, знаменитый Тауэр, бывший на протяжении веков попеременно крепостью, дворцом, резиденцией королей, тюрьмой для важных государственных преступников, Букингемский дворец и Вестминстерское аббатство. Молодые крепкие ноги приводили его в бедные и богатые кварталы. В богатые он заглядывал осторожно и ненадолго. Завидя строгих полисменов в высоких шлемах, он быстро скрывался. Памятуя наказ капитана Стронга, он опасался близкого знакомства с блюстителями порядка.

Видел Егор и парки с яркой зеленью лужаек, пруды и озера.

К концу дня он так устал, что еле волочил ноги. Но надо было еще заглянуть в гавань. Вернувшись к Темзе, он направился вниз по левому берегу к пристаням и докам.

Егору нужен был клипер, и только клипер. В самом названии этого корабли чудилось ему что-то захватывающе интересное, необычайное: кли-пер… Словно чаячий вопль над волной. Егор ходил но пристаням и все присматривался к парусникам, стоявшим у стенок и в удалении, на якорях, искал корабль с длинным и узким корпусом, с высокими мачтами, с пятью-шестью прямоугольными парусами. Но таких кораблей не было. В большинстве случаев на мачтах он насчитывал до трех-четырех свернутых полотнищ. Знаменитых «небесных парусов» — трюмселей — он не находил.

Повернув обратно, он пошел в ночлежный дом и теперь обратил свои взоры на берег. Мимо него проходили моряки. Группами или в одиночку они направлялись в город или, наоборот, возвращались оттуда. Егор заметил, что от кораблей матросы шли быстрее, чем к ним. Известное дело — им скорее хочется погулять, развлечься. А обратно моряки еле тащились: неохота возвращаться под боцманский окрик.

Навстречу шел военный моряк в форменке и берете. Егор спросил у него:

— Где тут найти клипер?

— Клипер? — быстро переспросил матрос, удивленно оглядев Егора от картуза до сапог. «Очень уж необычный вид у этого парня, да и говорит на непонятном языке». Матрос вытаращил светло-голубые глаза и улыбнулся. — Ту клипп… Ноу… ноу! Зачем тебе клипер? — спросил он в свою очередь.

Егор скорее догадался о смысле этого вопроса.

— Я ищу клипер, чтобы наняться в команду.

— Ноу клипер, — повторил моряк и для большей убедительности развел руками и пожал плечами. — Ноу…

После этого разговора с ним Егор, кажется, окончательно убедился, что клиперов в гавани нет.

«Ладно. Спешить некуда. Подожду». — Он скорым шагом пошел от пристани.

Уже темнело. На узкой улочке в районе порта тускловато светились газовые фонари над входом в питейные заведения. Какие-то женские фигуры останавливали проходящих матросов и негромко говорили с ними. Одна из женщин ухватила Егора за локоть и что-то сказала ему непонятное. Егор вырвался и почти убежал прочь. Вдогонку ему послышался смех.

По улице, обнявшись за плечи, шли несколько матросов. Один из них бренчал на банджо, а другие громко распевали песню. Если бы Егор знал хорошо английский, он бы понял следующее:

Малайские красотки Стройны, как стеньги. Плывем к Лусону, Плывем к Лусону… Там ночи жарки, Там луны ярки. Плывем к Лусону, Плывем к Лусону… [20]

Таверна была почему-то закрыта, и Егору пришлось лечь спать натощак. Поесть в портовом кабачке он не решился: боялся пьяных.

Утром Егор обнаружил, что узел с бельем и чуйкой исчез. Он поискал на полу под кроватью, незаметно заглянул под соседние койки — узла нигде не было. «Неужто украли? — подумал он. — Вот так штука! Как же я теперь без белья? Надо соседа спросить, не видал ли».

Моряк в брезентовой робе ушел из ночлежки. Его место занял старик в заплатанном ветхом рединготе, стоптанных гамашах и белой рубахе с очень грязным воротником. Лицо у него испитое, сморщенное, как печеная репа, с острым носом и любопытными глазками. Эти глазки так и бегали по сторонам и, казалось, видели все насквозь. Егор довольно вежливо, чтобы старик не обиделся, спросил у него про узелок. Сосед не понял вопроса и развел руками. Егор стал пояснять жестами, что вот, мол, был у него узел, совсем небольшой, лежал под подушкой, а теперь он куда-то исчез. Старик, уразумев, в чем дело, спесиво надулся: не знаю, дескать, никакого узелка, и не приставай ко мне с глупыми расспросами.

Искать пропажу было бесполезно. Вещи Егора наверняка стянул кто-нибудь из ночлежников и уже продал где-нибудь на толкучке его холщовые подштанники, рубаху и чуйку и пропил деньги в кабачке «Серый Кот» или «Джон Ветреник», что находились на соседних улицах. «Ладно, бог с ними, — подумал Егор про воришек. — Пущай пользуются моим добром. Впрок им не пойдет».

Пропажа вещей заставила Егора вспомнить о доме. Ему стало грустно, он почувствовал себя совсем одиноким: уехал бог знает куда и зачем и живет теперь на птичьих правах. Кругом чужие люди, нет им до него никакого дела. Кто он, почему здесь, какие у него заботы, какая тоска гложет сердце — поделиться не с кем.

Не спалось дома на мягкой постели, не сиделось за о голом с вкусными материнскими щами и шаньгами да запеченной в латке камбалой или наважкой… Хлебай теперь и аглицком трактире похлебку из каких-то темных комочков, называемых бобами. А что дальше будет — умом не представить…

Нету рядом матери… С каким наслаждением он бы слушал ее ласковый голос, с каким удовольствием принял бы ворчание деда, с каким замиранием сердца побежал бы на свидание с Катей!

Как все это теперь далеко!..

Егор справился все-таки со своей минутной слабостью, призвал себя к выдержке: «Сам ушел, никто не толкал на аглицкой парусник. Стало быть, и обижаться не на кого. Будь мужиком, не распускай сопли!»

После такого самовнушения Егор поуспокоился. Он вспомнил также об Энди, который отнесся к нему по-дружески. Обижаться на всех англичан из-за пропажи узелка и невкусной бобовой похлебки несправедливо. Спасибо, что есть и такая…

Деньги у Егора таяли. Он уже разменял второй фунт. Теперь он проверял, не потерял ли, что у него осталось. Деньги были в целости.

Наученный горьким опытом, он даже не стал снимать с плеч куртку и все ходил в ней. Когда было очень тепло, он всюду таскал ее под мышкой.

3

Их было два. Они появились в гавани, видимо, ночью. Еще вечером, когда Егор приходил в порт, их тут не было, а сегодня утром они предстали перед его восхищенным взглядом во всей красоте.

Один стоял на швартовых у пристани, другой — поодаль, на якоре. Тот, что у пристани, носил название «Капитан Кук», а второй назывался «Поймай ветер».

Егор подошел к стоянке «Капитана Кука» и с жадным любопытством стал его рассматривать. Корпус был очень длинный — саженей тридцать, не меньше. На фок- и бизань-мачтах у него было по пять, а на грот-мачте — шесть реев. Бушприт с утлегарем выдавался далеко вперед, на нем немало можно было закрепить кливеров. На палубе у мачт виднелись большие серо-голубые шлюпки с красными обводами бортов. Все паруса тщательно подобраны к реям на гитовы. На грот-мачте у клотика и на тросе у гафеля на корме лениво полоскались при слабом ветре флаг и вымпел. Флаг был английский.

Нос «Капитана Кука» украшен деревянной резьбой. На конце штевня красовалась выточенная из горного вяза грудастая фигура Ники — богини победы. Позолота сверкала на солнце.

Со стороны на Егора, наверное, смотреть было забавно: по-юношески нескладный, довольно высокий сероглазый парень прямо-таки пожирает глазами парусник, широко раскрыв рот и зажав под мышкой куртку с отвисшим рукавом. Картуз сбился набок, прядь русых волос выпала из-под козырька. Егор ничего и никого не замечал, кроме корабля, он весь ушел в созерцание красивого деревянного чуда с мачтами, уходящими к самым облакам.

— Вот это да-а! — восторженно шептал он. — Это корабль! Надо поскорее проситься в команду, пока он не ушел.

Егор нащупал в кармане аккуратно свернутую бумагу, которую ему дал капитан Стронг, и приготовил ее, чтобы показать на клипере. И тут же его одолели сомнения: «Возьмут ли меня на этот корабль? А вдруг опять станут проверять мою силенку, как в Архангельске, на Смоляной пристани? И может, начнут допытываться, кто я, да откуда, да почему тут оказался?..»

Однако надо было действовать. Он хотел уже подойти к трапу «Капитана Кука», на борту которого стоял вахтенный и словно поджидал паренька. Но тут на причале объявилась группа матросов, видимо возвращавшихся из увольнения. Один из них, приметив парня, стоявшего возле «Капитана Кука», быстро подошел к нему и молча положил ему руку на плечо.

— Идем! — сказал он.

Егор от неожиданности растерялся и, посмотрев на рослого, с загорелым голубоглазым лицом моряка, спросил неуверенно:

— Куда?

Матрос повторил:

— Идем со мной, — показал на своих приятелей, которые стояли в ожидании парусно-весельного катера, приближавшегося к пристани.

Егор колебался. Моряк, видя это, крепко, словно клещами, взял его за локоть и потащил за собой.

— Да куда ты меня тащишь? — крикнул Егор.

Моряк, не обратив на это внимания, стал объяснять:

— «Поймай ветер» — клипер что надо! Будешь получать хорошее жалованье. Пока ходим в рейс — разбогатеешь!

Голубоглазый наметанным взглядом определил, что парень этот — моряк еще зеленый, салага. Он, видимо, ищет работу и собирается проситься в команду «Капитана Кука».

Из объяснений моряка Егор понял только два слова: «клипер» и «жалованье» — и догадался, что он тащит его на свой корабль. Егор не стал сопротивляться.

Загорелый голубоглазый моряк держал его так крепко, словно Егор собирался удрать.

Катер подошел, матросы стали на него садиться. Голубоглазый схватил Егора под мышки и, как мальчишку-подростка, спустил в суденышко. Потом бросил ему куртку, которую Егор уронил на причал. Матрос и сам забрался на катер, а когда тот отошел от стенки, улыбнулся Егору и даже подмигнул. И другие моряки ни с того ни с сего развеселились.

— Завербовали морячка!

— Молоденький!

— Сам зашанхаился!

— Да моряк ли он? Эй, малый, ты матрос или зевака из тех, что целыми днями шатаются на пристани?

— Ничего. Если не моряк, так сделаем из него настоящего морского волка, — уверенно сказал голубоглазый.

— Обкатаем на клипере!

Егор из этих замечаний почти ничего не понял, но догадался, что матросы подтрунивают над ним.

Катер меж тем приблизился к борту клипера «Поймай ветер», стоявшего на якоре на внутреннем рейде. С борта подали трап, и моряки стали подниматься на палубу. Когда Егор взбирался по трапу, голубоглазый моряк подсадил его широкой крепкой ладонью и слегка шлепнул Егора по заду из озорства.

«Экая аглицкая вежливость! — подумал Егор и покраснел от неловкости. — Этаким манером я, кажется, скоро наплаваюсь. Попал как кур в ощип!»

— Пойдем к боцману, — сказал голубоглазый и повел Егора к грот-люку.

В каюте было сумеречно, и Егор не сразу разглядел находившегося тут дюжего морехода в полосатой тельняшке. Тот рявкнул:

— Эгей, Фред! Кого тащишь на буксире?

— Юнгу подобрал на причале. Влюблен в клипер. На «Капитана Кука» глядел во все глаза, — ответил Фред.

Моряк в тельняшке подошел к ним. Егор приметил, что борода у него черная, широкая и глаза под насупленными бровями тоже черные, горят, словно угольки. Это, видимо, и есть боцман.

— Ты кто? — спросил чернобородый у Егора.

— Матрос, — ответил Егор.

— Матрос-то матрос, но откуда? Не с луны ли свалился в таком кепи и таких башмаках? Как зовут?

— Джордж Пойндексер.

Боцман шумно во всю грудь вздохнул и озадаченно почесал загривок.

— Плавал?

— Был палубным матросом, — ответил паренек. — Еще знаю парусное дело. Умею паруса шить.

Брови боцмана поползли кверху. Он был очень удивлен.

— На каком тарабарском наречии говоришь? Не понимаю…

— Вот у меня есть документ. — Егор достал справку капитана Стронга.

— А ну, дай. Что тут у тебя? — Боцман взял бумагу и, подойдя к иллюминатору, прочел ее. — Боб Стронг! — воскликнул он. — Старина Стронг все еще плавает на своем «Пассате»? — обратился боцман к Егору.

Тот утвердительно кивнул.

— Недавно мы пришли в Лондон. Я хорошо работал, старался…

— Опять твой тарабарский язык! Но эта бумага — лучшая рекомендация. Я с Бобом Стронгом плавал. И немало он потчевал меня линьками… Но за дело попадало! Тебе повезло, парень! Беру в команду. Думаю, капитан согласится… Фред, — обратился боцман к голубоглазому, — этот парень мне нравится. Пусть будет палубным матросом. Потом поглядим, быть может, пошлем его и на салинг.

Егор спрятал письмо, которое боцман ему вернул. Кажется, все идет хорошо: он на клипере.

— Идем, укажу тебе койку, — сказал голубоглазый Фред, и Егор последовал за ним, не переставая удивляться: собирался плавать на «Капитане Куке», а в одно мгновение оказался на клипере «Поймай ветер».

«Вот так штука…» — думал он про себя, входя следом за Фредом в помещение для команды между деками.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Во всяком деле человек стремится к совершенству. Первые незрелые попытки создать что-нибудь для того, чтобы облегчить жизнь, украсить ее, сменяются новыми усилиями и новыми творениями ума и рук, ибо то, что было сначала, уже не годится, не удовлетворяет человека. Приходит новое, по общему признанию — более совершенное. А потом оказывается, что и оно не столь уж совершенно, и люди призывают на помощь достижения разума и фантазию, чтобы создать нечто еще более великолепное.

Новое празднует победу, но опять устаревает и уступает дорогу еще более новому…

Поиск абсолютной новизны был бы подобен поиску философского камня.

Иногда между новым и старым лежат целые эпохи, могучие пласты тысячелетий, иногда проходит мало времени. Все зависит от образа жизни людей, уровня их развития и необходимости. Она подталкивает человека на более ускоренный поиск совершенства.

Еще в глубокой древности необходимость заставляла людей изобретать средства преодоления водных пространств: стволы деревьев, вязанки хвороста и сухой травы, затем примитивные, по нашим понятиям, деревянные плоты у тасманийцев, долбленки, звериные шкуры и бурдюки, наполненные воздухом, у древних народов, папирусные лодки, а затем и деревянные суда для плавания по Нилу у египтян.

Большими мастерами-судостроителями древности были критяне, мореходы страны Миноса, в период их господства на Средиземном море. Они первыми применили на своих кораблях киль и шпангоуты. Эти усовершенствования заимствовали у древних критян и финикийцы. Килевые суда произвели революцию в мореходстве, ведь киль придает кораблям большую остойчивость, лучшую управляемость, необходимые в дальних морских походах.

Утверждаются на водных магистралях древности этруски, греки, карфагеняне и римляне. Во времена Древней Греции углубляются различия между торговыми и военными судами. На Средиземном море некоторое время господствует трирема, несущая одну или несколько мачт, а затем и римская галера. Римский военный флот защищает грузовые суда в море.

Примерно в VIII—IX веках на Средиземном море появился латинский треугольный парус. В отличие от четырехугольного он позволил кораблям маневрировать против ветра.

Сменялись эпохи и династии. Цивилизация двигалась вперед, неся и хорошее и плохое. Человечество, стремясь к великим географическим открытиям, к усиленному общению и товарообмену, активнее осваивало морские пути. Соперничали друг с другом в мастерстве постройки и вождения кораблей венецианские купцы и скандинавские викинги, португальцы, испанцы, французы, англичане, голландцы, мореходы Великого Новгорода и северные русские поморы. Торговые ганзейские суда бороздили воды Балтики и атлантического побережья, из Новгорода в Германию ходили русские лодьи. Трехмачтовые каравеллы Колумба отплывали в поиск сказочной Индии. Голландцы строили буеры, флейты, пинассы. Гремели пушками многопарусные корабли Великой Армады. Слава испанских конкистадоров уходила в прошлое, владычицей морей по общему признанию стала Англия.

Линейные корабли, фрегаты, корветы, бриги, барки, бригантины, лихтеры, шхуны знаменуют собой расцвет мореплавания в эпоху парусников.

И наконец — клипер.

Клиперу принадлежит честь закрытия эпохи парусного флота.

В истории мореплавания клиперы известны с начала прошлого века. Сперва это были тупоносые парусники с плавными кормовыми обводами. Они имели большую парусность, но могли плавать без балласта. Широкая форма корпуса обеспечивала высокую остойчивость. Обладая феноменальной по тем временам скоростью — до 14 узлов, — они успешно соперничали в скорости с фрегатами.

Но большие торговые и пассажирские клиперы начали строиться в 40-е годы XIX столетия. Американский инженер-судостроитель Джон Гриффит после теоретических расчетов пришел к выводу, что быстроходность судна целиком зависит от формы его корпуса и парусной оснастки, и построил корабль с очень острыми и вогнутыми в носовой части обводами. Наибольшую ширину корпуса он перенес в кормовую часть. Ниже ватерлинии в поперечном сечении корпус приближался по форме к треугольнику. Самым существенным в этой конструкции было отношение ширины к длине — 1:6 или 1:7. Длина в шесть-семь раз превосходила ширину судна. Это было необычно. Прежние парусники имели отношение ширины к длине — 1:3 или 1:4.

Появился термин «длина бежит». Клиперы с узким и длинным корпусом, подобно сильным рыбам, рассекали волны. Парусная оснастка на них была многоярусной и самой совершенной. Большая парусность и узкий корпус обеспечивали новым судам бешеные скорости. В дословном переводе с английского «клипер» означает «стригун». Судно как бы стригло своим легким корпусом верхушки волн.

Один за другим сходили со стапелей и завоевывали себе славу на морских путях клиперы: «Рейнбоу» («Радуга»), «Си Уитч» («Морская ведьма»), «Хризолит», «Лайтнинг» («Молния»), «Ариэль», «Прессен» («Пруссия»), четырехмачтовик «Грейт Рипаблик» («Великая республика») и знаменитый «Катти Сарк» («Короткая рубашка»). Приписанные к разным портам Америки, Англии, Германии, они получили прозвище «Гончие псы океана».

На них ставили, как на скаковых лошадей или рысаков на ипподромах, назначали большие призы, когда, возвращаясь из Гонконга или Фучжоу с грузом чая, клиперы соревновались в скорости, выносливости команд и мастерстве капитанов, умевших выжимать из своих «стригунов» и экипажей все до последнего. Победители гонок входили в Ливерпуль или Лондон под восторженные вопли многих тысяч людей. Капитанов и отличившихся матросов носили по улицам на руках, как победителей.

Клиперы «Поймай ветер» и «Капитан Кук» принадлежали к разряду таких кораблей. Первый — собственность британской Ост-Индской компании строился на английской верфи. Он отличался от «Капитана Кука», принадлежавшего частному судовладельцу, тем, что его корпус ниже ватерлинии был обшит листовой медью, которая увеличивала быстроходность и предохраняла днище от обрастания ракушками. На деревянных судах без такой обшивки часто приходилось заниматься кренгованием — очищать днище от целых колонии моллюсков, разрушавших корпус и тормозивших ход.

Клипер «Поймай ветер» грузился в Дувре и зашел в устье Темзы, чтобы взять еще некоторые товары. Он уже готовился к отплытию.

«Капитана Кука» Ост-Индская компания зафрахтовала для той же цели. Оба клипера пойдут в одном направлении — в Тайваньский пролив. Доставив туда грузы компании, корабли нагрузятся чаем и выйдут в обратный путь. Но на обратном пути клиперам предстояло участвовать в гонке, соревноваться в скорости. Условия гонки были в деталях разработаны заранее, и тому из капитанов, кто приведет корабль в Лондон первым, назначался крупный денежный приз.

Гонки имели целью не только показать высокие мореходные качеств кораблей и экипажей. Компании было выгодно доставить чай в Англию поскорее, чтобы он сохранил свой вкус и аромат, а заодно и составить себе рекламу.

Командам судов о гонке пока не сообщалось.

2

В кубрике в носовой части, куда Егора привел Фред Пековер, койки были расположены по периметру в два яруса. Посредине стоял стол, за которым матросы ели. Над столом висели два керосиновых фонаря. Вот и все убранство.

С каждым нанятым на клипер моряком непременно знакомился капитан, чтобы знать, чего стоит матрос и на что он способен. Не успел Егор как следует освоиться в кубрике да познакомиться с соседями, как его вызвали наверх.

Каюта капитана находилась в кормовой части, где жили также его помощник, штурман, старший боцман, рулевые старшины, баталер, лекарь, плотник, парусный мастер. Дверь капитанской каюты отличалась от других шикарной отделкой под орех. Блестела тщательно надраенная медная ручка.

Но дверь оказалась запертой, и Фред, который привел Егора, сказал:

— Кэп, видимо, вышел.

Они направились было к выходу на палубу, но встретились с капитаном в узком проходе между каютами. Это был высокий красивый шатен в светло-сером сюртуке, синих брюках и лакированных ботинках. Когда капитан поравнялся с ними, Фред доложил:

— Новичок прибыл, сэр!

Капитан посмотрел на Егора, который, вытянувшись в струнку, прижался спиной к переборке, и, отперев ключом дверь каюты, пригласил их войти.

Капитан Дэниэл Кинг был еще довольно молод — тридцати двух лет. Он окончил штурманскую школу, плавал на фрегате штурманом, затем помощником капитана и вот уже четвертый год успешно управляет клипером. Он сел в привинченное к палубе кресло у стола, на котором находился небольшой глобус и лежали книги в кожаных переплетах. На втором столе, у переборки, — развернутая морская карта, циркуль и другие измерительные инструменты, стакан с недопитым чаем в серебряном ажурном подстаканнике. Капитан спросил Егора:

— Имя?

— Джордж Пойндексер.

— Откуда родом?

Егор не понял вопроса. Капитан покачал головой.

— Ты не англичанин?

Егор решил говорить правду.

— Нет, я русский.

— Рус? Рашен? О! — Капитан глянул на Фреда и рассмеялся, сверкнув белыми чистыми зубами. — Вот так сюрприз! У меня в команде еще не было русского моряка.

Фред виновато развел руками.

— Откуда мне было знать, сэр? На пристани я не спрашивал его о родине… Я взял и привел… Я слыхал, сэр, русские парни тоже смелые моряки.

— И я кое-что слышал о них. По крайней мере, мне известно плавание капитана Головнина вокруг света в тысяча восемьсот девятнадцатом году. Ты хорошо сделал, что привел этого, как он говорит, Джорджа. У меня недобор в команде… Трое прощелыг дезертировали в Дувре. — Капитан опять посмотрел на Егора: — Что ты умеешь делать?

Егор поспешно достал из кармана спасительную бумагу Стронга. Капитан прочел ее, сдержанно сказал:

— Рекомендация хорошая. Но почему ты носишь английское имя? Почему ты Джордж, а не Иван?

— Мое настоящее имя Егор Пустошный. Но пусть я буду Джордж Пойндексер.

Капитан внимательно выслушал Егора и кивнул.

— Пусть так. Значит, ты был палубным матросом?

— Иес. Еще я умею шить паруса.

— Что он говорит? — спросил капитан у Фреда.

Тот пожал плечами. Егор стал показывать, как шьют паруса. Капитан догадался.

— Ты шил паруса? Хорошо. Но парусный мастер у нас есть. Мне нужны матросы для работ на мачтах.

— Могу и на мачтах, — ответил Егор.

— Посмотрим, каков ты есть… — Капитан поднялся с кресла, подошел к Егору и бесцеремонно ощупал крепкими пальцами мускулы его рук. — Идем на палубу!

Дэниэл Кинг шел так быстро, что Егор еле поспевал за ним. Фред следовал за капитаном на почтительном расстоянии в один шаг. На палубе капитан остановился у фок-мачты и неожиданно громким и резким голосом скомандовал:

— Пойндексер, на салинг — марш!

Егор поначалу немножко растерялся. Лицо капитана было серьезным, а глаза улыбались. Фред еле заметно указал Егору глазами вверх. Егор поднял голову и догадался, что капитан посылает его на салинг, площадку в виде рамы у топа стеньги. Он проворно подошел к вантам, закрепленным у борта, и быстро полез по ним на марс. Постояв там секунду, перевел дух и по следующим вантам, закрепленным уже на марсе, стремительно взлетел на салинг. Замер там, крепко обхватив рукой стеньгу, и глянул вниз. Фред и капитан показались ему маленькими, головастыми и коротконогими. Капитан скомандовал:

— На фор-бом-брам-рей — марш!

Егор на ходу вспоминал названия рангоута и такелажа. Язык можно вывихнуть, а уж запомнить их и вовсе не просто. Но ему помогли школа Акиндина и плавание на «Пассате». Смекнув, что делать дальше, он перехватил руками фор-брам-ванты — уже третьи снизу — и полез выше, к рею у основания следующей, четвертой стеньги.

Он стал на рее, взявшись за стеньгу руками, и снова посмотрел вниз. Голова чуть закружилась. Фигуры капитана, Фреда и собравшихся вокруг них матросов были совсем маленькими, похожими на детские. Снизу его опять подстегнул капитанский приказ:

— Пойндексер! Укажи фор-трюм-штаг!

«Штаг — это вроде бы веревка, которая удерживает мачту. Ну да… Но… Неужели он посылает меня на штаг? Ведь я сорвусь на палубу, и тогда… А может, он велит только указать штаг?» — подумал Егор и, вытянув руку, показал на трос, протянутый от конца утлегаря к верхушке стеньги.

— Вэри вэлл! — тотчас отозвался капитан. — Пойндексер, даун!

«Даун» — значит вниз. Значит спускаться. Слава богу, испытание кончилось… Егор перевел взгляд вдаль и замер. Перед ним, как на ладони, лежал Лондон, залитый ярким солнцем. Дома, дома… Шпили соборов, крыши дворцов… Мосты через Темзу… Все уходило вдаль, к окоему, и там толпились белые, словно из гагачьего пуха, облака с синевой по низу. Они, кажется, предвещали дождь. Но пока еще солнце было свободным от них и сияло вовсю.

«Экая красота! — подумал Егор. — А церквей у них мало. У нас на солнце, куда ни глянь, золоченые маковки так и сверкают. Прощай, Лондон! Ухожу в море!»

Капитан начал беспокоиться: «Почему русский парень задержался там, на рее? Уж не закружилась ли голова? Не упал бы…»

— Пойндексер, даун! — повторил он.

Егор вытянул перед собой руку и крикнул:

— Вижу Лондон!

Внизу кто-то из моряков рассмеялся, и опять донесся голос Кинга:

— Даун, даун!

Егор не спеша спустился с поднебесья на палубу. Дэниэл Кинг похвалил:

— Молодец! Беру тебя в команду. Вечером подпишешь вербовочный контракт.

— Есть, сэр, — отозвался Егор.

Когда капитан удалился, матросы окружили новичка.

— Хорош моряк!

— Фред, это ты его привел? Сколько шиллингов дал тебе капитан?

— Дураки! Разве я из-за денег? — сердито ответил Фред. — В Дувре трое драпанули с клипера… В команде не хватает матросов. Вам же легче, если хоть один новичок прибудет…

— А он ловко карабкался по вантам!

— Пока корабль стоит на месте! Ха-ха-ха…

— Брось. Он еще покажет себя в шторм. Я к нему присматривался: смелый парень.

— Какой ты нации? Грек? Турок? Датчанин? — спрашивали Егора.

— Он чистокровный англичанин, — сказал Фред, чтобы моряки отвязались от Егора. — Зовут его Джордж Пойндексер.

— Знаем! Англичанин!.. Родственник королеве Виктории?

— Его дед в Тауэре обедал… При свечах…

— Под звон кандалов! Ха-ха-ха!..

Егор смотрел на неизвестно почему развеселившихся моряков в парусиновых штанах и фланелевых куртках, на их лица, обожженные ветрами, бородатые, с плутовскими, а то и вовсе разбойничьими глазами, и думал: «Отпетые головы! Неужто и я буду таким?»

3

Оба клипера снялись с якорей одновременно и шли в виду друг друга в проливе Ла-Манш до мыса Старт на полуострове Корнуэлл. Миновали мыс, оставили справа по борту Плимут. За Плимутом при свежем ветре и довольно сильном волнении корабли разошлись, «Капитан Кук» исчез из вида. Дэниэла Кинга это не огорчило. Каждый идет своим путем, как позволит ветер.

При выходе из пролива под вечер справа по борту вахтенный заметил огонь маяка Сент Агнес на островах Силли, самых южных в Британском архипелаге, и доложил об этом помощнику капитана.

На другой день клипер шел под сильным южным ветром на запад, несколько отклоняясь от прямого курса, но затем ветер сменился на западный и северо-западный, и корабль повернул на юг.

Когда еще шли Темзой к морю, Егор, сделав все, что ему велел боцман, торчал на палубе и смотрел не столько на удаляющийся Лондон и на берега реки с пригородами, сколько на матросов, работавших с парусами, и внимательно прислушивался к командам капитана. Ему хотелось понять взаимосвязь между действиями парусной команды и рулевого.

Егор был верен своему правилу: все увидеть и все запомнить.

Как и на «Пассате», ему пришлось поддерживать порядок на палубе клипера. Чернобородый боцман Роберт Ли пообещал его поставить к парусам, когда будет нужно, а пока велел ко всему присматриваться и не забывать об обязанностях человека со шваброй.

Палуба на клипере была огромной, и на ней поддерживали порядок несколько матросов. Каждому из них отвели участок. На долю Егора досталась носовая часть до фок-мачты. Он тер ее, не жалея сил, счищал мусор и грязь пеньковой шваброй на древке. Боцман следил, чтобы Егор поливал водой в меру и чтобы палуба блестела после уборки, «как плешь твоего дедушки». На эти слова боцмана Егор хотел было ответить, что дед у него не плешивый, а, наоборот, волосатый, но воздержался: «Как еще ему понравится, черту чернобородому».

Громоздкая, широкоплечая фигура Ли вырастала всегда неожиданно, и следовало быть настороже. Заложив руки за спину, боцман ступал по палубе твердо, раскорячив кривые ноги. Икры у него были сильные, толстые. Глаза боцмана бегали по сторонам, все замечая.

Егор, завидя боцмана, вбирал голову в плечи — побаивался его.

На клипере служило десятка три матросов. Люди это были разные, мало похожие друг на друга. Отпетых голов среди них была добрая половина. В команду клипера вербовались самые отчаянные, тертые судьбой-злодейкой парни, которым терять было нечего и податься, кроме клипера, было некуда. Репутация у некоторых была изрядно подмоченной, на другие корабли их не брали. Имелись среди них и такие, кто не поладил на берегу с хозяином фабрики или с полицией, были и отъявленные выпивохи, спустившие в портовых кабаках все, вплоть до нижнего белья, скандалисты, списанные за недисциплинированность с других кораблей.

Постоянный костяк на судне составляли около десятка матросов, которые плавали на нем уже не один год. Капитан дорожил ими, потому что на них можно было целиком положиться.

На клиперах всегда не хватало матросов. Этим и объясняется сравнительно легкий путь, каким попал сюда Егор.

С отпетыми головами Егору допелось вплотную познакомиться перед самым выходом в море.

Матросы возвращались с берега изрядно под хмельком. Многие сразу же завалились спать, а несколько человек сели играть в карты и кости. Такие игры были распространены на кораблях.

Егор тоже лег, но ему не спалось, и он стал смотреть на игроков. Двое сидели за столом друг против друга и по очереди бросали фишку. Проигравший выкладывал на стол мелкие монеты в общую кучку. Денег в «банке» все прибавлялось. Но вот игроки заспорили, стали браниться, вскочили из-за стола и взяли друг друга за грудки. Один был пожилой, с очень непривлекательным лицом какого-то темно-бурого цвета, с толстым сплюснутым носом и маленькими глазками под белесыми бровями. Его физиономия показалась Егору знакомой, и, когда толстоносый повернулся к свету, он узнал его.

Это был моряк, который спал в ночлежном доме по соседству с Егором: он еще тогда сидел на койке и шарил по карманам, искал деньги. «Он, ей-богу, он! — подумал Егор. — Значит, тоже завербовался на клипер».

Другой был молодой, невысокий. У него длинное, какое-то лошадиное, испитое лицо, темные, глубоко посаженные глаза горели злым огнем, а голос был тонкий, бабий. Толстоносый что-то басил хрипло, а молодой кричал визгливо, изо всей силы дергая его за ворот. Молодой перестал трясти своего партнера за воротник и, размахнувшись, ударил его по скуле. Толстоносый взревел и тотчас поддал здоровенным кулаком ему в челюсть. Молодой взмахнул руками, полетел назад, потеряв равновесие, прямо на койку Егора, которая была внизу. Егор, получив сильный тычок локтем, разозлился и, вскочив, приготовился защищаться. Но драчуны его не замечали и опять сцепились так, что рубахи у них затрещали. Егор стал их разнимать.

— Перестаньте! Да перестаньте же! Вот придет боцман!

Он стал оттаскивать молодого в сторону, но тот вдруг резко повернулся и ударил его в грудь. Удар был несильный, однако Егора это взбесило, и он недолго думая стукнул молодого так, что тот, ударившись о кромку стола, свалился на палубу, но тотчас вскочил и пошел на Егора с кулаками. «Ах, черт! Зря я ввязался!» — запоздало мелькнуло в уме у Егора. А толстоносый, постояв с разинутым ртом, удивляясь тому, откуда взялся третий драчун, навалился на своего партнера и, заломив ему руки, посадил на табурет.

На шум прибежал голубоглазый Фред, помощник боцмана. Егор метнулся к своей койке и лег, Фред с бранью стал награждать тех тумаками:

— Нажрались, дьяволы! В трюм захотели? — ревел Фред. Парень он был здоровенный, сильный, и игрокам, видимо, досталось от него как следует.

В трюме был темный вонючий отсек, нечто вроде карцера.

Фред, погрозив им от порога кулаком, вышел.

Егор лежал, разгоряченный и взволнованный, и клял себя за неосторожность: «Забыл пословицу: двое дерутся — третий не приставай!» Он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Молодой, сидя на табурете, повернул к нему голову и сверлил его темным злым взглядом. По подбородку у него текла кровь. Егор, весь напружинясь, готовый вскочить с койки, молча выжидал, что будет дальше. Молодой сгреб со стола деньги, пошатываясь, пошел к бочонку с водой в углу кубрика, напился из кружки и смочил водой себе лицо. Толстоносый уже убрался на свою койку. Молодой моряк тоже побрел куда-то в дальний угол.

4

Егор уже порядком понахватался английских слов и мог теперь более или менее сносно разговаривать с матросами и боцманом. Впрочем, с боцманом Ли и его помощником Фредом много говорить не приходилось, надо было только выполнять приказы: то-то сделай, то-то принеси, туда-то положи, того-то вызови к капитану. Распоряжения были краткими и точными. Чернобородый Ли иной раз добавлял к ним для украшения крепкое словцо, чтобы лучше доходило.

Интереснее было говорить с соседями по кубрику или просто слушать, когда они что-нибудь рассказывали. Егор кое-что понимал, а о том, что было недоступно его пониманию, расспрашивал, и моряки ему все охотно объясняли.

Присматриваясь к моряцкой вольнице, Егор все больше убеждался в том, что матросы, за небольшими исключениями, народ добрый и честный. В команде, кроме англичан и ирландцев, были норвежцы, два негра, итальянец. Молодой, который дрался тогда с толстоносым, оказался испанцем. Был даже мулат, помощник кока, — невысокий, толстый морячок с веселыми, всегда прищуренными глазами.

Толстоносый как-то подошел к Егору и сказал:

— А я тебя помню. Мы спали рядом в ночлежке.

— И я помню. Куда ты ушел?

— Деньги кончились, платить стало нечем. Я переспал на улице, а потом завербовался на клипер.

— Сказал бы мне, я бы заплатил.

— На чужой карман плохо рассчитывать, — угрюмо буркнул толстоносый. — Меня зовут Майкл Кэв.

— А меня Джордж Пойндексер.

— Зачем ты потерял свое имя? Ты ведь русский.

— Так пришлось. Капитан «Пассата» дал справку на английское имя…

Повнимательней присмотревшись к Майклу, Егор изменил свое мнение о нем. Наружность у него была не из приятных, но в общем это был человек довольно добродушный. Он подрался с испанцем по пьяному делу и потому, что тот полез на него. Характер у Майкла был вовсе не задиристый, а спокойный, мирный. Тем более, что теперь на корабле выпить было нечего. Небольшую порцию рома капитан разрешал выдавать только после шторма, когда моряки сильно уставали.

— Ты на каких кораблях плавал, кроме «Пассата»? — спросил Майкл.

— Больше ни на каких.

Майкл настолько привязался к Егору, что даже поменялся койкой с его соседом, чтобы быть рядом.

— Давай держаться вместе, парень, — предложил он.

Треть экипажа всегда находилась на вахте на палубе, у парусов и руля. Вахта длилась четыре часа, и в сутки ее стояли дважды.

Егору, как и на «Пассате», не терпелось попробовать свои силы на мачтах, но его все держали на палубе. Улучив момент, он подошел к помощнику боцмана Фреду.

— Пошлите меня на мачты. Капитан ведь проверял мои способности…

Фред усмехнулся, но ответил:

— Ладно.

Егор стал ждать. Но пока ветер был умеренный и дул в одном направлении. Судно шло прямым курсом, и маневрировать парусами не было особой необходимости. Парусная дежурная команда, собравшись на баке, бездельничала. Матросы закуривали трубки, рассказывали побасенки и громко хохотали.

Когда на палубе появлялся капитан, все вставали и умолкали. Чувствовалось, что Дэниэла Кинга побаивались.

В море капитан преобразился. Вместо сюртука и лакированных туфель он носил просторную куртку из шерстяной ткани, черные брюки и башмаки на толстой, в несколько слоев, кожаной подошве. На голове щегольски, чуть набок, сидела мягкая фетровая шляпа. Кинг также носил белую рубашку и черный галстук.

На приветствия матросов он отвечал сдержанным кивком. Егор не удивлялся строгости и неприступности капитана и думал: «Таких орлов на клипере надо держать в ежовых рукавицах. Спуску им давать никак нельзя».

А капитан вовсе не замечал Егора, будто его и не было. Русский парень был для него обыкновенным матросом. И Фред тоже относился к нему очень сдержанно. Егор видел, что между капитаном с его помощниками и матросами как бы пролегла четкая граница, переступать которую безнаказанно не разрешалось. Прежде чем обратиться к капитану, надо было поговорить с боцманом или его помощником. Действовал морской закон: «Мы приказали — ты исполняй». Большего от тебя не требуется.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Как он шел, клипер! Егор восхищался им много раз. Он не плыл, а скользил по зеленоватой с белой пеной поверхности океана. Паруса, туго приведенные к свежему, насыщенному запахами моря и теплому ветру, были натянуты ровно и красиво. У форштевня, на бушприте, белели косыми стрелками кливеры, чуть-чуть дрожащие, как струнки под напором воздуха. Егор глядел на верхушки мачт, и ему казалось, что все стоит на месте, а бегут стремительно и неудержимо, разметав по небу белые вытянутые хвосты, летучие облака. Иллюзия их движения была настолько убедительна, что, если бы «Поймай ветер» не наклоняло при килевой качке с кормы на нос, можно было бы и впрямь подумать, что все переменилось на белом свете: земля стоит, а небо движется. На душе было легко и спокойно, и он не жалел, что пустился в это рискованное путешествие без согласия деда и матери.

Воздух стал теплым, плотным и влажным, веяло близостью юга. Егору стало вроде бы и дышать труднее. Часто хотелось пить, но воду выдавали по норме.

«Поймай ветер» миновал Бискайский залив, не заходя в него, затем берега Португалии, а за ними и марокканское побережье. Устойчивый северо-западный ветер принес паруса капитана Кинга к тридцатой параллели Северного полушария, в район Канарских островов.

Позади остался Санта-Крус — город на острове Тенерифе, дома которого были рассыпаны по берегу бухты. В лучах солнца была видна в зрительную трубу церковь святого Франциска с колокольней…

Опять шум ветра, плеск волн и быстрый ход. Опять клипер мчался по Атлантике во всю мощь своей парусной оснастки, направляясь к островам Зеленого Мыса.

В кубрике было душно, и после обеда, когда свободные от вахты матросы завалились отдыхать на койки, Егор вышел на палубу проветриться.

Ветер посвежел, синева неба поблекла, приняла сиреневый оттенок. У горизонта появились облака.

У фальшборта стоял Фред и смотрел на верхние паруса фок-мачты. Потом он достал трубку и стал набивать ее коричневым крупным табаком из плоской баночки.

— Как ведет себя испанец? — вдруг спросил помощник боцмана. — Не пьет ли вина тайком?

Егор неопределенно пожал плечами и ответил вполне искренне:

— Не знаю. Не видал…

— Наверняка у него припрятаны виски или ром. От него вчера так и разило спиртным… Если заметишь что, скажи мне. И если испанец еще раз провинится, капитан велел наказать его. У нас на клипере крепкая дисциплина.

Егор не очень охотно кивнул в знак того, что все понял и не может перечить помощнику боцмана, хотя ему и не хотелось следить за моряком и докладывать о нем.

— Я видел, ты тогда тоже дрался, — снисходительно улыбнулся Фред. — Но быстро ускользнул на койку и потому избежал линька… Лежачего не бьют…

— Я не дрался, я их разнимал.

— Ну ладно, — сказал Фред примирительно и отошел, пыхтя трубкой.

«Почему он вспомнил о драке с испанцем только сейчас?» — недоумевал Егор.

Он посмотрел на море. Клипер рассекал волны острым носом, подгоняемый ветром прямо в корму. Ход был хороший — наверное, узлов двенадцать. Волны с шумом бежали вдоль бортов, как бы стремясь обогнать корабль, но это им не удавалось, и они отставали, уходили к корме. Вдали над водой пролетела крупная птица. «Неужели берег близко? — подумал Егор. — Далеко в океан птицы не залетают…»

Они плыли вдоль африканского побережья, и земля была не так уж далеко…

Егор вернулся в кубрик. Там было жарко и душно. Майкл Кэв спал в безрукавке, сложив руки на груди и посапывая толстым сплюснутым носом. Руки у него были сильные, мускулистые. Возле лица крутилась муха. Она села Майклу на нос, и он замотал головой. Муха не улетала и так назойливо крутилась и садилась ему на лицо, что Майкл открыл глаза.

— Не спишь? — спросил он Егора.

— Не хочется…

— Ты был на палубе?

— На палубе.

— Ну что там? — сонным голосом, лениво спросил Майкл и полуприкрыл глаза веками с белесыми ресницами.

Егор, подумав, все же передал Майклу разговор с Фредом об испанце.

— Вряд ли у него есть вино, — тихо сказал Майкл. — Фред на него зря наговаривает. И ты ему не вздумай доносить о матросах. Нехорошо это шпионить за своим же братом. Будешь наушничать моряки тебя изобьют, а то и за борт выбросят…

— Понял. Спасибо за совет. Но я и не собирался наушничать.

— То-то! А что такое «спасибо»?

— Тэнк-ю, — раздельно выговорил Егор по-английски.

— Ага, — сказал Майкл и опять закрыл глаза.

К вечеру 25 августа клипер «Поймай ветер» прибыл в Порто-Прайю на острове Сантьягу, одном из островов Зеленого Мыса. Здесь надо было оставить часть груза.

На рейде стояло несколько парусников. Дэниэл Кинг еще на подходе в гавань осмотрел их в зрительную трубу и, завидя знакомые очертания «Капитана Кука», сказал боцману Ли:

— «Капитан Кук», как мы и условились с Джеймсом, ожидает нас. Станем на якорь.

Положив якорь, Кинг приказал спустить шлюпку и в сопровождении помощника боцмана Фреда отбыл на «Капитана Кука», которым управлял хорошо знакомый ему Генри Джеймс.

Вернулся Кинг часа через два, когда на клипере вечерняя вахта сменилась первой ночной и груз уже перевезли на берег.

Стояла душная и темная тропическая ночь. Приходилось только удивляться, как шлюпка нашла обратный путь. Старший помощник, встречавший Дэниэла Кинга, светил с борта фонарем, чтобы капитан нашел трап и благополучно поднялся по нему.

После доброго ужина и беседы с Джеймсом на борту «Капитана Кука» Кинг был, видимо, в хорошем настроении.

— Утром отплываем, — сказал он. — На «Куке» все в порядке.

— И у нас тоже, сэр, — сказал старший помощник.

Рано утром «Поймай ветер» и «Капитан Кук» подняли якоря и снова, как из Лондона, вышли вместе. Теперь впереди шел «Поймай ветер», а в кильватере — его спутник.

Но только успели отойти от островов Зеленого Мыса миль на пятьдесят, как ветер ослаб, а затем и вовсе прекратился. Паруса беспомощно обвисли.

— Мы потеряли северо-восточный пассат, — с досадой и некоторой растерянностью сказал капитан рулевому старшине, стоявшему у штурвала.

— Плохи наши дела, сэр, — ответил рулевой старшина. — Придется выжидать ветер по меньшей мере несколько дней…

Егор, который был на палубе и слышал эти слова, пытался понять, как это можно «потерять пассат». Он ведь ветер, а не пуговица и не монета… «Наверное, так принято говорить», — решил он.

Вместе с потерей северо-восточного пассата клипер потерял и ход. «Капитан Кук» до этого недолго маячил на горизонте, но потом оказался вне пределов видимости. Напрасно Дэниэл Кинг осматривал океанскую ширь в зрительную трубу.

На море установился штиль. Вечером огромное красное солнце тонуло в водах океана. Наступала влажная и душная тропическая ночь. Вахтенные ходили по палубе ощупью. Окружающие предметы можно было различать только вблизи сигнальных и осветительных фонарей.

А утром опять ни малейшей надежды на ветер, снова тягостное и напрасное ожидание.

Моряки изнемогали от жары и влажного плотного воздуха. Целыми днями солнце пекло так, что, казалось, из пазов корпуса вытопится вся смола. Егор работал на палубе в одной нижней рубахе, закатав рукава и повязав голову куском полотна, который ему дал один из матросов. Когда он мыл палубу, спина горела от солнца, как при близком пожаре.

Капитан Кинг надел белый полотняный костюм и пробковый шлем, а его помощник щеголял в широкополой шляпе из рисовой соломы. Все матросы, как и Егор, повязали себе на головы шейные платки и разные тряпки и в башмаках на босую ногу бродили по палубе, как сонные мухи. Впору было ходить и босиком, но палуба была горячей, как раскаленная сковорода.

Корабль попал в зону экваториальных дрейфовых течений и несколько суток, почти неуправляемый, плавал у западного африканского побережья. Затем его подхватило течением, и направление дрейфа изменилось к юго-западу.

Наконец вступили в полосу юго-восточных пассатов. Почувствовав на лицах дуновение ветра, моряки стали выражать шумный восторг. Капитан, тоже повеселев, стал на свое место и подал команду привести паруса к ветру. Матросы тотчас выполнили приказание с радостью.

Но ветер был пока еще слаб и часто менял направление. Дули утренние и вечерние бризы, и клипер, маневрируя парусами, очень медленно продвигался вперед.

Потом пассат стал устойчивым и довольно сильным. Экипаж, приведя все паруса к ветру, пошел дальше, курсом на юг. Наступила пора тропических ливней. Они обрушились на клипер всей мощью. Если прежде матросы страдали от непереносимой жары, то теперь к ней прибавилась непомерно высокая влажность. Дождь заливал палубу, и вода, словно после всемирного потопа, устремлялась в шпигаты за борт.

Вахтенные в дождевиках еле выстаивали в мокрой духоте свою смену. Все люки были закрыты, чтобы вода не проникала внутрь судна, оставлены были только входные для команды. Рулевые на корме почти ничего не видели из-за плотной стены дождя. Когда он усиливался, ветер ослабевал, и наоборот… Паруса потемнели от воды, полотнища их набухли. Жесткая тяжелая парусина не слушалась матросских рук. На реи подниматься было опасно и скользко.

В довершение всех бед несколько матросов заболело. Появилась тропическая лихорадка, а у некоторых — расстройство желудка.

Больных уносили в корабельный лазарет.

Лекарь ежечасно посещал больных, давал им советы и лекарства, запас которых был очень скуден.

Капитан запретил матросам ложиться на койки в мокрой одежде и приказал во что бы то ни стало просушивать ее. Специальной сушилки на клипере не было, и жилые помещения были увешаны матросским бельем. Спали раздетыми почти догола.

От лихорадки лечились ромом, но он тоже плохо помогал. Специально выделенные из команды моряки по указанию боцмана окуривали помещения смоляными факелами, чтобы «прогнать болезнь» — выкурить микробов, которые завелись в сыром, спертом воздухе. На дожде приходилось открывать иллюминаторы, чтобы проветрить помещение, и от того в матросском кубрике стало еще более сыро.

Дождевая вода, просочившись в парусную кладовую, намочила парусину, и она при высокой температуре стала преть. Это очень обеспокоило капитана. Вода проникала даже в каюты, и обитатели их не знали, где от нее спасаться.

2

Уже почти неделю «Поймай ветер», словно Летучий Голландец, корабль-призрак, проклятый богом и людьми, мокнул под проливным дождем. Капитан был зол и молчалив, он почти не показывался на палубе. Боцман Ли, в накинутом на плечи широком брезентовом плаще с капюшоном, подолгу неподвижно стоял на баке и словно заклинал Нептуна, чтобы он утихомирил небеса, прекратил пляшущий ливень и послал ветер. Двое вахтенных бесцельно бродили по палубе от кормы до носа и обратно.

В душном и тесном кубрике команда изнывала от спертого воздуха и безделья. Взявшись за карты или кости, моряки тотчас бросали их, потому что это занятие уже наскучило до тошноты. Они стали рассказывать друг другу разные страшные истории, от которых мурашки пробегали по спине.

Моряк-норвежец, коренастый рыжеватый парень с пышными баками и татуировкой на волосатой груди, усевшись посреди кубрика, говорил приятелям:

— Ей-богу, я видел Клабаутерманна, как вот сейчас вижу вас! Было это лет шесть назад. Я тогда плавал рулевым на бриге «Джон Справедливый». Шли в Северном море из Копенгагена в Ньюкасл. Стою у штурвала собачью вахту. Тьма-тьмущая, ни черта не видно… Волны бьют и кидают судно из стороны в сторону, а с неба сыплется мокрый и липкий снег. Ну вот, я смотрю вперед по курсу — и вижу: на шпиле сидит этакое невеликое существо — с садового гнома. В матросской робе, в зюйдвестке. Волосы и борода белые, а лицо красное… Что за чертовщина? Я протер глаза, думаю, померещилось. Опять гляжу в нос — сидит! И рукой мне влево показывает… У меня душа в пятки. А он все машет и машет рукой влево. Ну, думаю, уж не сбились ли мы с курса? Видимости никакой! Глянул на компас — так и есть. Заводит бриг вправо. А там отмель была, банка… Ну, я, конечно, сразу повернул штурвал, взял левее румбов пять. Снова поглядел в нос — а его нет. Исчез!

Матросы слушали норвежца и только головами качали да удивлялись.

Лекарь совершал свой ежедневный обход, проверял, чисто ли в кубрике и проветривается ли он. Он всеми силами старался пресечь распространение болезни, давал морякам разные советы. Всем членам экипажа ежедневно выдавали перед обедом порцию рома — единственное, по мнению боцмана Ли, надежное средство против лихорадки.

Не привыкший к спиртному, Егор не верил в целительные свойства этого напитка и отдавал свою манерку Майклу. Тот охотно принимал дар.

Испанец не устоял против болезни. Уже несколько дней он метался в жару и бредил. Он лежал на своей койке в нижнем углу, у входа в кубрик. Майкл подходил к нему, садился на табурет и долго сидел молча, ожидая, когда больной очнется. Странная дружба связывала этих моряков. Егору было непонятно, почему Майкл и испанец, которого звали Педро, сильно повздорив и подравшись тогда в Лондоне, были неразлучны, словно закадычные друзья.

Когда Педро приходил в себя, Майкл давал ему воды, заботливо подтыкал одеяло и спрашивал:

— Ну как, тебе не стало легче?

Испанец отрицательно поводил головой. Он осунулся, продолговатое лицо стало еще более длинным, подбородок заострился, глаза горели нездоровым блеском.

Сочувствуя испанцу, к койке больного подходил и Егор и спрашивал, не требуется ли его помощи. «Хоть бы он поправился поскорее!» — думал Егор.

В минуту просветления испанец пожаловался:

— Санта Мария! Неужели мне погибать у этих африканских берегов? Неужели я не увижу больше свою родную Андалусию?

— Успокойся, — сказал Майкл. — Не все погибают от лихорадки. Доктор тебя поставит на ноги.

— Поставит! — слабо усмехнулся Педро. — Уже двух мертвецов поставили в… море… Так будет и со мной.

Испанец не преувеличивал. Двое матросов умерли от лихорадки, их опустили за борт, завернув в парусину и привязав к ногам чугунные ядра.

— Не трусь. Будь мужчиной! — советовал Майкл.

Но испанец умер. С ним поступили так, как он и предчувствовал. Майкл, Егор и еще два матроса вынесли его труп, завернутый в старую парусину, на палубу и положили на широкую доску. Майкл привязал к ногам покойника чугунное ядро в сетке. Один конец доски положили на планширь, другой тихонько приподняли, и тело моряка соскользнуло с доски в океан…

Все постояли молча с непокрытыми головами и так же молча вернулись в кубрик.

Майкл долго сидел, сгорбясь и опершись локтями о колени. Егор лег на койку, спрятав лицо в подушку. «Был человек, и нет его, — думал он. — И кто он такой, как жил, о чем мечтал, я ничего не знаю…»

Ему вдруг стало холодно, и он с беспокойством подумал: «Уж не заболел ли?» Тяжелым косматым медведем навалился на него страх… Он забрался под одеяло и долго не мог согреться, хотя в кубрике было жарко.

Потом Егор уснул и проспал долго. А когда проснулся, то почувствовал себя здоровым, и ему захотелось есть. «Слава богу, кажись, пронесло!» — подумал он с облегчением.

Утром на палубе раздались свистки боцманской дудки и команда:

— Все наверх!

Егор торопливо сошел с койки и бегом бросился на палубу.

Дождь прекратился. На востоке среди лохматых, словно оборванных облаков низко над горизонтом ослепительно блеснуло раннее солнце. О борта клипера непривычно весело плескались волны. На мостике капитан Кинг радостно командовал:

— Марсовые на марс, марсель ставить! На брамсель! Отдавай! Брам-шкоты тянуть!

Матросы с небывалым проворством работали с парусами. Через несколько минут клипер вступил под паруса и, направляемый опытной рукой рулевого, снова заскользил но гребням волн.

В первых числах сентября, пройдя остров Сан-Паулу, пересекли экватор.

Какими бы ни были трудными условия плавания, сколько бы корабль ни дрейфовал, сколько бы жары, дождей и гроз ни обрушивалось на него с небес, широко раскинувшихся над неукротимым океаном, ни одно судно, переходящее экватор, не могло отступить от древней традиции.

«У иностранных мореплавателей есть обыкновение совершать при переходе через экватор некоторый смешной обряд, издавна введенный и по сие время наблюдаемый на английских, французских и голландских судах, — писал в своем дневнике русский мореплаватель Василий Головнин. — Оный состоит в том, что все те, которые в первый раз проходят экватор, должны богу морей (коего обыкновенное местопребывание полагать должно на самой границе Северного и Южного полушария) приносить некоторую дань, обмывшись прежде в морской воде.

На английских военных кораблях обряд сей иногда отправляется с большой церемонией и парадом, к которому за несколько дней начинают приготовляться».

«Поймай ветер» не был военным кораблем, но разве мог капитан Кинг отступить от этой традиции!

О церемонии на экваторе Егор слыхивал от Акиндина. Тот весьма живо рассказывал, как моряки встречали Нептуна, отвечали на его вопросы, а потом принимали обряд купания. Но рассказы рассказами, а принять самому участие в празднике Нептуна — дело другое.

Когда клипер перед вечером приблизился к нулевой параллели, все матросы высыпали на палубу. Из фор-люка вышли ряженые: долгобородый Нептун, с трезубцем в мишурной блестящей короне, его «супруга» Амфитридита с распущенными льняными волосами, тоже в короне, в длинной белой ночной рубашке, из-под которой виднелись волосатые сильные икры дюжего матроса. Вместе с ними взошел на бак их «сын» Тритон, облаченный в зеленоватый чешуйчатый наряд. Их сопровождала свита из нескольких полуголых, разрисованных татуировкой моряков.

Егор, усиленно работая локтями, пробился сквозь толпу поближе к процессии.

На баке Нептун с завидной ловкостью, закинув бороду на плечо, спустился с носа корабля по канату почти к самой воде и крикнул в рупор:

— На корабле — хэлло!

Капитан Кинг со шканцев звонко ответствовал:

— По ответе — хэлло!

— Какой корабль? — кричал Нептун.

— Клипер «Поймай ветер» Британской Ост-Индской компании! — последовал ответ.

— Кто капитан!

— Дэниэл Кинг!

— Откуда идете?

— Из Англии.

— Куда идете?

— В Тайваньский пролив!

— Есть ли у вас такие, кто впервые проходит экватор?

— Имеются!

Нептун завопил:

— Ложись в дрейф!

Выполняя его приказ, капитан тотчас скомандовал:

— Грот-марсель на стеньгу!

Команду выполнять было не обязательно. Важно соблюсти ритуал. Клипер продолжал идти своим курсом.

Нептун поднялся на бак, сел в приготовленную для него колесницу и в окружении свиты покатил по шкафуту на шканцы.

Матросы расступались перед ним.

Колесницу везли четверо полуголых чудовищ с распущенными космами, разрисованных разными красками от головы до пояса. Небольшой оркестр игрой на флейтах и английских рожках сопровождал шествие.

На шканцах капитан подал Нептуну заранее приготовленный список тех, кто впервые проходил экватор. Вся процессия направилась со шканцев на середину палубы. Там царедворцы Нептуна мигом поставили невесть откуда взявшуюся широкую бочку с забортной водой и положили на нее доску. Нептун, огладив бороду, начал выкликать по списку:

— Сэр Дэвид Эванс!

Перечень фамилий шел по рангам. Дэвид Эванс — старший помощник капитана. Он плавал по северным морям шесть лет, но переходить экватор ему еще не доводилось. Матросы, повернув головы, с любопытством ждали, что будет делать Эванс, строгий, внушительного вида их начальник, которого они побаивались не меньше капитана.

За старшего помощника ответил боцман Ли:

— Сэр Дэвид Эванс приветствует морского владыку и сообщает, что не может участвовать в церемонии по домашним обстоятельствам: у него жена родила двух детей…

Матросы грохнули хохотом. Нептун, насупив седые брови, ответствовал:

— Причина не принимается во внимание. Надо было миссис Эванс родить сразу четырех детей. Сэр Дэвид Эванс, прошу вас на бочку!

Палуба сотрясалась от громкого смеха.

Снова заговорил боцман Ли:

— Сэр Дэвид Эванс шлет вам в качестве извинения бутылку джина!

Боцман передал бутылку Нептуну. Тот умиротворенно провозгласил:

— Извинение сэра Эванса принимается. Следующий…

Следующим был юнга — камбузник Фишер. Под смех и шутки его вытолкали из толпы, и он стал перед «грозой морей».

— Юнга Уильям Фишер, на бочку!

— Я не могу на бочку… — пролепетал юнга.

— Почему? — взревел Нептун, напуская на него страху.

— У него на ягодице вскочил нарыв, который боится воды! — с готовностью пояснили из толпы моряков.

Опять раздался дружный смех. Нептун дал знак своим спутникам, и те без лишних слов схватили Фишера, завязали ему глаза и посадили на доску, положенную на края бочки. Один из свиты мигом намазал ему подбородок смолой и стал «брить» его огромной деревянной бритвой. Но тут кто-то ловко выбил доску из-под Фишера, и он провалился в воду.

Едва юнга выкарабкался оттуда, как его со всех сторон окатили водой из ведер…

— Готов! — крикнул «царедворец» Нептуна. — Кто следующий?

— Джордж Пойндексер! — сказал Нептун.

— Я проходил экватор! — решил схитрить Егор и попытался было спрятаться за спины матросов.

— Врет!

— Давай его сюда! За вранье надо его хорошенько побрить.

Егора схватили дюжие руки, завязали ему глаза, усадили на доску и намазали подбородок и щеки пахучей смолой. Доска как бы сама собой вылетела из-под него, и он тоже провалился в соленую воду. Выкарабкался, сдернул повязку, стал было подтягивать мокрые штаны, но его опять окатили водой из нескольких ведер сразу.

— Хорош!

Обижаться на такое бесцеремонное обращение не приходилось. Всем было весело, и Егору пришлось веселиться, мокрому с головы до ног, с вымазанным смолой лицом.

К нему протиснулся Майкл, положил широкую ручищу ему на плечо.

— Поздравляю! — захохотал он. — Что же ты, не мог откупиться от Нептуна бутылкой виски?

— Да где ее взять-то? — рассмеялся Егор.

— Ну, ничего, ничего, это полезно, — снисходительно сказал Майкл.

Пройдя экватор, клипер взял направление строго на юг и, оставив справа Фернанду-ди-Норонья, что располагался в сотне с небольшим миль от берегов Бразилии, сравнительно благополучно миновал Конские широты и повернул на юго-восток, к островам Тристан-да-Кунья. Обогнув эти острова с юга, «Поймай ветер» направился к мысу Доброй Надежды.

3

Расстояние от островов Тристан-да-Кунья до мыса Доброй Надежды клипер прошел за четверо суток. Во второй половине дня 10 октября перед мореплавателями предстала во всем своем великолепии гора с широкой и плоской вершиной, напоминающей издали ровную поверхность стола. Отсюда и название горы — Столовая. Солнце вовсю сияло с чистого синего неба и рельефно высвечивало все крутизны, небольшие возвышенности и неровности на вершинах соседних гор. Тени были резкими, изломанными и глубокими.

По имени горы западный берег мыса и залив назывались тоже Столовыми. У подножия плоской горы на отлогом берегу раскинулся город Капштадт.

Столовый залив был открыт всем ветрам и штормам. Зимними месяцами на мысе Доброй Надежды считаются вторая половина апреля, май, июнь, июль, август, сентябрь или его половина. На море в это время преобладают северо-западные ветры. Они приносят штормы, а иногда и настоящие бури. Голландская Ост-Индская компания запрещала своим кораблям в эти месяцы стоянку в Столовом заливе, и они переходили в Симансов залив на восточной стороне мыса.

А летом здесь дули постоянные ветры с берега, с гор. Они были опасны для мачт и стеньг кораблей, стоявших в гавани. Иной раз ветры с вершины Столовой горы срывали корабли с якорей и уносили их в море… Жители города закрывали ставнями окна, обращенные к ветру, который гнал мелкие камни и вырывал с корнями деревья.

Капитан Кинг не стал заходить в Симансов залив, а решил, положившись на прочность якорных цепей, поставить клипер в Столовой бухте.

Отдать якорь у мыса Доброй Надежды Дэниэла Кинга вынуждала необходимость. После плавания в тропиках под ливнями надо было привести корабль в порядок, просушить помещения, одежду, запасную парусину, пополнить запасы воды и продовольствия, а если представится возможность, нанять в команду матросов взамен тех, кого в тропических широтах унесла лихорадка…

Более двух месяцев пути от Лондона до мыса Доброй Надежды моряки были без берега и стали, по выражению боцмана Ли, дичать. Все очень устали, многих охватывало раздражение, а порой беспричинная злобная вспыльчивость.

Два дня экипаж занимался приборкой на корабле, просушкой кают, кубрика, деков, одежды, коек и парусов. Этому способствовала отличная погода и южноафриканское щедрое солнце.

Старший помощник капитана Эванс тем временем отправился к местным купцам договариваться о поставках продуктов, в особенности свежего мяса и зелени, а капитан Кинг нанес визит губернатору.

Когда все на корабле было приведено в порядок, капитан отпустил часть команды на берег. Егор и Майкл пошли в Капштадт вместе.

Улицы в городе были прямые и пересекались перпендикулярно. По сторонам их были посажены дубы. Они теперь разрослись и давали густую широкую тень. Кое-где вдоль улиц прорыты каналы, но сейчас они стояли сухими. Дома в Капштадте кирпичные, двух-трехэтажные, покрашены желтой, зеленой или серой, под цвет гранита, краской. Некоторое ослепительно сверкали побелкой. Смотреть на них было больно глазам.

По краям плоских крыш установлены парапеты, по углам — лепные статуи, вазы и прочие украшения.

Аккуратные голландцы, служащие и купцы Ост-Индской компании, содержали свои особнячки и дворы перед ними в безукоризненной чистоте. С лепных балконов на шумные толпы проходивших мимо матросов с любопытством смотрели горожане. Среди них можно было приметить и миловидные женские лица, затененные полями шляпок.

Майкл сразу же хотел податься в кабачок или таверну, где бы можно было выпить. Егор стал его отговаривать.

— Какой толк в вине? — говорил он на смешанном архангельско-лондонском диалекте. — Лучше походим по городу, поглядим, как тут живут.

Майкл поморщился, повздыхал, но уступил просьбе молодого товарища. Они долго бродили по улицам, пока англичанину не стало муторно от вида этих аккуратных домов, редких прохожих и Столовой горы на заднем плане.

— Все одно и то же, — сказал он ворчливо. — Дома чистенькие, прилизанные: леди высовывают свои носики в окна, старухи с балконов тянут шеи… Глазеют на нас, как на каких-нибудь полинезийцев. Пошли в кабак, у меня внутри все перегорело…

Егор скрепя сердце согласился — они обещали друг другу не разлучаться на берегу.

В районе гавани на берегу залива стояли магазины Голландской компании, называемые также королевскими магазинами. В них хранилось казенное снаряжение и съестные припасы. Среди построек Майкл безошибочным чутьем разыскал подходящее злачное место под вывеской «Веселый отдых», и они спустились по каменным ступеням в кабачок.

Все столы были заняты подгулявшими матросами с клипера и других кораблей, находившихся в гавани. Сизыми облаками плавал табачный дым, пахло спиртным, потом и еще какой-то прелью. Майкл нашел-таки место у столика в углу, и они пристроились к компании голландских матросов. Майкл сходил к стойке и принес кувшин с ромом, два стакана и большой кусок жареной баранины. Он налил напитка себе и Егору. Егор отпил глоток и поморщился.

— Больше не хочу. Пей сам, — сказал он.

Майкл с видимым удовольствием осушил свой стакан до дна. Они стали закусывать жареным мясом. Голландцы пытались с ними заговорить, но Майкл только мычал и мотал головой: дескать, не понимаю, отстаньте. Голландцы, степенные, спокойные на вид парни, в одинаковых матросских блузах и с одинаковыми зелеными шейными платками, оставили Майкла в покое и продолжали беседовать меж собой. Майкл впитывал ром, как воду сухая губка. Он хотел было еще сходить к стойке и наполнить кувшин, но Егор решительно воспротивился:

— Хватит. Пойдем. А то мне придется тебя тащить на себе. Да и боцман будет ругаться…

Майкл посмотрел на него повеселевшими блестящими глазами и попросил:

— Ну еще немножко…

— Довольно. Идем. — Егор поднялся.

Майкл неожиданно согласился, тоже встал из-за стола и направился к выходу.

В укромном месте, в тени раскидистого дерева, стояла каменная скамья, и они сели отдохнуть. Было непривычно тихо и спокойно. В листьях дерева трепыхалась какая-то птаха. Егор думал: «Вон куда меня занесло! Аж на самый юг Африки. Думал ли, гадал ли сюда попасть!..»

Майкл сказал:

— Хорошо на берегу. Зачем мы с тобой плаваем?

— А мне все кажется, что под ногами качается палуба.

— Что? — переспросил Майкл.

Егор стал переступать с ноги на ногу, как при шторме в море.

— А! — рассмеялся Майкл. — Палуба качается… Это с непривычки. Ты совсем мало плавал. Ты хороший парень. Не пьешь вина, наверное, и с женщинами не имел дела…

— Рано мне этим заниматься, — ответил Егор.

— Дома, наверное, у тебя осталась девушка?

— Осталась.

— Как ее зовут?

— Катя.

— Кэт… — повторил Майкл и вдруг спросил: — А ты видал танец живота?

— Нет, не видал.

— Пойдем поглядим. Тут должен быть кабак с увеселениями. Танец живота — это забавно!

Егор согласился поискать заведение, где исполняют танец живота. Его разбирало любопытство.

Остаток дня они бродили по Капштадту — видели магазины, пивные, таверны, церковь, казенные учреждения, таможню, местный клуб, но кабачка, где бы исполнялся танец живота, найти не могли. Майкл стал спрашивать у прохожих, где исполняется такой танец, но те в ответ только недоуменно пожимали плечами или смеялись, думая, что этот английский моряк шутит.

Майкл вдруг остановился и, рассмеявшись, покачал головой:

— А, вспомнил! Не тут мы ищем. Танец живота исполняют мулатки на Сэндвичевых островах, что на Тихом океане!..

— Ну, это слишком далеко, — протянул Егор. И вдруг забеспокоился: пора на корабль.

Майкл глянул на солнце, готовое вот-вот опуститься за горы, и согласился.

— Пора. Только зайдем в тот кабачок. Я прихвачу с собой бутылку.

Когда они вернулись на борт клипера, у трапа стоял помощник боцмана Фред и проверял матросов, возвращающихся с берега. Посмеиваясь и подшучивая над ними, Фред нащупал в кармане Майкла бутылку с ромом, вытащил ее и выбросил за борт.

— Капитан запретил приносить спиртное, — сказал он.

Майкл стал отчаянно ругаться и полез было на Фреда с кулаками, но тот дал ему затрещину, и матросу пришлось ретироваться в кубрик.

Там Майкл лег на койку и тоскливо произнес:

— Вот и погуляли…

— Хорошо погуляли, — сказал Егор. — Поглядели город и себя показали.

— Ты доволен? — спросил Майкл.

Егор утвердительно кивнул.

— Ну, раз ты доволен, тогда ладно. Главное, чтобы ты остался доволен. А я-то видал всякое…

Он повернулся на правый бок и захрапел.

Когда пришло время ужина, Майкл был уже почти совсем трезв, чему Егор искренне радовался: обошлось без скандала.

Вечером Егор вышел на палубу и посмотрел на город, раскинувшийся на берегу бухты.

Загорались в домах огни, с каждой минутой их все прибавлялось. Появились красноватые светляки уличных фонарей. На юго-западе из волн всплыла луна. Круглым голубоватым диском она медленно стала подниматься. И так же постепенно вокруг луны и дальше в бархатной синеве стали прорезываться крупные звезды. Они не были такими, как на Севере. Егор искал Большую Медведицу, но почему-то не находил ее. Непонятные южные звезды…

На баке матросы пели под гитару:

Мои дом стоят на берегу Бристольского залива, Но без тебя я не могу, Но без тебя я не могу Жить в доме том счастливо. Ты говорила мне не раз, Что жить со мной согласна. Но каждый день И каждый час Я жду тебя напрасно. О, моя Дже-е-ейн!

Егор понимал не нее слова песни, исполнявшейся по-английски, но была она так напевна и трогательна, что ему невольно взгрустнулось. Ведь и у этих моряков, наверное, остались дома жены или любимые девушки, так же как и у него осталась на берегу Северной Двины светлоглазая Катя, лоцманская дочь…

Но ведь если бы Егор не ушел из дому и не пустился во все тяжкие, странствуя по океану, увидел ли бы он еще когда-нибудь эту южную синюю ночь, это бархатно-глубокое небо в крупных звездах и большую, чуточку словно подтаявшую с одного бока луну; услышал ли бы вечернюю песенку моряков с клипера «Поймай ветер»?

* * *

Море зовет каждого по-своему. Но в этом вечном зове, на который непременно откликаются отчаянные и самозабвенные сердца прирожденных землепроходцев-путешественников или просто мечтателей, романтиков-бродяг или даже сомнительных авантюристов, для всех есть общее: неукротимое стремление узнать незнаемое, повидать невиданное, испытать себя в трудном, рискованном деле. Так, наверное, было и с этими моряками, которые шли плавать не только ради заработка, а из других, более высоких побуждений.

Этому зову одинаково повинуются сердца и умы знаменитых капитанов-первооткрывателей и простых матросов, для которых свист ветра на салинге звучит музыкой.

Для одних море — средство наживы. Таковы корсары знаменитого Дрейка и других флибустьеров, каперские набеги которых были узаконены восковой печатью на разрешительных грамотах королей и королев, принимавших участие в доле добычи. Для других оно объект великих географических открытий. Таковы хладнокровные и отважные русские капитаны Лисянский и Крузенштерн, расчетливый и обстоятельный француз Луи де Бугенвиль, горячий и решительный англичанин Джеймс Кук и еще множество великих и не столь великих, но смелых людей, проложивших свой курс к неведомым материкам и островам.

Имена очень многих из них навечно запечатлены на морских картах и в лоциях. Даже имя Дрейка, который был не только пиратом, но и путешественником и после Магеллана первый обошел вокруг света, носит пролив между мысом Горн в Южной Америке и Антарктическим полуостровом. Его корабль с пиратским флагом на грот-мачте впервые в истории мореплавания вошел в этот пролив.

Судьба морей и океанов столь же сложна и труд непостижима, как и судьба всей земли с разноязыкими, разноплеменными народами, возросшими под добрым и всемогущим солнцем. Сложны и извилисты судьбы моряков-скитальцев, бороздящих океаны и стремящихся поймать ветер своими многоярусными широкими парусами, готовых в трудный час смело идти навстречу опасности или так или иначе обмануть судьбу-злодейку, которая была так несправедлива к ним на берегу…

* * *

К борту клипера подвалила шлюпка, и вахтенный начальник, помощник капитана Эванс, подошел и стал наблюдать за высадкой матросов. Сначала по трапу поднялся один из команды клипера, а за ним, подбодряемый тычками и сочной руганью боцмана Ли, карабкался пьяный незнакомый моряк. Приходилось только удивляться, как он не сорвался с веревочной лестницы с деревянными, вплетенными в нее перекладинами. Следом стал влезать другой, еще пьянее. Он все что-то бормотал и отлягивался ногой от боцмана, который подсаживал его обеими руками сзади. Матрос беспричинно смеялся и повторял только одно слово: «Компоте… компоте…» Моряки с клипера, сидевшие в шлюпке, хохотали и кричали:

— Будет тебе компоте!

В шлюпке на днище лежал еще один моряк, мертвецки пьяный. С корабля спустили веревочный конец с петлей-удавкой, надели петлю на туловище пьяного, пропустили ее под мышки и так, на тросе, подняли на борт.

Остальные убрали шлюпку. Боцман Ли доложил Эвансу:

— Сэр, только трое. Больше заарканить не удалось.

— Спрячьте их в трюм, — приказал Эванс. — Кто они?

— Двое — голландцы с «Олбани», а тот, что пьян в стельку, — из бродяжек. Он плавал, как говорил нам, двенадцать лет, потом отстал от судна и перебивается в Капштадте без гроша целый месяц.

— Проспятся — будут работать как миленькие. Куда им деться? — Вахтенный сдержанно рассмеялся. — Однако голландское судно стоит на рейде… Искать будут.

— Я спрячу так, что с фонарем не найдешь, — сказал боцман.

— Ну ладно, действуй.

На рассвете к борту подошел вельбот с голландского корабля. Вахтенный спросил, кто они такие и что им надо. С вельбота ответили, что для переговоров с капитаном клипера прибыл помощник капитана с голландского торгового судна «Олбани», и попросили трап. Трап подали, и на борт поднялся пожилой голландец в зюйдвестке.

— Мы выходим в море, но у нас не хватает двух матросов, — сказал он. — По справкам, которые я навел в порту, наших людей подпоили и увезли ваши люди, сэр! Капитан «Олбани» требует вернуть их.

— На борту клипера нет ни одного постороннего человека, — ответил помощник Кинга. — Уверяю вас!

— Но мы имеем точные сведения, — настаивал голландец. — Если не вернете тотчас матросов, я доложу коменданту порта.

— Как хотите, но я говорю сущую правду. Гуд бай!

Голландец, постояв у фальшборта и поколебавшись, стал спускаться в шлюпку. Оттуда он крикнул:

— Я еду к коменданту!

Вахтенный с клипера небрежно махнул рукой.

С восходом солнца «Поймай ветер» поднял все паруса и при утреннем бризе вышел из гавани.

Вскоре он миновал двадцатый меридиан, перевалив условную границу между Атлантическим и Индийским океанами. Он направлялся теперь в Зондский пролив между островами Суматра и Ява.

На параллели Порт-Элизабет моряки клипера «Поймай ветер» увидели паруса идущего впереди «Капитана Кука». Почти вся команда высыпала на палубу. Капитан Кинг приказал дать выстрел под ветер из сигнальной пушки. Выстрел прогремел. Через несколько минут донесся ответный выстрел с клипера «Капитан Кук». На нем уменьшили парусность, и вскоре клиперы поравнялись друг с другом. Генри Джеймс сообщил через сигнальщика, что он не стал заходить в Капштадт, потому что воды и продовольствия у него в достатке.

Пожелав друг другу счастливого плавания, корабли продолжали свой путь в Индийский океан. Подгоняемые течением западных ветров, они опять утеряли друг друга из вида.

Много сотен миль еще пройдут клиперы по Индийскому океану, Яванскому и Южно-Китайскому морям, прежде чем достигнут порта назначения в Тайваньском проливе, доставив туда грузы Британской Ост-Индской компании.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

История знает много войн на море и на суше, причиной которых была борьба морских держав за колониальное господство. Известны, например, опиумные войны в Китае. Они начались в тот период, когда Ланкашир был готов наводнить эту страну дешевыми хлопчатобумажными товарами, так же как он наводнил ими Индию. Война велась под предлогом заставить китайцев покупать индийский опиум, а на самом деле — чтобы сломать препятствия для свободного экспорта британских товаров, В результате первой опиумной войны Гонконг был аннексирован, и для британских торговых судов было открыто пять «договорных пунктов».

Еще раньше была война «из-за уха Дженкинса». Она началась в тридцатые годы восемнадцатого столетия, и формальным поводом к ней послужили действия испанского капитана, якобы отрезавшего ухо английскому моряку Дженкинсу. Хотя упомянутый Дженкинс и пострадал, однако его ухо было ни при чем: эта англо-испанская война велась за возможность для Англии торговать с испанскими колониями. Окончилась она в 1739 году.

Было много и других войн, по более серьезным поводам, однако все они преследовали одну цель: завладеть рынками сбыта для развивающейся промышленности и обеспечить метрополии колониальными товарами и сырьем.

Внедрение в колонии шло и другим, более мирным путем. Но мирным относительно. Если не сражались между собой флоты или эскадры враждующих государств, то пушки гремели все равно в иных местах. Купеческие корабли были таковыми лишь наполовину. У них хватало и оружия, и, достигнув каких-либо островов в океане на востоке, капитаны наводили страх на местных жителей ружейной и орудийной пальбой, принуждая к безропотному их повиновению испанской, британской или португальской короне. Туземные короли, не искушенные в торговых операциях, заключали сделки с колонизаторами на смехотворно неравных условиях. За какую-нибудь пару старых ружей и мишурные украшения для жен племенных вождей пришельцы «покупали» на островах земли, строили форты и фактории, оставляли своих миссионеров, призванных обращать туземцев в европейскую веру, и отплывали, нагруженные богатой добычей.

В те давние времена в Европе держался устойчивый спрос на восточные пряности: черный и красный перец, лавровый лист, гвоздику, мускатный орех и другие. Цена на них была высока, потому что привозили их издалека — из Ост-Индии.

Поставщиками пряностей вначале были португальцы, затем их вытеснили с этого рынка голландцы. Монополия голландцев на торговлю в этой сфере раздражала англичан. Им хотелось найти свободный доступ к такому прибыльному рынку.

Первым английским моряком, который обогнул мыс Доброй Надежды и достиг в 1592 году Ост-Индии, был Джеймс Ланкастер.

В конце 1600 года в Лондоне была создана Британская Ост-Индская компания, и Ланкастер вторично пошел в Ост-Индию с флотом из пяти кораблей. Возвратился он оттуда с богатым грузом пряностей и принес компании солидные прибыли.

Пожалуй, с этого момента и началось процветание Британской Ост-Индской компании, которая постепенно монополизировала торговлю с Востоком. Большая часть доходов компании состояла из прибылей, получаемых от продажи в Англии экзотических продуктов Востока.

С каждым годом компания становилась все более могущественной и расширяла мореходство и торговлю. После 1813 года Британская Ост-Индская компания в течение двадцати лет безраздельно владела чайными рынками и ежегодно продавала чая на сумму около четырех миллионов фунтов стерлингов по ценам, вдвое превышающим закупочные.

От этой компании и пришли в Китай с грузом промышленных товаров клипер «Поймай ветер» и «Капитан Кук», завершив, наконец, многодневный путь по Атлантическому и Индийскому океанам.

Сдав представителям компании привезенные из Англии товары и грузы, клиперы стали готовиться под погрузку. Матросы вычистили, проветрили, просушили трюмы, чтобы принять в них черный байховый чай. Правда, на этот раз не первого урожая, который собирался в апреле — мае. Но все равно в качестве чая ни у кого сомнений не было. Капитан Кинг сам распробовал и оценил его высокие свойства за чаепитием в кают-компании накануне отплытия и гонок на обратном пути.

В чайных гонках должны были участвовать три клипера: «Поймай ветер», «Капитан Кук» и «Меченый Мавр», который вышел в Китай из Ливерпуля неделей раньше двух первых. Теперь он также готовился в обратный путь. Все эти корабли шли в Англию с грузом чая для Британской Ост-Индской компании. Они были однотипны по своему устройству, имели приблизительно одинаковую грузоподъемность — до девятисот тонн каждый — и могли развивать скорость при попутном ветре до восемнадцати узлов.

Во время гонок капитанам предоставлялась полная свобода действий, они были вольны в выборе курса, в заходах в порты. Важен был конечный результат: кто первый придет в Лондон и ошвартуется у причала. Капитану победившего клипера назначался приз — пятьдесят фунтов стерлингов золотом.

Корабли грузились в одно время. К борту клипера «Поймай ветер», стоявшего на рейде, подходили лихтеры с чаем, упакованным в фанерные ящики, обитые жестью по углам. Груз принимали на палубу и опускали в трюм. Матросы укладывали его там под присмотром первого помощника капитана Эванса.

Погрузка шла днем и ночью, и, когда, наконец, трюмы были заполнены, Дэниэл Кинг приказал готовиться к отплытию. Однако из-за большой осадки корабль мог выбраться из устья только с приливом, и пришлось ждать, когда он начнется.

Наконец после полудня в реку хлынули морские воды, и к клиперу подошел небольшой буксир-паровичок. С него подали буксировочный трос. Паровичок запыхтел, зашлепал по воде плицами колес и натянул канат. На клипере подняли якорь, и буксир, подрагивая корпусом от чрезмерных усилий, выпуская из высокой трубы кольца дыма, медленно двинулся вниз по реке, таща за собой парусник.

Правила гонок не устанавливали точного времени выхода в море. Поэтому капитаны стремились как можно скорее покончить с погрузкой и покинуть порт. Как ни торопил Кинг грузчиков, «Поймай ветер» выходил вторым: его опередил «Меченый Мавр».

…Буксир еле справлялся с быстрым приливным течением. Капитан Кинг, стоя на баке, нетерпеливо поглядывал вперед и поднимал руку, помахивая сжатым кулаком. Трудно сказать, действовал ли на команду буксира этот красноречивый жест, но кольца дыма из трубы буксира стали вылетать чаще, и скорости как будто прибавилось.

Егору все это было в диковинку. Он стоял на палубе рядом с Майклом и смотрел, как слабосильный паровичок буксировал клипер.

Лотовый в носу кричал:

— Пять саженей!.. Пять с половиной!

Капитан оборачивался к нему и что-то спрашивал. Лотовый снова и снова бросал свинцовый груз за борт и выбирал лотлинь.

— Шесть саженей и четыре фута! — докладывал он.

Прилив поднял уровень воды в реке почти на треть.

— Ну, скоро начнется адская работа! — сказал Майкл. — Готовься, Джордж…

— Да я-то готов, — ответил Егор. — Пошлют ли меня на мачты?

— Пошлют, — со спокойной уверенностью отозвался Майкл.

Паровичок вдруг пошел очень медленно, он больше не мог справляться с приливным течением. Буксирный канат совсем ослаб, сильно провис в воду. Корабль вместе с паровичком начало относить назад, и Дэниэл Кинг раздраженно скомандовал:

— Отдать якорь!

Загремела ручная лебедка, якорь погрузился на дно, и клипер остановился. Его корма сразу развернулась по течению. Буксир подошел и, чтобы его не относило течением, виновато прижался к борту клипера.

Так шли около двух часов. Кинг ходил по палубе злой и раздраженно кричал на вахтенных, придираясь ко всяким мелочам. Моряки, находившиеся на палубе без дела, поспешно прятались от него.

— Дьявольское течение! — сказал Кинг боцману Ли. — Этот тщедушный буксиришко крепко подвел нас. «Меченый Мавр» наверняка уже поднял паруса! Мы потеряем по меньшей мере полсуток, пока тут барахтаемся!..

Боцман с кислой миной на чернобородом загорелом лице сочувственно кивал:

— Увы, сэр!

Наконец течение ослабло, это было заметно по тому, как за бортом проносило лот. Лотовый доложил:

— Течение слабеет!

Капитан, перевесившись через планширь, кричал на буксир:

— Какого дьявола стоим? Неужели вам и теперь не подняться?

Буксир словно нехотя оторвался от борта клипера и опять запыхтел, зашлепал колесами по воде. Он с видимым усилием стал натягивать провисший трос. На клипере подняли якорь, и корабль медленно, словно большой дог на поводке, потянулся за крошечным суденышком дальше.

В воды пролива выбрались только к вечеру. Буксир, дав прощальный гудок, с видимым облегчением повернул обратно. Капитан Кинг принялся за дело:

— Марсовые на марс марсель ставить! Отдава-а-ай! Марса-шкоты тянуть! Гротовые брасы на левую! На крюйсель и контра-брас! Слабину выбрать! Поше-е-ел, брасы-ы-ы! На бизань-шкот! Бизань-шкот тянуть! На кливер и стаксель фалы! Кливера поднять!

Матросы парусной команды загрохотали каблуками по палубе, мигом поднялись на марсы и салинги, облепили реи и в считанные минуты отдали почти все паруса. Затем повернули реи, приведя полотнища парусов к ветру. А капитан все командовал, резко, заливисто, словно бы любуясь своим голосом, и на палубе у кофель-нагельных планок продолжалась поспешная горячая работа.

Наконец все паруса были развернуты, закреплены, и красавец «Поймай ветер» ринулся вперед, срезая острым носом гребни волн. Брызги с шумом летели по обе стороны штевня.

* * *

Первые десятки миль клипер шел при полной парусной оснастке, подгоняемый довольно свежим северо-восточным пассатом. Ясная погода перемежалась облачной. Иногда выпадали дожди.

Других кораблей в пределах видимости не было. «Меченый Мавр», выйдя из порта раньше, вырвался вперед, и «Поймай ветер» утерял его из виду. «Капитан Кук» закончил погрузку часом позднее и шел где-то позади. Но это еще ни о чем не говорило: путь предстоял дальний, условия плавания могли меняться каждые сутки, и в любой час корабли ожидали непредвиденные случайности. Поэтому капитан Кинг, зная, что исход гонки решают скорость судна, выносливость экипажа и прочность рангоута и парусов, уверенно вел судно Тайваньским проливом.

Чтобы выиграть гонку, предстояло обогнать «Меченого Мавра», не позволяя в то же время «Капитану Куку» обойти «Поймай ветер». Никакой связи между кораблями не было, не имелось ее и с берегом.

Шансы были приблизительно равными. Дэниэл Кинг поставил себе целью уже в начале гонки создать возможно больший запас времени и пройденного расстояния.

Кинг хорошо знал характеры соперничавших с ним командиров клиперов. Генри Джеймс с «Капитана Кука» имел за плечами большой опыт, восемь лет командовал военным бригом, а затем несколько раз ходил на четырехмачтовой шхуне в Австралию. Джеймс прекрасно знал южные моря, был очень расчетлив и аккуратен. Но Дэниэл Кинг за аккуратностью и расчетливостью Джеймса видел и слабое его место: Джеймс никогда не пойдет на крупный риск. А гонки без риска — не гонки.

Капитан «Меченого Мавра» Гарри Стоун — настоящий морской волк. Ему уже было под сорок, и он за свою жизнь проплавал втрое больше Кинга. Стоун сочетал в себе блестящее искусство судоводителя с отчаянной храбростью, свойственной разве только капитанам каперов. На корабле у него была жесточайшая дисциплина. Он мог прибегнуть к самым изощренным наказаниям провинившихся матросов. Моряки боялись его, как дьявола. Команду ему всегда приходилось вербовать с помощью обманов с великим трудом. Но те, кто пошел к нему служить, были настоящие сорвиголовы. И уж в гонке капитан Стоун не посчитается ни с чем, лишь бы ее выиграть.

Что касается самого Дэниэла Кинга, то, несмотря на молодость, он в известной мере сочетал в себе качества обоих соперников — холодную расчетливость Генри Джеймса и отчаянную храбрость и непреклонность Гарри Стоуна.

Кинг не покидал палубы, все время следил за направлением и силой ветра и непрерывно отдавал распоряжения, с тем чтобы паруса своими плоскостями были всегда приведены к нему. Парусная вахта не знала покоя: при малейших переменах ветра моряки брасопили реи. Теперь клипер, как никогда прежде, оправдывал свое имя «Поймай ветер». Он именно  л о в и л  широкими полотнищами фоков, гротов, марселей и кливеров стремительно движущийся воздух. Капитан Книг выжимал все из оснастки своего корабля.

В начале пути оказалось, что нос клипера чуть перегружен и зарывается в волны. На ходу по приказу капитана часть грузов была перенесена ближе к корме — и парусник выправился.

На палубе неподалеку от штурвальных для капитана поставили плетеное кресло и укрепили брезентовый тент для защиты от дождя и солнца. В этом кресле Кинг отдыхал в минуты сравнительно спокойного и ровного хода судна, но едва что-нибудь менялось, он вскакивал и звонким молодым голосом принимался командовать и ругаться почище боцмана.

Отныне и до конца рейса место капитана было тут, в этом кресле. Он редко уходил в каюту соснуть часок-другой, передав управление клипером своим помощникам.

В глазах капитана Кинга стоял не только соблазнительный блеск пятидесяти фунтов. Он видел перед собой славу настоящего моряка, которую предстояло завоевать. Золото золотом, а слава — главное. Кроме всего прочего, он еще не был женат, и ему нельзя было уронить капитанскую честь в глазах невесты Бетси Джонсон, дочери сквайра. Весь Лондон, да что там Лондон — вся Англия должна знать имя капитана Кинга!

Еще в Фучжоу он сказал морякам:

— Потрудимся, парни, во славу Британии! Дело нашей чести прийти в Лондон первыми!

Матросы ответили ему дружным «ура».

2

В третьем часу пополудни 1 декабря направление ветра резко изменилось. Клипер, выйдя из полосы северо-восточного пассата, вступил в зону действия муссона, который в этих широтах в зимнюю пору дует особенно свирепо. Северный ветер усиливался с каждым часом, и перед вечером разыгрался сильный шторм. Порывы ветра срывали с гребней волн пену и забрасывали ее на палубу, низкие лохматые облака сеяли дождь. Он сек парусину, которая сразу потемнела и набухла от воды.

Капитан, надев плащ с капюшоном, озабоченно посматривал на мачты, на паруса. По дождевику рулевого лились потоки воды. Матросы надели клеенчатые штормовки с зюйдвестками.

Клипер летел по волнам, кренясь на левый борт. Волны накатывались на палубу; казалось, она прогибалась под их тяжестью. Вода едва успевала уходить за борт через шпигаты.

Обычно корабли в-таких условиях плавания спускали вниз верхнее вооружение и шли под нижними парусами.

Первый помощник Эванс и боцман Ли подошли к капитану, перехватывая руками туго натянутый трос. Эванс повернулся к ветру спиной и сказал Кингу:

— Надо уменьшить парусность, Дэниэл! Иначе начерпаем воды и попортим груз.

— Я же приказал закрыть все люки парусиной! — ответил Кинг недовольно.

— Все люки затянуты брезентом, — поспешил объяснить боцман. — Вода в них не просочится.

— И мачты надо беречь, — настаивал Эванс. — Если их поломаем, здорово задержимся в пути…

— Вы пришли меня учить? — Бледное лицо Кинга было мокрым, глаза бешено сверкали. — Когда в чайных гонках клиперы опускали паруса? Только трусы могут пойти на такое! Риск есть риск.

— Рисковать надо в разумных пределах, — продолжал убеждать Эванс, с неудовольствием морща свой длинный, с горбинкой нос. В серых больших глазах его таилась тревога. Помощник был старше капитана по возрасту, отношения их строились как товарищеские, и Эванс не боялся высказывать свои соображения напрямик. Ему казалось, что капитан слишком переоценивает себя и возможности судна в борьбе со штормом. — Груз у нас легкий, трюмы полны, а веса не набрали и семисот тонн!

— А, идите ко всем чертям! Я знаю, что делаю. У корабля хорошая остойчивость, он самой новейшей постройки! Киль у него что надо!

— Так-то оно так, но…

Капитан перебил Эванса:

— Что «но»?

Тут налетел сильный порыв ветра, и клипер накренился еще больше, вода залила палубу, все трое стояли в ней почти но колено.

— Надо потравить шкоты, Дэниэл! — крикнул Эванс. — Гляди, какой сильный крен!

На этот раз капитан был вынужден согласиться с ним. Шкоты у основных парусов были ослаблены. Но едва порывы ветра поутихли, капитан снова приказал:

— Шкоты подтянуть!

Ни один парус не был убран. Это был большой риск. Ни Эвансу, ни боцману не было понятно, почему капитан играет со смертью в кошки-мышки. «Поймай ветер» мчался по проливу с бешеной скоростью, сильно накренясь и почти не выравниваясь. По палубе передвигаться было опасно. Вахтенные матросы повязались штертами, чтобы их не смыло за борт.

А Кинг невозмутимо стоял на своем месте и не сводил глаз с рангоута. У него была своя цель: испытать корабль в большой переделке. Ведь на пути их будет еще немало.

Мачты угрожающе поскрипывали и, казалось, еле выдерживали напор ветра.

Егор в это время болел морской болезнью. Его сильно мутило, все внутренности словно переворачивались в животе. Он валялся на койке, измученный и бледный. Майкл, сменившийся с вахты, мокрый с ног до головы, переодевался в сухое и сочувственно посматривал на товарища. Порывшись в своем сундучке, он подал Егору увядший лимон, прихваченный еще в порту.

— На, соси, — сказал он. — Легче будет.

Егор достал складной нож и, разрезав лимон на дольки, сунул одну в рот. Он вспомнил теперь, как дед говорил, что в шторм у моряков «желудок на плечо виснет». Он, хотя и знал, что ничего такого не произойдет, все же подумал: «Хоть бы мой желудок не вытряхнуло наружу…»

Когда уляжется зверская качка? Конца не видно…

…Шторм продолжался всю ночь. Дэниэл Кинг, передавая управление кораблем Эвансу, предупредил его:

— Смотри не убирай ни одного паруса! Если что — буди меня.

Приказ есть приказ. За всю вахту Эванс, хотя и испытывал большое беспокойство за судьбу клипера, не спустил ни одного паруса.

К утру ветер ослаб, волнение поулеглось. Дэниэл Кинг вышел на палубу отдохнувший, бодрый, тщательно выбритый.

— Ну как дела? — спросил он у Эванса.

— Все в порядке. Но я всю ночь боялся за мачты, — ответил тот.

— Иди отдыхай, — сказал капитан. — Я буду ставить трюмсели.

— Ветер еще довольно свеж, — предостерег Эванс.

— Ничего. Надо догнать и во что бы то ни стало обойти «Меченого Мавра»! Иначе проиграем гонку.

— Как знаешь, — уклончиво отозвался помощник, еле державшийся на ногах от усталости.

Он ушел. Опять на палубе загремел голос капитана:

— Парусную команду наверх!

Услышав это, боцман повторил распоряжение и засвистел в дудку.

Моряки один за другим, словно пробки из бутылок с шампанским, вылетали из люка.

— Грота-трюмсель, фор-трюмсель, крюйс-трюмсель ставить! Поживей! Не спать на ходу! — приказал капитан.

Трюмсели — самые верхние паруса — были тотчас развернуты, приведены к ветру и закреплены. Клипер прибавил ходу, словно конь, которого подстегнули хлыстом. А капитан уже подумывал, не поставить ли ему еще паруса, называемые «небесными»… Но воздержался.

Ветер еще был силен: в обычных условиях капитаны ни за что бы не решились ставить даже «королевские» паруса: стеньги легко могли обломиться. Однако капитан Кинг решил с этим не считаться: у судового плотника имелся запас рангоутного дерева, а у парусного мастера — нетронутые кипы полотна…

Поставив «королевские» паруса, матросы ожидали новых приказаний. Но капитан был чем-то недоволен. Он напряженно смотрел вверх, задрав свою красивую голову, и шевелил губами, как видно что-то прикидывая. Но тут марсовый со своей наблюдательной площадки закричал:

— Прямо по курсу — судно!

— Какое судно? — тотчас спросил капитан.

— Клипер… — доложил матрос. — Судя по всему, «Меченый Мавр»!

— Наконец-то! — сказал Дэниэл Кинг удовлетворенно.

Когда подошли поближе, марсовый доложил:

— На «Меченом Мавре» сломана грот-бом-брам-стеньга. Снимают обломки!

— Ага! — с оттенком злорадства сказал Кинг. — Теперь мы их обставим! Марсовые на марс! Привести к ветру верхний фор-марсель! Привести к ветру верхний грот-марсель! Шкоты подтянуть! Штурвальный, крепче держи в бакштаг!

— Есть крепче держать в бакштаг! — пробасил штурвальный.

Клипер на всех парусах быстро поравнялся с «Меченым Мавром». Капитан Кинг в зрительную трубу увидел, как матросы под командой Стоуна поспешно сбрасывали на палубу обломки верхней стеньги. Пока поставят новую да закрепит парус, «Меченый Мавр» останется далеко позади… С «Меченого Мавра» Стоун кричал в рупор:

— Далеко не уйдете! На траверзе Манилы догоню!

— Догоняй, буду ждать! — ответил Книг. — Только покрепче привяжи стеньгу!

— Смотри не напорись на риф! — ядовито кричал Стоун.

— Все рифы оставим вам! — столь же «любезно» ответил Кинг.

Боцману капитан сказал:

— Стоун предостерег нас от рифов. Но мы ведь лицом в грязь не ударим?

— Точно так, сэр! — уверенно подтвердил Ли.

— Смотри на норд-ост, — сказал капитан.

Боцман посмотрел на северо-восток, и ему стало все ясно. Там, вдали, вода потемнела, от горизонта наплывало огромное серое облако. Темная поверхность на воде ширилась, приближалась к клиперу. Налетел шквал. Все вокруг переменилось: вода закипела, волны заслонили собой весь горизонт. Внезапный порыв ветра с пушечным громом ударил в паруса. Корабль содрогнулся. Шкоты фор-марселя лопнули, будто кто их перерезал ножом.

— Убрать фор-марсель! Живо! Трюмсели долой! — закричал капитан.

Не успели моряки убрать часть парусов, как на корабль обрушился новый шквальный порыв. Капитан скомандовал:

— Все брамсели долой!

Боцман в помощь работающей вахте послал вторую. Теперь больше половины экипажа находилось на палубе. Парусность наконец уменьшили, и опасность перевернуться миновала. Но и с половинной оснасткой клипер мчался по волнам с непостижимой скоростью.

И тут раздался крик:

— Человек за бортом!

— А, черт! — выругался Кинг. — Как его угораздило?

— Шлюпку не спустишь, — растерянно сказал боцман. — Такая волна!

Капитан поглубже надвинул на лоб фуражку и промолчал. Но в глазах его появилось беспокойство.

— Человек за бортом! — снова крикнул вахтенный.

— Заткни ему глотку, — сказал Кинг боцману, заметив беспокойство матросов. — Чего он там орет?

— Есть! — боцман Ли побежал к вахтенному.

— Без паники! Стоять по местам! — заревел капитан, и на шее у него набухли вены. — Верхние грот-марсели долой! Верхний крюйсель долой!

Капитан не зря распорядился убрать и эти паруса: шквал достигал наибольшей силы. Вода заплескивала на палубу, и клипер теперь кренился на правый борт.

Егор, оправившись от морской болезни, вылез наверх, подумав, что, быть может, понадобится и его помощь. Крепко вцепившись в штормовой канат, он стоял возле грот-мачты, готовый выполнить любой приказ капитана.

Услышав крик «человек за бортом», он встревожился. У него мелькнула мысль, что вот теперь настал момент, когда он, не занятый работой у парусов, может помочь в спасении несчастного моряка. Он глянул на матросов. Они работали, и все были заняты. Тогда Егор крикнул:

— Спасать надо! К шлюпке!

Перехватываясь по тросу, он кинулся к правому борту, где была закреплена одна из шлюпок.

— Эй, сюда! Шлюпку надо спустить!

Но боцман Ли, которого капитан послал одернуть вахтенного, чтобы тот не сеял паники, заметил Егора у шлюпки и, подбежав к нему, отшвырнул его в сторону. Егор упал, больно ударившись коленом о скользкую палубу. Набежавшая волна накрыла его, когда он пытался встать на ноги. В последний момент Егор уцепился за канат, и его не смыло за борт. Боцман уже бежал обратно от вахтенного, которому дал изрядную затрещину. Он сурово глянул на Егора и рявкнул:

— Какого дьявола вертишься тут? Марш в кубрик!

Он занес над парнем огромный кулачище, но Егор уклонился от удара и, прихрамывая, побежал к трапу в кубрик.

Там он некоторое время сидел на койке, переводя дух и морщась от боли в ушибленном колене…

«Вот и делай доброе дело! — досадовал он. — Человек-то теперь уж погиб! А они и не думали спасать его…»

Он вздохнул и лег на койку, думая о погибшем товарище.

Матроса, конечно, не спасли, даже не предприняли к тому попытки. Команда потеряла одного из «зашанхаенных» в Капштадте голландцев — Ван-Мея.

Во время гонок не принято было заботиться о судьбе человека, упавшего за борт. Важно было победить в состязании, а победителей не судят…

Когда шторм улегся, Егора вызвали к капитану. Паренек вошел в каюту и молча стал у порога.

— Подойди поближе, — сказал Кинг.

Егор подошел и замер, не спуская глаз с капитана. Выражение лица Кинга было неприступно-суровым и холодным. Он спросил:

— Кто разрешил тебе выйти из кубрика? И зачем ты побежал к шлюпке?

Егор, робея, ответил:

— Я, сэр, думал, что…

— Ты не должен думать! — резко оборвал Кинг. — Думает капитан, а ты должен исполнять только его приказы!

— Но я, сэр, хотел спасать человека…

— Каким образом?

— Ну, спустить шлюпку…

Кинг некоторое время молчал, потом сказал уже мягче:

— Приказа спускать шлюпку я не отдавал. И по потому, что мне наплевать на голландца. Вовсе нет! В такой момент спустить шлюпку значило погубить и ее экипаж. Понятно?

— У нас в России говорят, господин капитан: «Сам погибай, а товарища выручай!» Русские матросы не бросили бы человека в беде.

Кинг наклонился над столом, стараясь получше рассмотреть и расслышать Егора. Он, кажется, понял, что там говорит этот Пойндексер.

— Ну что там у вас в России, я не знаю… А здесь свои правила. На все надо смотреть трезво. — Кинг помедлил, посмотрел на Егора повнимательней. — Я ценю твою доброту и готовность помочь товарищу. Но впредь помни: без приказа ты не должен ничего делать. Понял?

— Понял, сэр.

Капитан махнул рукой. Егор повернулся и вышел.

«Как же так? — думал он, возвращаясь в кубрик. — Выходит, на человека ему наплевать?»

Сомнения не оставляли Егора. В кубрике его поджидал Майкл. Он поинтересовался:

— Ну, что тебе сказал капитан?

Егор передал ему разговор. Майкл недовольно хмыкнул:

— Матрос для капитана — только работник. Если матрос хорошо работает — капитан доволен. Попал матрос в беду — сам и в ответе. А впрочем, штормина был зверский. Шлюпку спускать было рискованно… Да и голландец сразу хлебнул воды и пошел ко дну… — Майкл тяжело вздохнул и, положив руку на плечо Егора, счел нужным ободрить его: — Не унывай. Такое в море случается частенько. Лучше береги себя.

3

Пока дела у капитана Кинга обстояли не так уж плохо. Клипер под свежим ветром от норда уже шел Южно-Китайским морем. Здесь корабль опять попал в шторм, но для Кинга штормов, казалось, не существовало. Верный своим твердым правилам, он держал парусность на пределе, и «Поймай ветер», как первоклассный иноходец с опытным жокеем в седле, при сильной килевой качке мчался по волнам все вперед и вперед. «Меченый Мавр» и «Капитан Кук» остались далеко позади, и это радовало всех матросов, которые заразились от своего капитана небывалым азартом гонки.

Дэниэлу Кингу, скажем прямо, везло. Но везение — не удел ли храбрецов и умельцев? Если не считать случая с голландским моряком, опечалившего матросов, но отнюдь не капитана, на корабле было все в порядке. Мачты целы до самой последней стеньги, реи тоже; правда, иногда лопались тросы, но их быстро заменяли; имелся запас воды и продуктов. Матросы здоровы и послушны. Словом все, как говорится, о’кэй.

Ночью возле острова Батан, при выходе в Южно-Китайское море, корабль опять настиг шторм, но и из этой борьбы со стихией «Поймай ветер» вышел победителем.

Теперь держали путь к Маниле, что на острове Лусон, на Филиппинах. Узнав про Лусон, Егор подумал, что это название он слышал где-то раньше. Он вспомнил, как моряки вечером на узкой портовой улочке в Лондоне пели песенку:

Малайские красотки Стройны, как стеньги. Плывем к Лусону, Плывем к Лусону…

Так вот где этот остров! Егор, закончив приборку на баке, стоял у борта и смотрел на шумное море. Ему хотелось увидеть остров Лусон, но ничего, кроме бесконечных волн да облачного сизоватого неба, он не заметил, как ни вглядывался в даль…

Лусон с портом Манилой остался слева по курсу. Капитан не собирался заходить на Филиппины. И вообще на обратном пути он не будет отдавать якорь в портах. Он, да не только он, а и весь экипаж корабля стремился лишь вперед.

Клипер бежал к Зондскому проливу между островами Суматра и Ява.

Часов в десять утра матрос с салинга заметил впереди маленький островок Тоти, что располагался в Южно-Китайском море перед островом Банка. Островок был попутным ориентиром. Перед вечером клипер, оставив справа Тоти, пошел к Банке. К нему приблизились ночью и вдоль восточного побережья, каждый час промеряя глубину, поплыли дальше, на юг, к проливу. У Банки капитан скрепя сердце распорядился убрать половину парусов, потому что идти на полном ходу вдоль побережья, усеянного мелями и рифами, было опасно.

Еще днем помощник боцмана Фред дал Егору лот и велел с ним хорошенько освоиться. Майкл стал объяснять Егору, как им пользоваться.

Ручной лот, прибор для измерения глубины моря, состоял из свинцовой конусообразной гири весом до десяти фунтов, прикрепленной к лотлиню — прочному пеньковому плетеному шнуру. На дне гири имелась выемка, заполненная салом с толченым мелом, к этой смеси прилипали частицы грунта со дна. Лотлинь разбит на сажени и футы, обозначенные разной формы и величины кожаными, вплетенными в линь метками-марками. По этим маркам и определял матрос-лотовый измеряемую глубину.

Дело было нехитрое, однако требовало зоркости глаза и точности броска. Хорошо бросать лот — настоящее искусство. Сначала груз следовало раскрутить в воздухе и забросить его вперед, по ходу судна. Заметить деление надо было в тот момент, когда груз опустится на дно, а лотлинь примет вертикальное положение.

Егор попрактиковался днем в бросании лота. Некоторую трудность для него представлял английский счет, но он освоился и с этим.

Матросы отдыхали в кубрике, С утра им опять предстояла жаркая работа у парусов. На палубе были только вахтенные, рулевой, капитан и помощник боцмана Фред да два лотовых по бортам, один из них — Егор.

Корабль шел вдоль берега острова Банка. Капитан молча стоял у фальшборта и смотрел в синеву южной ночи. Вдали у горизонта блеснул огонь, должно быть опознавательный, с малайского рыбацкого суденышка. Егор тоже смотрел в загадочную синеву. Внизу тихо плескались волны. Корабль, темно-синее небо и белая пена у борта — больше ничего. Опять вспомнилась Егору лондонская песенка:

Плывем к Лусону, Плывем к Лусону…

Он так и не увидел Лусона. Зато повидал многое другое. Наблюдал, как вылетали из вод летучие рыбы, как парили в воздухе птицы-фрегаты, как фосфоресцировала в тропиках вода от крошечных светящихся морских животных. Черные буревестники предвещали ненастье, вечерами на ванты садились белоголовые глупыши…

Видел Егор, как над Столовой горой гуляли рыхлые облака, как в Фучжоу китайцы торговали рыбой и креветками, а рикши, напрягая тощие длинные ноги, таскали по мостовой коляски с пассажирами. И все бегом, бегом… Испытал рев шторма у двадцатой параллели… Будет о чем рассказать дома, когда вернется…

— Лотовые! Промерить глубину! — приказал капитан.

Егор, ухватив лотлинь за клевант правой рукой, раскачал груз над водой и, сделав три круговых взмаха, бросил его в воду. Из бухты в левой руке свободно заскользил лотлинь. Нагнувшись над бортом, Егор почувствовал, что груз достиг дна. Он быстро приподнял его и снова опустил, чтобы убедиться, что гиря на самом дне, а не на случайно подвернувшемся подводном камне, и приметил у самой волны темный флажок марки.

— Левый борт — восемь саженей! — доложил он капитану.

— Правый борт — восемь саженей один фут! — сказал другой лотовый.

— Еще раз, — немного погодя, сказал Кинг.

Лотовые снова промерили глубину.

— Восемь с половиной саженей! — доложил Егор.

— Восемь с половиной! — подтвердил лотовый правого борта.

Капитан умолк. Глубина была безопасной. Осадка у клипера — три сажени с небольшим.

Клипер шел с большими предосторожностями всю ночь. А на рассвете приблизились к острову Гаспар, у входа в пролив между островами Банка и Белитунг. Впередсмотрящий матрос, помня наказ капитана почаще посматривать и назад, обернулся к горизонту за кормой и закричал:

— За кормой два клипера! Впереди «Меченый Мавр», а за ним — «Капитан Кук»!..

Капитан с подзорной трубой быстро поднялся на салинг и убедился в том, что матрос не ошибся: клиперы догоняли «Поймай ветер».

Дэниэл Кинг спустился с салинга весьма озабоченным.

4

Едва Кинг сошел на палубу, как сразу распорядился:

— Боцман, следите за глубиной!

— Есть следить за глубиной! — повторил Ли.

— Эванса и Тэйлора ко мне в каюту!

— Есть Эванса и Тэйлора в каюту!

Капитан удалился к себе. Тотчас туда пришли Эванс и штурман Тэйлор.

— Как нам ускорить прохождение через пролив? — спросил Кинг.

Тэйлор развернул свою штурманскую карту.

— Я проложил курс, капитан. К югу-западу от Гаспара есть скалистый островок Древесный. Его надо обойти и двигаться дальше проходом между островом Средним и берегом острова Банка.

— Так. А дальше? — Книгу хотелось лишний раз убедиться в правильности своих расчетов курса.

— Пройдя Гаспарский пролив, мы повернем к Зондскому, Вот здесь, — штурман указал на карту, — надо взять курс зюйд-зюйд-вест, к берегам Суматры. Когда ее увидим, спустимся к островам Двух Братьев. Они у самого входа в Зондский пролив. Острова Двух Братьев должны остаться к востоку… Надо учесть, сэр, что на выходе из пролива нас может встретить сильный ветер от зюйд-веста. Тогда придется лавировать к острову Кракатау и от него — к островам Принца, что у западного выступа Явы.

— Хорошо. Ваш курс совпадает с моими планами, — согласился Кинг. — Но как нам увеличить скорость? «Меченый Мавр» и «Капитан Кук» щекочут нам корму!

— Все будет зависеть от ветра, Дэниэл, — сказал Эванс.

— В проливе сильное попутное течение, — добавил Тэйлор.

— Я не буду уменьшать парусность пока возможно, — сказал Кинг после некоторого раздумья. — Вас, Тэйлор, попрошу хорошенько следить за курсом. Пусть рулевые везде, где только можно, спрямляют путь. А мы с Эвансом будем ловить ветры…

— Есть, сэр, — сказал штурман.

Все трое вышли из каюты. Кинг тотчас поднялся на марс и снова посмотрел в зрительную трубу. Спустился он на палубу внешне спокойный.

— «Капитан Кук» изменил курс. Он, видимо, решил обогнуть Белитунг с востока, — сказал он помощнику. — «Меченый Мавр» сидит у нас на корме, по скорости у него не прибавилось.

— Почему «Капитан Кук» пошел восточнее Белитунга? — недоумевал Эванс.

— Генри Джеймс не любит ходить в маленьких проливах. Ему нужен простор для лавирования и побольше глубины под килем, — пояснил Кинг. — Он потеряет по меньшей мере сутки.

— А так ли? — засомневался Тэйлор. — Не надеется ли он на крепкий норд-ост?

— Вряд ли, — ответил Кинг. — Ветер устойчиво дуст от норд-веста.

…Клипер шел под всеми парусами при ровном северо-западном ветре. С утра установилась ясная погода, видимость была хорошей.

Лотовые каждый час промеряли глубину. Здесь было глубоко, и лот, как говорили моряки, «проносило» — он не доставал дна. Кинг все посматривал назад, не догоняет ли их «Меченый Мавр», но он почему-то замедлил ход и заметно отстал. «Капитан Кук» скрылся из виду, наверное, стал огибать Белитунг с востока.

«У каждого свои соображения насчет курса, — думал Дэниэл Кинг. — Бывает, что корабль, избравший более длинный, но безопасный путь, попадает под хороший ветер и обгоняет того, кто шел наикратчайшим путем и попал в дрейф или, хуже того, оказался на рифе…»

Кинг осмотрел горизонт, который вроде бы помутнел.

Подошел штурман.

— Сейчас откроется Древесный, — доложил он. — Французы почему-то зовут его Каменным Кораблем…

— Мало ли что взбредет в голову французам, — сдержанно отозвался капитан. — Смотри, Джон, слева опять появилась подозрительная облачность…

— Да, заметно. Пожалуй, будет дождь, — согласился Тэйлор.

— Как неожиданно меняется погода! — Кинг легким ударом ладони собрал зрительную трубу.

Через полчаса ветер приволок тучи, и пошел проливной дождь. За его плотной завесой ничего не было видно, кроме Древесного островка. Но ветер не ослабевал, и корабль продолжал идти намеченным курсом по компасу и карте между островом Средним и берегом Банки.

Однако, едва клипер вошел в Гаспарский пролив, дождь прекратился. Сразу стало ясно, солнечно, и взгляду моряков открылись все берега.

— Эй, на салинге! Где «Меченый Мавр»? — спросил капитан.

— «Меченый Мавр» у горизонта. Как будто стал ближе, — ответили с салинга.

— Вот дьявол! Никак его не стряхнешь с кормы, — проворчал Кинг. — Ну погоди, старина! — пообещал он Стоуну. — Только бы поскорее выйти в океан. Уж там-то мы возьмем верх!

— Ты в этом уверен, Кинг? — спросил Эванс — У Гарри Стоуна нелегко урвать лишнюю милю.

— Посмотрим, — многозначительно сказал Кинг. — Лотовые, глубина?

Егор кинул за борт груз и, отдав весь линь, ответил:

— Пронесло!

— Пронесло! — так же сообщил лотовый с правого борта.

— Под килем пока благополучно, — сказал капитан.

— По карте здесь шестьсот с лишним футов, — ответил штурман.

Тэйлор ушел, занялся своим делом. Кинг продолжал управлять кораблем. Он не уменьшал парусности, но пока и не увеличивал ее.

И вдруг капитан вспомнил об одном из своих моряков.

— Пойндексера ко мне!

Егор предстал перед Кингом, держа лот в опущенной руке. Капитан внимательно посмотрел на него и чуть-чуть улыбнулся.

— Ну как, рашен, нравится тебе служить на клипере?

— Так точно, сэр! — ответил Егор, не без труда переварив эту английскую фразу.

— Ты хорошо действуешь лотом. Молодец! Но я хочу дать тебе настоящее дело.

— Слушаю, сэр…

— Будешь работать с парусами. Вместо того голландца… Согласен?

— Еще бы! — ответил Егор.

— Высоты не боишься?

— Нет, сэр.

— Ответ, достойный настоящего моряка! — одобрил Кинг. — Погоди, что это за наряд на тебе? Твое кепи словно старый шампиньон! Штаны с дырками на коленях. А сапоги! Бог ты мой, надо же носить такие сапоги! Пальцы видно… Эй, боцман!

— Слушаю вас, сэр, — прибежал боцман Ли.

— Выдайте Пойндексеру брюки, башмаки и что-нибудь на голову… Ну хотя бы берет.

— Слушаюсь, сэр.

Егор принял свое новое назначение с радостью. Он порядком пообносился, и ему даже стало стыдно за свой неряшливый вид. Но переодеться было не во что.

— Я могу отдать лот? — спросил Егор.

— Нет. До выхода в Индийский океан ты будешь лотовым. А там отпадет необходимость измерять глубины с двух бортов, — объяснил капитан и тотчас отвернулся.

Боцман, не откладывая экипировку Егора в долгий ящик, выдал ему новые башмаки, носки, матросские расклешенные брюки и берет с помпоном. Брюки внизу были широкими для того, чтобы их можно было быстро закатывать выше колен для работы на мачтах.

— Иди в кубрик, переоденься, — сказал боцман, покровительственно похлопав Егора по плечу. — Поскорее возвращайся с лотом на место.

— Есть, сэр!

Боцман Ли улыбнулся, услышав, как Егор почтительно назвал его сэром.

* * *

Однажды ночью Егор проснулся, будто его кто-то разбудил, и почувствовал, как сильно и тревожно бьется сердце. «Отчего так беспокойно у меня на душе?» — подумал он, глядя в полумрак душного кубрика, в котором горела только одна висячая лампа. Причина беспокойства и внезапного пробуждения была одна: тоска по дому. Он обещал вернуться осенью. И не вернулся… В Северном полушарии уже глубокая зима… «Дома все завалено снегом, злятся морозы, наверное, играют по ночам сполохи… Как-то там мать с дедом? А Катя? Она обещала ждать меня до осени… Не вышла бы замуж…»

Егор закрыл глаза, но уснуть не мог до самого утра…

* * *

Прошло еще двое суток. Клипер приближался к Зондскому проливу, подгоняемый устойчивым северо-западным ветром. Правда, после захода солнца ветер несколько слабел.

В южной стороне, над островом Суматра, видны были всплески молний. Там шла сильная гроза. Тучи медленно поднимались, надвигаясь на корабль. Раскаты грома становились сильнее и продолжительнее. К рассвету гроза бушевала над юго-западной частью Яванского моря, и капитан Кинг, встревоженный частыми разрядами над самым клипером, объявил на корабле пожарную тревогу.

Как и другие матросы, Егор стоял у борта с пожарным ведром наготове. Что тут творилось — представить страшно. Электрические разряды озаряли палубу и мачты с парусами, молнии вспыхивали прямо возле бортов клипера. Некоторые особенно набожные моряки бормотали молитвы и крестились. Егор с перепугу тоже зашептал украдкой «Отче наш»…

Когда гроза утихомирилась, прибавив в море пресной воды, клипер вышел из Зондского пролива в Индийский океан.

Как только миновали берега Суматры, дозорный с салинга завопил из всей мочи:

— Впереди по курсу «Капитан Кук»!

Это сообщение было столь неожиданным, что Дэниэл Кинг чуть не выронил из рук зрительную трубу, а боцман Ли едва не упал, поскользнувшись на мокрой палубе…

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

— Что за чертовщина? — растерянно сказал Кинг.

— Да откуда он взялся? — спросил боцман.

— Он же шел далеко позади, огибал Белитунг! — произнес Эванс.

— Он, наверное, не попал в грозу. Пронесло стороной, — предположил Тэйлор. — И его подхватила хорошая струя местного течения. Да и ветер ему благоприятствовал…

Дэниэл Кинг, оправившись от растерянности, скомандовал:

— Свистать всех наверх! Лисели ставить!

На корабле поднялась беготня, предшествующая, как и всегда, торопливой работе на мачтах. Вскоре моряки, словно грачи, усеяли порты, выдвигали с реев фок-мачты лисель-спирты и ставили на них дополнительные боковые паруса — на фоке, на нижнем и верхнем фор-марселях и на фор-брамселе.

С обоих боков у основных парусов передней мачты, как по волшебству, выросли дополнительные полотнища с самого низу и доверху. По своему размаху паруса теперь почти втрое превышали ширину палубы. «Поймай ветер» сразу прибавил ходу, и расстояние между ним и «Капитаном Куком» стало заметно уменьшаться.

Дэниэл Кинг, придирчиво глядя на работу матросов, думал о том, почему «Капитан Кук» дал ему фору. «Конечно, ты немного самоуверен, Дэниэл, — мысленно выговаривал он себе. — У твоих соперников тоже на плечах головы, и хорошие головы, не капустные кочаны! Как же ты мог позволить Генри Джеймсу так легко тебя обставить?»

У капитана Джеймса был, наверное, свой, неизвестный Кингу путь в проливе.

Но много раздумывать не приходилось. Надо было догонять соперника. Тем более, что и он теперь прибавил лиселей. Они уже ловили ветер на фор-брамселе «Капитана Кука». «Э, нет, так не пойдет!» — разозлился Кинг и снова принялся вгонять в пот своих моряков.

— Фор-трюмсель ставить! Грот-трюмсель ставить!

Далее последовали команды, уточняющие, кому из матросов что делать при установке трюмселей — «небесных» парусов.

Пока моряки поднимали фалами верхние паруса, Дэниэл Кинг все смотрел вперед, на «Капитана Кука». На нем трюмсели были подняты еще раньше, и у Кинга появилась надежда на то, что он теперь обязательно догонит соперника и покажет ему с кормы конец бакштова. Капитан Кинг стал было обретать душевное равновесие, видя, как все ближе становится клипер Генри Джеймса. Но тут с салинга вахтенный доложил:

— «Меченый Мавр» — за кормой!

Ох уж этот «Мавр»! Кинг быстро обернулся, глянул в подзорную трубу. Во всем великолепии, при полной парусной оснастке, похожий издали на огромное белое облако, наседал на них корабль Гарри Стоуна.

Как тут было не разозлиться! Дэниэл Кинг в сердцах сплюнул, плевок ветром закинуло на полу его сюртука…

— Тысяча чертей! Эванс!..

— Слушаю, сэр! — подошел помощник.

— Займись утлегарем. Прикажи поставить бом-кливер!

— Есть! Это все, что мы можем? — спросил Эванс, направляясь на бак к штевню.

— Нет, еще не все! — крикнул ему вдогонку Кинг. — У нас еще остался крюйс-бом-брамсель!

И он распорядился ставить этот верхний парус на бизань-мачте. Пока матросы возились с бизанью, Кинг решил увенчать фок-мачту самым верхним, «лунным» парусом — фор-бом-трюмселем, хотя ветер был довольно свеж и ставить полотнище было рискованно. Но решение принято, отступать капитан Кинг не привык.

— Фор-бом-трюмсель ставить! — раздался его высокий и резкий голос.

Когда клипер вышел в Индийский океан, Егора сразу же послали на рей ставить брамсель — пятый снизу парус на грот-мачте. Он быстро закатал брюки выше колен и стал подниматься сначала на мачту…

Корабль несся, оставляя за кормой пенный бурун, в стороны от штевня каскадами разлетались брызги от волн. Свежий северо-восточный муссон до отказа наполнил все паруса. Небо было чистым, совершенно синим. Только на севере высоко стлались по нему легкие перистые облака. Егор почувствовал себя сильным и ловким и, легко поднявшись к рею, ступил на толстый канат-перт, натянутый под ним. По рею он осторожно добрался до его конца — нока — и подождал, когда поднимутся другие моряки. Вот и они стали каждый на свое место и дружно принялись раскреплять и развертывать парус. Егор посмотрел вниз, и сердце у него упало — так высоко он висел между синим небом и зеленоватым океаном. Ветер силился сорвать его с рея, но он держался крепко. «Как пушинка на ветру! — подумал он про себя. Но вниз не надо глядеть. А то еще закружится голова и шлепнусь в море, как бедный голландец…» При воспоминании о голландце ему стало нехорошо, и он навалился на рей всем туловищем, облапив его. Майкл, работавший ярусом ниже, крикнул:

— Эй, Джордж! Тебе плохо?

— Нет… Нет… — отозвался Егор и поглядел сверху, как Майкл распускает сезни у своего паруса.

— Держись! — крикнул Майкл.

Бодрый голос старшего товарища помог Егору справиться со своей слабостью, он снова стал на перт и выпрямился но весь рост, крепко вцепившись в рей.

Поставив парус как следует, матросы по очереди спустились на палубу. Егор покинул рей последним. Ноковый матрос взбирается на него первым, а спускается после всех, чтобы не мешать другим.

Оказавшись на палубе, Егор облегченно вздохнул и, посмотрев вверх, покачал головой: «Вон где я был!»

Помощник боцмана Фред, пройдя мимо, одобрил новичка:

— Для начала неплохо, Пойндексер! Держи нос но ветру!

Он рассмеялся и ушел.

Команда капитана снова послала Егора на мачту. Во второй раз ему было уже не так страшно.

Прошло еще несколько дней. Егор привык к высоте и болтанке на мачтах. Он уже не боялся смотреть вниз и в стороны и с каждым днем все больше втягивался в работу и влюблялся в этот безграничный океанский ветровой простор.

Дэниэл Кинг прилагал поистине героические усилия к тому, чтобы в конце концов выйти вперед. Он уже охрип от постоянного крика на ветру, тонкое лицо его от солнца стало коричневатым, загорелым, и он весь взмок от пота. Кинг бросил в свое плетеное кресло форменный сюртук и закатал выше локтей рукава рубашки.

— Привести к ветру нижний крюйсель! Слабину выбрать! — командовал он. — Подтянуть шкаторину! Болтается, как подол!.. Поживей!..

Усилия капитана и команды наконец увенчались успехом. Через двое суток «Поймай ветер» поравнялся с «Капитаном Куком». Теперь эти клиперы шли ноздря в ноздрю, словно беговые лошади.

«Меченый Мавр» шел в пределах видимости за кормой. Ему пока не удалось догнать соперников. Словно невидимое препятствие не пускало его за черту, держало позади. И всего-то в каких-нибудь шести-семи милях!

Прошло еще несколько суток. Клипер «Поймай ветер» обогнал «Капитана Кука» и вырвался вперед. Теперь расстояние меж ними достигало шести миль, а от «Кука» до «Мавра» — пяти. Клиперы шли в кильватер.

В конце шестой недели плавания на подходе к мысу Доброй Надежды «Меченый Мавр» неожиданно обогнал своих соперников. Гарри Стоун прибегнул к последнему средству достижения победы — поставил на мачтах все паруса, какие только можно было. На пределе остойчивости, рискуя быть перевернутым, корабль этот догнал своих соперников ночью и перед зарей промчался мимо них. Боцман «Меченого Мавра» — саженного роста детина — стоял на корме с трубкой в зубах и многозначительно показывал капитану Кингу конец троса: дескать, не взять ли вас на буксир? А Гарри Стоун кричал в рупор с мостика:

— Хэлло, Кинг! Как тебе спалось? Небось во сие обнимал свою невесту?

С палубы «Мавра» донесся хохот моряков. Кинг ответил:

— Эй, старина! С каких пор Манила стала находиться у берегов Африки? Ты спутал все карты?

Дэниэл Кинг намекал на то, что Стоун грозился обойти «Поймай ветер» еще на траверзе Манилы.

— А у тебя медную обшивку, видно, акулы сожрали? — съязвил Стоун.

Долго разговаривать было некогда. Корабли разошлись.

Дэниэл Кинг пришел в совершенное неистовство и, накричав в запальчивости на боцмана, вызвал на палубу парусного мастера.

— Будем ставить дополнительные лисели, — сказал он Эвансу.

Но Эванс с ним не согласился:

— Совсем ни к чему! Смотри, эти перистые облака подозрительно быстро заскользили по небу! Будет ненастье.

— Не каркай! — оборвал его Кинг.

Но Эванс оказался прав. Ветер стал крепчать. В небе, кроме перистых, появились кучевые облака, двигающиеся в противоположном направлении. По океану побежали пенные барашки. Налетел внезапный шквал с дождем.

Капитан Кинг вынужден был отменить свое распоряжение о дополнительной оснастке, но нипочем не хотел уменьшать число поставленных парусов, как ни увещевал его первый помощник.

«Поймай ветер» подозрительно кренился вперед и на левый борт. В правый борт с кормы бил сильный ветер и, приподнимая его, усиливал крен. Положение становилось опасным, казалось, корабль вот-вот зароется носом в пучину. Кинг зорко следил за ветром, за креном и, когда риск дошел до предела, скомандовал матросам, чтобы они убрали самые верхние паруса.

Хоть и нелегко было это сделать при болтанке и сильном ветре, моряки все же не подкачали. Паруса были вовремя убраны.

Осторожный Генри Джеймс на «Капитане Куке» уменьшил парусность еще раньше.

2

Наступила ночь. Клипер по-прежнему шел на всех парусах. Капитан разрешил убрать только трюмсели. Эванс опасался, как бы корабль не начерпал воды, а то и вовсе не перевернулся, потому что к ночи шторм не только не ослаб, а, наоборот, рассвирепел. Ветер завывал в такелаже, волны захлестывали палубу.

Вахтенные — один впереди, на баке, другой возле грот-мачты, третий на юте — хмуро и с опаской поглядывали на валы, штурмовавшие борта. Штурмана Тэйлора Кинг отослал в каюту обсушиться — тот вымок до нитки в первый же час своего дежурства. Но мокрая штурманская одежда была только предлогом для капитана. Тэйлор, как и Эванс, в последнее время стал выказывать излишнюю осторожность и настойчиво просил Кинга уменьшить парусность, как только наступал критический момент. Капитан отослал штурмана в каюту, чтобы здесь он не портил ему настроения своим нытьем.

Кинг теперь один распоряжался на палубе, никто ему не мешал. Кутаясь в плащ, он стоял под мокрым тентом закрытой рубки на парусниках не было: она бы затрудняла обзор и управление парусами — и вслушивался в тревожное поскрипывание мачт и рев океана. Он приказал впередсмотрящему спуститься с салинга для безопасности на полубак и глядеть в оба. Хотя вероятность столкновения со встречными кораблями была не так уж велика, все же во тьме можно было налететь на какой-нибудь торговый парусник. Купцы в этих широтах появлялись часто.

Сигнальные застекленные фонари иногда задувало ветром. Вахтенные, поругивая ненастье, снова зажигали их, прячась от норд-оста, где было возможно.

«Если Стоун вовремя убрал с мачт лишние паруса — его счастье, — думал Кинг. — Если же не успел убрать, наверняка у него опять не выдержал рангоут. Впрочем, что плохо для «Меченого Мавра», то хорошо для нас. По крайней мере, выиграем несколько лишних миль. Надо же, в конце концов, обойти его, чтобы он не вырывался вперед до самого Лондона!»

Как ни странно, под рев шторма капитану хорошо думалось: «Запас пресной воды израсходован едва ли наполовину. Крупы и галет хватит до конца пути. Вперед, только вперед!.. До сих пор мне не удалось добиться преимущества в скорости. В чем же дело? — размышлял Кинг. — Почему «Поймай ветер», имея медную обшивку, едва тянется за «Капитаном Куком» и уступает дорогу «Меченому Мавру»? Неужели я, как капитан, чего-то не предусмотрел, не учел? Уж, кажется, все паруса были поставлены, а результат никудышный…»

Кинг стоял спиной к ветру, напружинивая поочередно ноги в такт качке, зябко кутался в плащ.

«Да, остается одно: поменьше слушать Эванса и Тэйлора. Они, сами не желая, сеют во мне семена неуверенности. А это плохо, когда капитан в чем-либо не уверен. Корабль показал себя в шторм, и не раз, на него можно положиться. Так в чем же дело, капитан? Чего ты боишься?» — спрашивал себя Кинг.

А клипер мчался в ночи в неизвестность, подгоняемый ударами ветра и волн. Казалось, он весь во власти стихии. Но на самом деле это было не так. Рулевые следили за курсом по компасу, Дэниэл Кинг следил за рулевыми, проверяя путь по карте и компасу и поправляя их, если они хоть чуть-чуть отклонялись от заданного румба.

В четыре утра на вахту явился Эванс. Капитан, едва переступая от усталости, ушел на отдых…

Настало утро. Корабль приближался к мысу Доброй Надежды. До него оставалось не больше суток пути. Часам к десяти шторм вроде бы поутих. Но ветер вскоре переменил направление, подув с запада, и в океане развело сильную зыбь. Барометр стал падать. Снова разыгрался еще более сильный шторм, и пошел мелкий дождь с градом. Палуба побелела. Теперь приходилось идти переменными галсами, в бейдевинд. Хоть и не хотелось Кингу уменьшать парусность, это пришлось сделать.

Судя по всему, «Капитан Кук» остался далеко позади, а «Меченый Мавр»…

«Меченого Мавра» увидели под вечер на траверзе Порт-Элизабет. Он представлял жалкое зрелище. Часть парусов была превращена в лохмотья, фок-мачта пониже салинга сломана. Корабль с трудом лавировал, чтобы не подставлять крутым валам борта. Матросы в штормовках поднимали новую стеньгу, меняли реи.

Гарри Стоуну опять не повезло. На клипере «Поймай ветер», несмотря на все переделки, в которых он побывал, не сломало ни одной стеньги, ни одного рея. С трудом подавляя в себе желание воспользоваться случаем и поскорее уйти от потерпевшего аварию соперника, чтобы выиграть время, Дэниэл Кинг, повинуясь закону моря — помогать терпящим бедствие, поднял на мачте сигнал: «Нужна ли вам помощь?»

Сигнал на «Меченом Мавре» заметили не сразу, видимо, были заняты работой. Наконец на нем взвился ответ: «Благодарю. Помощи не требуется».

Капитан Кинг облегченно вздохнул. Гарри Стоун был настоящим моряком: гонки есть гонки. Раз можно обойтись без помощи товарища, зачем же его задерживать?

Лавируя против ветра, «Поймай ветер» медленно прошел мимо «Меченого Мавра».

Шторм вскоре прекратился. Град на палубе растаял. Ветер от запада утих, сменился слабым северо-восточным, затем восточным, а после повернул опять на юго-запад. Команда клипера выбивалась из сил, почти непрестанно брасопя реи, чтобы уловить парусами эти неустойчивые и слабые ветры. Капитан Кинг внешне был невозмутим. Моряки слышали его уверенный голос, и спокойствие Кинга передавалось и им. Казалось, ничто не может вывести капитана из равновесия.

Егор уже действовал, как заправский моряк, приобретя ловкость и сноровку, и Майкл теперь не боялся за него. Ловить парусами слабый, постоянно меняющийся ветер — работа нудная и малоблагодарная. Она изнуряла моряков до крайней степени, но Егор выдерживал, хотя после четырехчасовой вахты, еле дотащившись до кубрика, валился на койку совершенно обессиленный.

В полусне-полубодрствовании он видел, как Майкл — словно и не работал на палубе — сидел на табурете в одних кальсонах и пришивал пуговицу к штанам… «Ну и ну! Он еще может пришивать пуговицы!» — завидовал Егор выносливости Майкла.

Усталость проходила, к обеду или ужину Егор уже был на ногах. У него сосало под ложечкой и во рту копилась голодная слюна, когда камбузники приносили в кубрик большие медные кастрюли с варевом и ставили их на столы. Матросы мигом разбирали горку оловянных мисок, разливали черпаком в них суп и с жадностью принимались есть. Суп из солонины с сушеным картофелем был не ахти каким кушаньем, но аппетит у Егора был отменный. Он был готов, говоря по-русски, съесть и волка в шерсти…

Едва успевали поесть, как опять слышалась команда:

— Все наверх!

И опять топот башмаков по трапам, и опять — за фалы и шкоты…

Клипер едва достигал скорости девяти миль в час. Но и этой небольшой скорости у корабля не стало, как только обогнули мыс Доброй Надежды и «Поймай ветер» повернул в Атлантический океан.

Начался полный штиль. Корабль только чуть-чуть относило течением на северо-запад.

Вскоре из-за мыса вышел и «Капитан Кук», и его постигла та же участь: полное безветрие.

Оба клипера плавали «без руля и без ветрил» в виду друг друга, иначе говоря, дрейфовали.

3

Как все-таки подвержено парусное судно воздействию неуправляемых сил океанской стихии! Бури, штормы и шквалы, разнохарактерные морские течения, дожди, снегопады, грозы, тропическая жара при полном штиле, частые и непредвиденные перемены ветров — все это ставит на пути парусника труднопреодолимые препятствия.

Иногда штиль сменяется вдруг неведомо откуда налетевшим шквалом, и ветер перестает быть союзником моряков, превращается во врага. Он вырывает из рук шкоты, норовит в бешенстве сорвать паруса и сломать рангоут. Ветер как бы настойчиво напоминает моряку: я — хозяин океана, ты передо мной бессилен!

Корабли, тяжко переваливаюсь с борта на борт, захлестываемые волной, прилагают колоссальные усилия, чтобы удержаться на плаву, не сбиться с курса, победить в неравной борьбе. И часто парусники возвращаются в порт с поломанными мачтами, разбитыми шлюпками. А другие навсегда остаются в океане…

Экипаж или гибнет вместе с кораблем, или оставляет его с мизерной надеждой на спасение… А парусник каким-то чудом сохраняет плавучесть, и его долго носит по всем морям и океанам.

И вот родилась легенда о Летучем Голландце. За столетия обезлюдевших, но удержавшихся на плаву кораблей оказалось в морях и океанах так много, что увидеть Летучего Голландца было немудрено. Рядом с легендой ходит и суеверие.

…Капитан голландского парусника Ван Страатен был осужден на вечное скитание по морям. В камзоле XVII века, прислонясь к мачте своего корабля, он носился по волнам без всякой цели и определенного курса. Встреча с ним предвещала гибель морякам…

И когда плавающих молчаливых призраков с жалкими обрывками парусины на мачтах стало очень много, люди вынуждены были заняться их уничтожением, чтобы не подвергать опасности столкновения с ними «живые» корабли. Летучих Голландцев сжигали или расстреливали из пушек военные эскадры.

Необычна судьба парусников, стоявших в Лиссабонской гавани в ноябре 1775 года. Утром океан внезапно отступил, гавань обсохла, и около трехсот кораблей легли на дно. Но вдруг тишина в гавани сменилась зловещим гулом, огромная водяная стена сразу заполнила ее. Большие трехмачтовики, поднятые со дна, как игрушечные кораблики, полетели на берег.

Так человечество узнало о цунами — гигантских перемещениях вод под воздействием подводных вулканических извержений. В 1883 году маленький островок Кракатау в Зондском проливе был почти разрушен землетрясением. Волна, поднятая им здесь, докатилась до берегов Африки, более чем за четыре тысячи пятьсот миль.

Беда, если корабль во время цунами окажется близ берега. Его спасение — в море, подальше от суши.

Ветры с бешеной скоростью мчатся над поверхностью океана, волны становятся длиннее и выше. Но вот ветер стихает, уменьшаются гребни волн, а сами они становятся более длинными и пологими. Это зыбь. Она долго сохраняется над большими глубинами и тоже представляет опасность для судов.

Вода удерживает корабль на плаву за счет давления на погруженный в нее корпус. Это сила плавучести. Если сила тяжести топит судно, то сила плавучести заставляет его всплывать. Так они уравновешивают друг друга. Не дай бог, если во время шторма на корабле переместится груз на один из бортов. Тогда нарушится остойчивость и судно потерпит бедствие или вовсе перевернется…

К счастью, клиперу «Поймай ветер» не грозили на этот раз ни шквал, ни буря, ни шторм, ни даже цунами или мертвая зыбь, расшатывающая корпус до трещин… Ему пришлось испытать штиль — то состояние, когда он, словно впаянный в водную гладь, повинуясь течениям, вместе с ними тихо передвигается то вправо, то влево, то назад, то вперед. Ощутимого сопротивления воды за кормой не было, и руль оказался совершенно бесполезен. Штиль этот привел капитана Кинга в уныние, усугубленное бессилием. Никакой двигательной силы, кроме парусов, не имелось, а они лишились ветра, висели на мачтах, как простыни на веревках в тихую погоду.

— Да, сэр, попали мы в непромокаемую, — сочувственно сказал Кингу боцман Ли, закуривая свою носогрейку. Он пыхнул дымом, пошел к борту и, послюнив палец, поднял его кверху. Ни малейшего дуновения!

Боцман тихонько и тоскливо засвистел, сложив губы трубочкой. В ответ послышался свист с бака, и со всех концов палубы стали свистеть матросы. Капитан Кинг иронически усмехнулся, но промолчал.

Таким способом дети моря пытались вызвать ветер. Но сколько ни свистели — не помогало. Оставалось еще одно радикальное средство, и боцман Ли призвал его на помощь:

— Эй, почешите там грот-мачту!

Мачту чесали в разных случаях жизни: в безветрие или по ночам, когда вахтенным мерещилась всякая чертовщина… Один из матросов с глубокомысленным видом подошел к ней и стал почесывать ее огромной корявой рукой с крепкими ногтями.

Результата никакого.

— Чеши хорошенько! — крикнул боцман.

Капитан не выдержал и расхохотался. Боцман обернулся к нему.

— Иногда, сэр, это помогает. Смеяться тут, простите, неуместно, — совершенно серьезно, с оттенком недовольства вымолвил он.

— Надо еще кашлянуть под корму. — Матрос-норвежец Янсен, который в начале плавания рассказывал про Клабаутерманна, пошел к гакаборту и, нагнувшись, громко кашлянул.

Шутки шутками, а хода нет. В чистом небе насмешливо сияло яркое солнце.

Капитан распорядился:

— Матросам отдыхать! Приводить себя в порядок. Можно помыться забортной водой…

— Есть, сэр! — ответил боцман. — Неплохо бы дать команде по порции рома…

— Хорошо. Дайте перед обедом, — разрешил капитан.

— Есть, сэр! — радостно повторил боцман и пошел вниз, чтобы сообщить морякам приятную для них весть.

Капитан, вооружившись зрительной трубой, поворачивался во все стороны и осматривал горизонт. Океан был тих и спокоен — ни рябинки на воде, ни облачка в небе. В полумиле от «Поймай ветер» так же безвольно и неуправляемо стоял, словно влитый в водную гладь, «Капитан Кук».

Можно было спустить шлюпку и съездить к Джеймсу, но ветер мог подняться в любую минуту.

Нет ничего более ненадежного и непостоянного, чем погода… «Некогда разъезжать по гостям, — решил Кинг. — Где же все-таки «Меченый Мавр»? Наконец далеко на зюйд-осте он увидел маленькую точку. Это и был его соперник. Кажется, Стоун исправил повреждения на мачтах и опять разодел свой клипер парусами, словно невесту. Но он тоже дрейфовал. И там, видимо, не было ветра…

4

Почему у клипера Дэниэла Кинга на всем пути от Тайваньского пролива до мыса Доброй Надежды ни разу не сломалось ни одно рангоутное дерево, а Гарри Стоун на «Меченом Мавре» дважды чинил стеньги и реи? Быть может, качество деревянной оснастки у него было хуже?

Возможно, и так. Поставщики рангоутного материала для постройки кораблей иной раз надували верфь, подсовывая ей мачты и реи со скрытыми изъянами. Но дело не только в этом.

Капитан Кинг, несмотря на его порывистость и склонность к риску, на привычку держать парусность постоянно на пределе, был все же и осторожен. Когда он видел, что дополнительные паруса ставить нельзя, не ставил их. Это имело значение. Но решающим был не только капитанский расчет.

Чем у́же корпус корабля и чем глаже его поверхность, тем меньше уходит энергии на преодоление сопротивления трения. У клипера «Поймай ветер» с днищем, обшитым листовой медью, такое сопротивление было меньше, чем у «Меченого Мавра», у которого на деревянной обшивке за время плавания образовались наросты из ракушек. А если меньше затрачивалось энергии на преодоление сопротивления, то корабль скользил быстрее и своим ходом уменьшал давление ветра на паруса и мачты.

* * *

Дрейф продолжался еще несколько дней, а затем слабые попутные и не очень попутные ветры восточных направлений помогли капитану Кингу добраться до 24 градуса южной широты. Здесь корабль был подхвачен постоянным пассатом и пошел с быстротой застоявшегося коня, вырвавшегося из денника.

На крыльях пассата, поставив все паруса вплоть до лиселей, клипер пересек южный тропик и стал приближаться к острову Св. Елены, оставив позади соперников. Юго-западное течение, огибавшее африканское побережье, помогало быстрому ходу.

Погода у тропиков стояла почему-то отнюдь не тропическая. Было довольно прохладно. После вахты матросам давали порцию рома. Этого напитка в запасе имелось предостаточно, если учесть, что капитан не очень-то стремился ублажать свой экипаж спиртным от самого Лондона.

Беспокоило Кинга то, что таяли запасы провианта и пресной воды. От долгого хранения в деревянных цистернах и бочках она стала приобретать дурной вкус.

Подсчитав запасы продуктов, Кинг решил ввести жесткую экономию. Старший кок спросил:

— Как еще экономить, сэр? Я и так негусто закладываю в котел. Не давать же матросам потаж!

— Дело ваше, но до Лондона надо дотянуть во что бы то ни стало. Заходить в порты и пополнять запасы не придется. Не проигрывать же из-за этого гонку!

Кок вышел от капитана весьма озабоченным.

Книг распорядился урезать дневную выдачу продуктов на камбуз. Баталер сказал старшему коку, чтобы он поменьше расходовал и соли. Она тоже кончалась. Правда, суп из солонины солить почти не приходилось, но ведь надо было приготовлять еще и похлебку из гороха, маиса, а также кашу.

Однажды матросы в своих мисках обнаружили среди разваренной крупы маленьких морских угорьков и, возмутившись, послали на камбуз целую делегацию.

— Ты, жирный кот, чем нас кормишь? Откуда в похлебке взялись дары моря?

— Это приправа, — попробовал отшутиться кок.

Но матросам было не до шуток.

— У тебя нет соли, и ты добавляешь в котел морскую воду! Знаем этот прием! Мы пожалуемся капитану.

— Ну нет соли. Что я поделаю? От морской воды не умрете, — отмахнулся от моряков старший кок.

Однако варить с добавкой забортной воды больше не стал, опасаясь матросских кулаков. Баталер выдал ему немного соли из запаса, оставленного на крайний случай. Пищу стали недосаливать. Моряки язвили но адресу кока, однако мирились с этим: раз нет соли — не родить же ее…

Но вскоре возмущение на клипере вспыхнуло с новой силой, когда в кубрик принесли мутное, с неприятным запахом варево. Почти никто не стал есть.

Ни увещевания боцмана, ни его угрозы не погасили недовольства, и пришлось пригласить капитана.

— В чем дело, ребята? — спросил Кинг.

Ему протянули миску с варевом.

— Вот, сэр, чем нас кормят! Мы работаем, как волы, а пища никуда не годится. С такой жратвы можно и ноги протянуть!

Капитан посмотрел, понюхал варево и отставил миску.

— Кока и баталера сюда! — приказал он.

Те прибежали сразу.

— Почему плохо кормите матросов? — вскинулся на них капитан. — Сейчас же приготовьте хороший суп, иначе вам несдобровать!

Кок и баталер растерянно переглянулись и вышли.

Часа через два на камбузе сварили новый обед. Подали суп из солонины, на второе — по куску свинины с кашей, и к ним по чарке рома.

Сытно пообедав, матросы пришли в благодушное настроение.

— Хороший у нас капитан! А кок с баталером — большие плуты!

— Устроить бы им темную!..

А капитан, вызвав к себе баталера, сказал ему:

— Не обижайся, Самвэл, за выговор, что я тебе сделал в кубрике. Матросам надо было заткнуть глотки. Еще взбунтуются и не полезут на мачты. Народ отпетый…

— Я все понимаю, сэр, но… как же нам быть дальше?

— Варите и дальше, экономя продукты. Только поменьше кладите в котел объедков, чтобы не воняло… Если матросы будут роптать, я опять вызову вас и начнем все сначала…

— Эта игра может плохо кончиться, сэр, — возразил баталер. — Они изобьют нас с коком!

— Пусть попробуют, — холодно отозвался Кинг.

Баталер вышел от капитана озадаченный. «Известное дело, — думал он. — Кинг всю вину валит на нас, а сам хочет остаться в глазах матросов воплощением справедливости. Нечистая игра!»

Но спорить с капитаном не приходилось.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Помощник капитана Эванс вел дневник, где записывал все, что казалось ему примечательным за время плавания. Сменившись с вахты, он отдыхал, пил чай, а потом, подвинув поближе свечу, развертывал тетрадь в клеенчатой обложке.

Вот некоторые из его записей.

«15  ф е в р а л я. У 18° южной широты встретили теплую погоду. Весь день было ясно. На небе ни облачка. Дул свежий пассат.

25  ф е в р а л я. На подходе к экватору погода стояла переменной. Тихие ветры и безветрие. То ясно, то облачно. Иногда горизонт на норде покрывался тучами. Было видно, как сверкают вдали молнии. Шли переменными галсами. Матросы целый день брасопили реи, стремясь поймать ветер. Ход судна был малый — узлов до восьми. Дэниэл Кинг нервничал, как барышня. «Капитан Кук» и «Меченый Мавр» шли позади, но нам все не удавалось оторваться от них на приличное расстояние.

28  ф е в р а л я. Прошли или, лучше сказать, нас протащило слабым ветром и попутным течением через экватор.

Расстояние между нами и клиперами Джеймса и Стоуна не уменьшается и не увеличивается. Они по-прежнему идут за кормой, первый в трех, второй в пяти милях от нас.

6  м а р т а. После перехода через экватор клипер шел переменными галсами. Приходилось ловить ветры, дувшие с разных румбов. Погода была ясная. Временами случались грозы.

Нам немножко повезло: попали в сильную струю северо-западного течения, и скорость хода возросла. «Капитан Кук» и «Меченый Мавр» далеко отстали, скрылись из виду. Увлекшись, Дэниэл приказал не менять направления, идти по течению. Но мы отклонились на запад. Я сказал ему об этом, и он, согласившись со мной, изменил курс. Мы опять приблизились к африканским берегам.

16  м а р т а. Ясно. Тихий ветер. Находились ок. 7° северной широты и 17° западной долготы. Ветер дул с норд-веста. Сильное течение склоняло клипер к берегу, и это не позволило нам долго править к северо-востоку. А курс другого галса вел в полосу дождей и штилей. Мы решили, сколько возможно, идти на норд-ост.

Здесь сильные течения стремятся к востоку. Они могут прибить корабль к берегу Африки.

«Капитан Кук» остался далеко позади. «Меченого Мавра» не видно. Неужели обошел нас? Капитан Стоун хорошо знает все течения в этих широтах и, возможно, решил изменить курс, нащупать одно из них западнее нас. Капитан Кинг опасается, что он поступит именно так.

22  м а р т а. Прошли острова Зеленого Мыса.

27  м а р т а. Море спокойно. Временами дует норд-ост ровно и умеренно. Так продолжалось около трех суток. Потом норд-ост затих — и опять маловетрие и штиль… Мы с капитаном Кингом и штурманом Тэйлором, собравшись в каюте, обсуждали положение и думали, как сократить путь и увеличить скорость.

«Капитан Кук» стал на две-три мили ближе к нам. «Меченого Мавра» по-прежнему не видать.

30  м а р т а. Район северо-восточнее Азорских островов. Ревущие сороковые… Начался сильный шторм. Бегу наверх помогать капитану…»

* * *

Знаменитое плетеное кресло капитана исчезло с палубы где-то на полпути между островами Зеленого Мыса и Азорскими. Надо заметить, что оно сослужило Кингу хорошую службу. В плавании по теплым морям и океанам капитан почти не расставался с ним. Привязанное за ножку тонким прочным тросом к металлической скобе, оно много дней было таким же традиционно необходимым предметом, как, скажем, подзорная труба или пуговица на синем капитанском мундире. При ровном ветре и хорошем ходе судна Кинг отдыхал и даже, откинувшись на спинку кресла, позволял себе вздремнуть под парусиновым тентом, выбеленным дождями и солнцем. Капитан со скучающим видом посиживал в нем и в штиль, с надеждой поглядывая на небо в ожидании ветра. И когда ветер приходил, он бодро вскакивал и, тотчас забыв о кресле, отдавал команды, нетерпеливо шагая по палубе и подкрепляя энергичные распоряжения не менее энергичными жестами и крепкими словечками. А в шторм он тем более забывал о кресле, и, предоставленное само себе, оно передвигалось по палубе, мокрое и никому не нужное. Не однажды волной его выбрасывало за планширь, и оно повисало у борта на тросе.

Тогда раздавался крик вахтенного:

— Кресло капитана Кинга за бортом!

Кто-нибудь из находившихся поблизости моряков тотчас вырывал его из цепких объятий волн, потянув сперва за трос, а потом за спинку, и водружал на прежнее место, и оно отдельно от капитана скользило туда-сюда по палубе.

А когда погода улучшалась, капитан вспоминал о кресле и садился в него перевести дух и дать отдых ногам.

Ночами, подвинув кресло к ближнему световому капу, Кинг иногда вглядывался в обозначения на морской карте.

В Северной Атлантике стало свежо, и сидеть в кресле уже не пришлось. Дэниэл Кинг, кутаясь в брезентовый дождевик, ходил по палубе, чтобы не зазябнуть.

Боцман отвязал кресло и унес его в каюту капитана. Теперь оно, изрядно потрепанное, стояло там в углу на заслуженном отдыхе.

Вслед за креслом убрали и тент, едва не превратившийся в лохмотья. Надобность и в нем отпала: отвесные палящие лучи солнца остались в южных широтах.

Теперь в Атлантике с постоянной облачностью, холодными ветрами и штормами и самому капитану иной раз впору было привязываться к рыму… Но он стоял на привычном месте непоколебимо, незыблемо, как вделанный в палубу кнехт.

Капитану рейс, а тем более гонка доставались нелегко. Он, и без того стройный, очень похудел, как бы усох. Скулы на загорелом лице заострились, на нижней губе от постоянного пребывания на ветру появилась кровоточащая трещинка, голос стал хриплым, и Кинг частенько смачивал горло глотком коньяка из фляжки. Мало что осталось от того красавца и щеголя, каким увидел Егор капитана в первый раз.

Да и сам Егор тоже изменился. От прежнего парня, откормленного молоком и пышными материнскими шаньгами, с румянцем во всю щеку, тоже ничего не осталось. Он похудел, оброс редкой шелковистой бородкой, лицо посмуглело, как у мулата или индейца из Перу. Руки покрылись жесткими мозолями, голубые глаза посветлели, словно повыцвели на солнце. И родная матушка его нипочем бы теперь не узнала.

Ревущие сороковые… Эти широты хорошо знакомы морякам, плавающим в Северной Атлантике, где теплый воздух с юга встречается с холодным, идущим от берегов Гренландии. Здесь возникают и распространяются циклоны. Они перемещаются со скоростью тридцать — сорок километров в час, сопровождаясь штормовыми ветрами с дождями, а зимой и снегопадами.

Когда клипер прошел Азорские острова, словно толпа диких пиратов, прущих на абордаж, на судно налетел сильный шторм с дождем.

— Все наверх! По местам стоять! — раздалось на палубе.

Матросы, выбежав из кубрика, заняли свои места у кофель-нагельных планок, где крепились почти все снасти от реев и парусов. Чтобы привести их к ветру, моряку не нужно было влезать на мачту, достаточно по указанию капитана или боцмана подтянуть нужный брас, правый или левый, в зависимости от галса судна, и закрепить конец узлом-восьмеркой на палубе. Отсюда поднимались и опускались реи, отдавались или подтягивались шкоты, здесь зарифливали верхние паруса, когда в свежий ветер надо было уменьшить их площадь. На мачты матросы лезли только тогда, когда требовалось отдавать (распускать) или убирать (закатывать на реи) паруса или что-то поправить в оснастке, чего нельзя было сделать с палубы.

У поднятого, работающего паруса все снасти можно было обтянуть только силой парусной вахты в семь-восемь человек.

Егор пошел на свое место у грот-мачты.

— Грот-бом-брамсель долой! Фор-бом-брамсель долой! — распоряжался капитан, поглубже нахлобучив фуражку, чтобы ее не сдуло ветром.

Егор, привычно ослабив петлю фала на планке, стал отдавать его, согласуя свои движения с работой товарищей, находившихся рядом. Ветер трепал полы куртки, захватывая дыхание, палуба уходила из-под ног. Крупный дождь хлестал по спине, по рукам. В заунывный вой ветра вплелся хриплый бас боцмана:

— Стоп! Крепи концы!

Кинг стоял, вцепившись рукой в леер — туго натянутый штормовой трос, и напряженно смотрел вверх.

— К бизани живо! — крикнул он.

Матросы побежали к бизань-мачте.

— Крюйс-бом-брамсель долой! — последовала команда.

Парусность быстро уменьшили. Теперь клипер шел курсом полный бакштаг с креном на левый борт. Предстояло по возможности выровнять крен, чтобы не зачерпнуть бортом воды. Капитан решил «увалиться», то есть, выведя корабль из бакштага, идти так, чтобы ветер безопасно дул прямо о корму.

— Рулевой! Идти фордевинд!

— Есть идти фордевинд!

Закончив работу на палубе, матросы спустились в кубрик.

Клипер повернул на северо-восток, направляясь к проливу Ла-Манш. Ветер снова стал попутным, и капитан, вызвав парусную вахту, решил опять поднять верхние паруса, прибавив ходу, хотя шторм продолжался.

Скорости заметно прибавилось. Паруса «Капитана Кука», идущего далеко позади, стали едва видны, а «Меченого Мавра» уже не видели несколько дней. Где он, что с ним никто не знал. Он мог плестись позади вне пределов видимости, а мог и следовать параллельным курсом и неожиданно «дать фору» Кингу.

Егор, сняв в кубрике мокрую куртку, сразу сел к столу, на котором уже были расставлены миски и лежали горки сухарей. Принесли обед. Майкл, как самый опытный в таком деле, стал разливать по мискам горячий, дымящийся суп, жонглируя половником, как фокусник.

Обед всем понравился. Суп был густой, наваристый, жареная свиная грудинка и вовсе удивила матросов.

— Ого! Откуда что берется! Давно ли варили потаж! — воскликнул норвежец Янсен, покачав удивленно головой. Его лицо до самых глаз заросло рыжеватой бородой.

— Капитан приберегал продукты к финишу, — сказал Майкл. — Чтобы мы резвее бегали по палубе и меньше спотыкались…

— Не мешало бы по стакану рома, — вздохнул итальянец Джузеппе. Он был тощ, как кромка кливера. Загар почему-то не тронул его лица, словно и не плавал этот моряк в тропиках.

— Ром, может быть, дадут вечером, когда уляжется шторм, — предположил Майкл, разгладив отросшие за время рейса усы с редкой сединкой. — Сейчас чарка тебя свалит с ног, не сможешь работать.

— Еще того не хватало, — проворчал итальянец.

Моряки угрюмо шутили. Вид у всех был очень усталый, одежда у них износилась, кое-где виднелись заплаты, положенные наспех толстыми неровными швами.

Поев, Егор сразу завалился на койку. Но вздремнуть ему не пришлось. Опять команда заставила всех подняться:

— К парусам!

Шторм стал стихать. Корабль вышел из него, прибавив парусов. Впереди, у горизонта, показался клочок чистого золотистого неба. Попутный северо-западный ветер подгонял клипер все ближе к берегам Англии. За кормой оставались тысячи пройденных миль и почти семь месяцев плавания.

Заметив, что паруса «Капитана Кука» позади стали расти, Кинг встревожился и, призвав на помощь все умение и знания, прибавил ходу судну умелой лавировкой в крутой бакштаг. Моряки, занятые работой, даже не заметили, как стало темнеть.

Не зря капитан Кинг накормил их сытным обедом из запасов, которые приберегал к последнему рывку…

2

Не очень приветливо встретил клипер и пролив Ла-Манш, именуемый еще Английским каналом. Уж, кажется, желанный причал был совсем рядом, при хорошем ходе «Поймай ветер» мог бы достигнуть устья Темзы часов за восемнадцать — двадцать. Но у мыса Лизард, куда подошли пасмурным апрельским утром, стоял сплошной туман. Ветер был настолько слаб, что корабль чуть заметно передвигался переменными галсами. «Капитан Кук», шедший в двух милях позади, почти в точности повторял маневры клипера капитана Кинга.

Туман рассеялся только к полудню, ветер подул от норд-оста, и теперь пришлось идти бейдевинд.

Моряки словно забыли о кубрике, почти все вышли на палубу и нетерпеливо смотрели по сторонам, желая поскорее увидеть берег.

Наконец с левого борта кто-то заметил Эдистонский маяк, что находился в десяти милях от входа в Плимутскую бухту. Матросы закричали: «Маяк! Маяк! Теперь уже близко!» — и стали шумно выражать свой восторг, с радостными восклицаниями обнимая друг друга. Этот взрыв восторга прервала команда капитана:

— По местам! Стоять у парусов!

Небольшая толпа бесконечно усталых, обросших, оборванных матросов сразу же растаяла…

Внешне на корабле все было как будто спокойно, но чем ближе становился конец пути, тем больше росло внутреннее напряжение всего экипажа. Каждый старался сдерживать себя, но это удавалось не всегда. Какая-то нервозность слышалась в командах капитана, в перебранках матросов, вспыхивавших чаще обычного по совершенно пустяковым причинам. Теперь, когда весь путь был почти пройден, когда уже в воздухе веяло близостью лондонских фабрик и доков, нельзя было сплоховать и допустить, чтобы «Капитан Кук», шедший по пятам, вырвался вперед.

Измученные и усталые матросы выбивались из сил, но действовали так слаженно, как никогда раньше, на лету схватывая распоряжения и мгновенно их исполняя.

Были поставлены все паруса. Капитан и рулевые бдительно следили, чтобы ни один из них не ослаб, а работал с наибольшей нагрузкой. Тот самый угол атаки ветра, который капитан когда-то изучал в штурманской школе, в эти часы имел особенно важное значение. Кажется, ему удавалось выжать из каждого прямого паруса, из каждого кливера все, что только было возможно при этом ветре.

Корабль быстро бежал вперед, мелкая водяная пыль от волн изморосью оседала на резной фигуре Аполлона, венчавшей форштевень. Навстречу своей славе или поражению шел корабль, пока еще было сказать трудно. Ближайший видимый противник — капитан Джеймс — был не менее опытен в мореходном искусстве, чем Дэниэл Кинг, и дерзости у него теперь, кажется, прибавилось, ибо и он осмелился увенчать свои фок- и грот-мачты трюмселями. «Капитан Кук» все больше наседал на соперника, стараясь вырвать у него лавры победителя.

О «Меченом Мавре» капитан Кинг теперь думал меньше всего. Было ясно, что у того опять непредвиденная задержка в пути и он, пожалуй, больше не соперник.

«Но как знать, как знать! — вдруг засомневался Дэниэл Кинг. — От Гарри Стоуна всего можно ожидать. Это невероятный сумасброд и азартный игрок… Может быть, и он делает сейчас свою последнюю ставку? А вдруг он прошел параллельным курсом возле берегов Франции? Но нет… вряд ли. Там, особенно у Нормандских островов, да и у Шербура, постоянный прибой, ветры капризны и переменчивы, словно избалованные женщины… Ближе к английскому побережью спокойнее. А тут «Меченым Мавром» пока не пахнет».

Если не случится чуда и Джеймс не обгонит «Поймай ветер», значит, капитан Кинг получит приз и станет, по крайней мере, на некоторое время национальным героем Великобритании…

Но что ждало на берегу его матросов?

Понятое дело, им хотелось поскорее ступить на твердую землю и промочить горло в кабачке. Те из моряков, кто имел и Англии родных и близких, жаждали долгожданных встреч. Ну а те, у кого не было ни жен, ни любимых, ни родственников, ни близких друзей? Все равно и те, совершенно одинокие люди, тоже хотели поскорее ступить на берег, хотя он их особенно и не ждал…

Не было в Лондоне ни родных, ни своего угла и у Майкла Кэва.

Еще в пути он как-то поведал Егору историю своей жизни. В Средней Англии отец Майкла имел небольшой клочок земли и держал овец. Мать умерла, когда Майкл был еще маленьким. Когда умер и отец, хозяином фермы стал единственный семнадцатилетний наследник. Однако вести хозяйство ему оказалось не под силу, и он по совету опытных людей сдал землю в аренду.

Аренда тор оказался нечестным человеком и обманным путем присвоил все имущество Майкла, оставив его ни с чем. Переехав на север, Майкл стал работать по найму. У него сохранилось отцовское ружье, и однажды он неосторожно пострелял дичь в лесу богатого сквайра. Охота там была запрещена. Его выслали из Англии в Австралию. Тогда действовал принятый в 1817 году закон, по которому людей, самовольно занимавшихся охотой в помещичьих лесах, высылали за океан. В Австралии Майкл был в батраках у скотовода, а затем нанялся матросом на судно, курсирующее из Мельбурна в Сидней, Там он проплавал три года, а после поступил в команду английского парусника и прибыл в Лондон. Тут он некоторое время жил под чужой фамилией, ночуя в ночлежных домах, пока были деньги. А когда они кончались, он снова нанимался на какой-нибудь корабль и уходил в море.

И сейчас Майклу предстояло, побыв на берегу, уходить в плавание — вероятнее всего, на этом же клипере. Родным домом для него стал матросский кубрик.

Егор, хотя и очень слабо знал английский, все же понял, что его товарищу круто не повезло в жизни. В России бы его назвали человеком без роду без племени. Он посоветовал Майклу:

— Тебе надо иметь жилье, завести семью…

Майкл только покачал головой в ответ.

— Я не имею права жить в Англии, Срок высылки не кончился. Как же я заведу дом и семью? Какая женщина согласится выйти замуж за бездомного бродягу? Да и годы уходят…

Положение Егора было несколько иным. По крайней мере, его не высылали из дома, он ушел по своей доброй воле. Теперь, осуществив свою мечту о плавании на чайном клипере, испытав себя на морях и океанах, он может со спокойной совестью вернуться домой.

Он строил планы на будущее: придет в Лондон, получит расчет, поселится в ночлежном доме и будет каждый день наведываться в порт — искать русский корабль. Купеческие парусники иногда ходят в Англию. Земляки возьмут его в команду — ведь он теперь опытный матрос, — парусник выйдет из Лондона, и через недельку-другую он будет в Архангельске.

Чего же проще?

* * *

Ветер наконец сменился на северо-западный, и ночью клипер пошел со скоростью до пятнадцати узлов к проливу Па-де-Кале. На корабле никто не спал, все находились на палубе. Матросы работали столь быстро и дружно, что капитан Кинг, обычно скуповатый на похвалу, счел нужным подбодрить экипаж:

— Молодцы, ребята! По приходе в Лондон я вдосталь угощу вас ромом!

Он нетерпеливо ходил по палубе, чаще обычного обращался к штурману и своему помощнику и бдительно следил за рулевыми. Ход у корабля был что надо, и у Кинга появилась уверенность, что «Капитан Кук» не сумеет обойти его клипер в последний момент.

На рассвете все молча столпились на корме и ахнули: корабль Джеймса был всего в полумиле от них.

Послышались поспешные команды, боцман забегал по палубе, подгоняя моряков окриками. Поставили все, что было можно, из оснастки, но интервал между клиперами не увеличился. Капитан Джеймс, видимо, решил взять реванш.

Однако вырваться вперед ему все же не удалось — времени не оставалось. «Капитан Кук» приблизился к корме клипера «Поймай ветер» на расстояние в четверть мили, когда на подходе к устью Темзы к борту корабля Кинга подвалил портовый катер. По трапу на палубу поднялись лоцман, два представителя компании, одновременно являющиеся и членами гоночного жюри, и репортеры известных лондонских газет «Тайм», «Ивнинг стандард» и «Санди таймс».

Капитан Кинг уже был одет в парадный сюртук. Лоцман с хронометром в руке засек время, и представители компании поздравили капитана Кинга и его экипаж с победой, репортеры засыпали его вопросами. Кинг, довольный, улыбающийся, чуточку растерянный, отвечал им.

Клипер «Поймай ветер» первым пришел в Англию с грузом чая и победил в гонке. Позади остались четырнадцать тысяч миль и девяносто три дня пути из Фучжоу в Лондон.

«Капитан Кук» пришел позже всего лишь на десять минут. Клипер «Меченый Мавр» задержался на три часа. Около острова Уайт он попал в жестокий шторм.

3

Гавань была полна народа. Огромные толпы заполнили пристань и прилегающие к ней улицы. Чтобы все получше увидеть, люди лезли на заборы, на крыши домов и пакгаузов. Они махали шляпами, платочками, зонтиками и кричали:

— Капитану Кингу — ура!..

— Капитану Джеймсу — ура!..

— Слава морякам Британии!..

— Слава героям океанов!

На причальной стенке, куда подошли клиперы «Поймай ветер» и «Капитан Кук», на флагштоке был поднят государственный флаг Великобритании. Сводный военный оркестр играл гимн, а потом марш. Под звуки марша капитан Кинг сошел на пристань.

— Качать капитана Кинга! — ревела толпа.

Тотчас к нему подбежали рослые молодые мужчины, взяли его на руки и принялись подкидывать в воздух. Модные лакированные капитанские туфли мелькали над головами лондонцев. Егор видел, как Кинг забавно взмахивал руками и неестественно и напряженно улыбался.

Потом Дэниэла Кинга бережно поставили на ноги, к нему подошли пожилые солидные джентльмены и вручили какой-то пакет, перевязанный шелковой синей лентой, и конверт с чеком на пятьдесят золотых фунтов — приз гонок. Молодые изящные леди поднесли победителю красивый букет цветов и расцеловали Кинга.

Не был забыт и капитан Джеймс. Ведь его клипер опоздал только на десять минут! Джеймсу тоже вручили пакет, цветы, но конверта с чеком ему не дали по вполне понятной причине. Джеймс, высокий, стройного вида моряк с черными бакенбардами, в парадном сюртуке, тоже испытал «качку» на берегу и заслужил немалую долю восторгов толпы.

Потом с клиперов на причал стали сходить матросы. Им рукоплескали, бросали цветы, пожимали руки. Наиболее отважные англичанки обнимали и целовали заросших бородами морских скитальцев.

Едва Егор ступил на причал, как и его вдруг подхватили крепкие руки и стали подкидывать вверх, словно баскетбольный мяч. А когда его поставили на ноги, он не сразу пришел в себя от смущения. Тут же к нему подбежали две бойкие мисс, сунули ему в руки букетик и, пытаясь расцеловать его, обслюнявили ему щеки и подбородок. Причиной такого повышенного внимания была, конечно, молодость Егора. Какие-то мужчины во фраках совали ему монеты: дескать, выпей в кабачке рому за успех своего капитана клипера и за наше здоровье! Они, конечно, не могли предполагать, что он русский, и принимали его за чистокровного британца. Но, по правде сказать, и Егор тоже кое-что прибавил к славе английского парусного флота в этом долгом и непривычном для него плавании с таким блистательным концом.

Газеты и модные журналы печатали на первых страницах портреты Кинга, Джеймса и Стоуна и восторженные статьи о высоких мореходных качествах клиперов. В газетах и журналах можно было получить исчерпывающие сведения о капитанах: Кингу тридцать два года, он пока еще холост, но его ждет невеста; Джеймсу тридцать семь лет, дома его ждут любящая супруга и двое детей. Кинг любит играть в теннис, Джеймс предпочитает крокет. Любимое кушанье капитана Кинга — куриная печенка на вертеле, а Джеймс обожает угря с зеленым соусом. Уже и в меню ресторанов немедленно были введены куриная печенка Кинга и угорь с зеленым соусом Джеймса…

О капитане «Меченого Мавра» Стоуне сообщалось, что он холостяк, причем убежденный, на досуге занимается конным спортом, коллекционирует песочные часы и старинное холодное оружие, из кушаний предпочитает бифштекс с кровью, а из напитков — кипрское белое вино.

Публиковали газеты и сведения о пари, заключенных во время гонки: мистер Стирлинг, банковский служащий, ставил на «Поймай ветер» и выиграл триста фунтов. Мистер Дэвид Пул, фабрикант, тоже ставил на клипер Кинга и выиграл триста пятьдесят фунтов. Мистер Голдинг, владелец фешенебельного отеля «Огни Темзы», делал ставку на «Меченого Мавра» и проиграл шестьсот фунтов…

«Меченый Мавр» прибыл тремя часами позже, но толпа на берегу не расходилась до его прибытия.

Вечером капитан Кинг с Эвансом и Тэйлором уехали на банкет, который давал председатель компании в честь капитанов клиперов. Моряки под началом боцмана Ли остались на корабле. Для них на камбузе приготовили плотный ужин из свежих продуктов. Кинг сдержал свое слово и выставил матросам два бочонка рома. Пир продолжался за полночь.

Утром вернулись Кинг с помощником и штурманом, и корабль пошел под разгрузку, продолжавшуюся двое суток. После разгрузки явился кассир компании, выдал матросам жалованье, и тогда их отпустили на берег.

Егор получил расчет и, как ни уговаривали его боцман Ли и Фред остаться на корабле, забрал свой узелок и отправился в ночлежный лом. Майкл решил и дальше плавать на клипере, который должен был отправиться в Австралию. Егор тепло распрощался с товарищем.

Выйдя на пристань, Егор почувствовал себя опять одиноким. «Домой! Скорее домой, в родной Архангельск! — решил он. — Наплавался досыта!»

Тот же меланхолического вида пожилой конторщик, который устраивал Егора на ночлег прошлым летом, спросил у него паспорт. Егор растерялся: в тот раз паспорта у него не спрашивали. Что же делать? У него сохранилась справка капитана «Пассата», и он предъявил ее вместо паспорта. Справка была порядком измята, истерта. Конторщик ознакомился с ней, пожал плечами. Ему нужен был паспорт. Егор, вспомнив русскую пословицу «Не подмажешь — не поедешь», положил перед ним пять шиллингов. Конторщик закрыл монету толстой книгой и глянул на клиента уже приветливей. Он вписал имя Джорджа Пойндексера в эту книгу и отвел ему койку в той же комнате, только в другом углу.

Почувствовав усталость, Егор прилег, незаметно уснул и проснулся только на следующий день. Спохватившись, он проверил, на месте ли узелок и деньги, полученные за рейс. Узелок был на месте, деньги тоже. Он запрятал их подальше.

Наученный горьким опытом, он взял с собой узелок и отправился искать цирюльню, чтобы побрить свой пушок и подстричься на аглицкий манер. Потом пообедал в таверне и пошел в порт.

В порту было довольно оживленно. К причалам подходили парусники и паровые суда с высокими, отчаянно дымившими трубами. Пахло угольной копотью. От торжественной встречи клиперов на пристани остались кое-где клочки бумаги и втоптанные в грязь цветы. Уборщики в фартуках подметали пристань. Моросил дождик, и было холодно. С кораблей шли моряки в плащах и клеенчатых штормовках.

Егор долго бродил тут, надеясь найти русский парусник, спрашивал о нем моряков, но те только руками разводили, ничего не зная. И тут Егор вспомнил, что по времени года русских кораблей здесь быть не должно. Ведь на дворе стоял апрель. Белое море и Северная Двина скованы льдом. Дома весна еще только начиналась! Русские суда можно было в лучшем случае ожидать в конце мая, июне, и то, если ледоход будет ранний. Стало быть, Егору придется месяца два провести в Англии…

Он затосковал…

Делать нечего. Придется искать работу в порту. Быть может, удастся устроиться грузчиком… Надежды на скорое возвращение рухнули.

Опустив голову, Егор тихо брел по узенькой портовой улочке. И тут совершенно неожиданно увидел норвежца Янсена. Крепкий, коренастый и бодрый, он шел ему навстречу с матросским сундучком в руке.

— Хэлло, Пойндексер! — окликнул Янсен. — Ты что тут бродишь, опустив голову? Чего потерял?

Егор обрадовался встрече.

— Да вот… ходил искал парусник из России, — ответил он. — И вспомнил, что рано… Лед стоит на море Студеном…

— Это верно. Там лед еще не вышел, — согласился Янсен. — А тебе, видно, домой хочется?

— Еще как хочется! — вздохнул Егор.

— Где ты ночевал?

— В ночлежном доме.

— Идем со мной на шхуну.

— На какую шхуну? — полюбопытствовал Егор.

— Норвежская шхуна «Тира» позавчера пришла из Бергена. Я попробую договориться с капитаном Роллоном, чтобы он взял и тебя.

— Куда взял? — с живостью спросил Егор.

— В Норвегию. Куда же еще? Оттуда тебе легче будет попасть в Россию. К нам русские корабли ходят чаще. В Лондоне тебе придется ждать полгода, а может, и больше. А у нас ты поживешь с месячишко и уйдешь с первым судном, русским или норвежским, тебе ведь все равно. Лишь бы домой попасть.

— Ой, Янсен, как это ловко ты придумал! — Егор прямо-таки засветился весь от радости. — Ты, значит, ушел с клипера?

— Ушел. Немного подзаработал, чего ж еще? Я тоже не был дома почти два года. Болтаюсь черт знает где… Жена уж, верно, про меня забыла… Тебе в ночлежку не надо заходить?

— За койку я заплатил вперед, вещи с собой в этом узелке.

— Надо тебе завести сундучок. Что ты, как баба, с узелком таскаешься?

— Да вот не завел себе сундучка…

— Ну ничего. В Бергене я тебе дам хороший сундучок. У меня дома есть. Идем на шхуну!

— Идем!

Пока они шли, Янсен продолжал разговор по-английски:

— А тот, Кэв, что ли? Ну, Майкл… Он — англичанин? Ты ведь с ним дружил. Он остался на клипере?

— Он собирается плыть в Австралию с капитаном Кингом, — ответил Егор. — Хороший мужик. Жаль было с ним расставаться. Добрый…

— Только страховидный… Нос у него этакой блямбой!

— Нос — это не важно. Человек хороший.

— Пойдем поживей. Вон, видишь, у стенки стоит наша «Тира»?

— А что значит «Тира»?

— Судовладелец назвал шхуну именем своей дочери.

— А-а…

Шхуна «Тира» была невелика, оснастку имела гафельную. Ее округлые деревянные бока были хорошо просмолены, на палубе со скучающим видом расхаживал вахтенный. Егор и Янсен спустились в каюту капитана.

Там у столика сидел широкоплечий светловолосый мужчина в толстом шерстяном свитере. Он курил трубку с длинным прямым чубуком.

— Я вернулся, господин Роллон, — сказал Янсен.

Господин Роллон вынул трубку изо рта, выпустил струйку дыма и только тогда ответил:

— Вижу.

— Я ходил за сундучком. Теперь больше ничто не связывает меня с Лондоном.

— Тоже вижу.

— Пришел я не один…

— И это вижу.

— Я привел русского парня. Он — архангельский матрос.

— Матрос? О!..

Капитан опять сунул трубку в рот и потянул ее, от чего на щеках его образовались углубления. Он вынул трубку изо рта, углубления расправились, и дым заструился вверх, к закопченному потолку.

— Он хочет домой, — продолжал Янсен. — Из Норвегии в Архангельск попасть легче, чем из Лондона.

— Вижу, что хочет. А что он делал в Англии?

— Плавал на клипере вместе со мной.

— На клипере? О!..

— Возьмите его, господин Роллон! Это крепкий, работящий парень. Я за него ручаюсь.

— А кто поручится за тебя? — Рука капитана с трубкой лениво сделала зигзаг в воздухе, как бы выписав вопросительный знак.

— Ну… — замялся Янсен. — За себя я могу поручиться только сам…

— Этого мало.

— Но вы же знаете меня, господин Роллон! Я ведь из Бергена.

— Знаю.

— Я думаю, этого достаточно.

— Достаточно? О!.. — Капитан с сомнением покачал головой.

— Я поручусь за Янсена! — вдруг выпалил Егор.

Капитан уставился на него с недоумением, потом захохотал.

— Интересно! Он поручается за Янсена, Янсен за него. Круговая порука! Оба птицы перелетные… О!.. Мне становится весело… — Роллон опять посмотрел на Егора. — И сундучка у тебя нет. Какой же ты матрос без сундучка?

— Но он ходил на клипере! — вступился за Егора Янсен.

— Знаю. Но раз без сундучка, значит, не моряк. На клипере может плавать и просто пассажир…

— Он работал с парусами не хуже других.

— С парусами? О!..

Беседа в таком роде продолжалась еще минут пять. Янсен старался убедить капитана, что оба они с Егором славные парни и бывалые матросы. Капитан Роллон не верил или не очень верил этому и на каждую фразу Янсена отвечал неопределенными междометиями. Наконец он выбил пепел из трубки в бронзовую пепельницу и медленно поднялся из-за стола. Подумал, подошел к ним и, положив руки им на плечи, сдвинул их так, что Янсен и Егор чуть не стукнулись головами.

— Ладно. Беру обоих. Выходим завтра в полдень. Только, смотрите, не пьянствовать! А то… — Роллон сделал красноречивый жест, означающим, что, если матросы закутят, он немедленно выставит их со шхуны.

— Как можно! — воскликнул Янсен.

— Ну ладно, — расхохотался капитан. — Идите к боцману… поручители! Он отведет вам места в кубрике.

4

Шхуна «Тира», небольшое частновладельческое судно, отбыла с грузом товаров из Лондона ровно в полдень следующего дня. Егор, как и Янсен, шел матросом, работал у парусов, прибирал на палубе.

В ту пору в Северном море стояли туманы, облачность была низкой и для солнца почти непробиваемой. Часто выпадали дожди. Вначале дули слабые западные, а потом, дальше к северу, северо-восточные ветры.

Дважды на пути из Лондона в Берген «Тира» попадала в шторм. Для такого маленького судна штормы представляли большую опасность, но остойчивость у шхуны была великолепная. Пузатый округлый корпус позволял ей отлично держаться на волне, хотя и швыряло ее, как поплавок, во все стороны. Качка была неимоверной, волны перекатывались через палубу. Егор, уж, кажется, немало повидавший штормов в Атлантическом и Индийском океанах, здесь едва удерживался на ногах, его сильно мутило. Однако он крепился и не подавал вида, что еле-еле переносит качку. Янсен подтрунивал над ним:

— Это тебе не на клипере «Поймай ветер»!

А шторм все бушевал, и в кубрике стало душно от того, что люки были задраены.

Как бы там ни было, шхуна «Тира» под управлением невозмутимого Роллона благополучно пришла в Берген, и Егор, поблагодарив капитана, сошел вместе с Янсеном на берег.

Янсен привел его к себе на окраину города, в небольшой старинный домик с очагом посреди кухни. Жена его, рослая голубоглазая норвежка, конечно, обрадовалась супругу, который вернулся-таки в родные края с приличной суммой заработанных денег. Она приняла и русского матроса, хотя и без особого восторга, но вполне гостеприимно.

У Янсена было много детей. Егор пытался их сосчитать, но они постоянно выбегали на улицу, возвращались и опять убегали, и он сбивался со счета: то ли семеро, то ли восьмеро…

Норвежец сдержал слово, дал Егору старенький, но крепкий, аккуратно сработанный сундучок, и Егор переложил в него скромные пожитки и подарки, купленные в Лондоне перед отплытием.

Русские корабли в Бергене бывали редко, они чаще приходили в порт Варде на полуострове Варангер, и Янсен устроил Егора на рыбацкую шхуну, шедшую в Баренцево море за треской и палтусом. В Варде Егор стал поджидать русские купеческие парусники. Но было еще рано, навигация в Белом море не началась. Он снял угол у одинокой пожилой норвежки и стал работать в рыбном порту, разгружать парусники, приходившие с уловом сельди. Каждый вечер он обходил все шхуны, стоявшие у пристани, в надежде увидеть русский корабль.

И вот однажды, уже в июне, когда началось мягкое скандинавское лето с белыми ночами, под вечер к причалу подошла на буксире за лоцманским катером шхуна из Архангельска. Еще издали Егор увидел на борту знакомое название «Тамица».

С каким нетерпением он ждал, когда она ошвартуется у причала, с какой радостью глядел во все глаза, как русские мужики разгуливали по палубе в сапогах, овчинных безрукавках и треухах! Его слух приятно ласкала родная архангельская речь:

— Эй, Петруха! Какого лешего копаешься там? Спишь на ходу, язви тебя в печенку!

Эти «ласковые» слова, несомненно, принадлежали хозяину, который сам водил судно. А вот и он появился на палубе, в поддевке, в начищенных сапогах-вытяжках, в картузе, и направился к сходням.

— Вахтенным в оба глядеть! На судно никого не пущать! Я иду к портовому начальству… Эй, Петруха! Да што ты, в самом-то деле? Долго я ждать-то буду?

Из люка вылез огромный матрос в бахилах, перехваченных под коленями ремешками, в чуйке и поярковой шляпе, с небольшой кожаной сумкой в руке. Это, видимо, и был тот самый Петруха. Он за торопился к хозяину, и оба они сошли на пристань. Егор нетерпеливо приблизился к ним.

— Здорово, земляки!

Хозяин резко остановился, будто споткнулся, воззрился на Егора с удивлением. Егор, конечно, узнал это доброе мужицкое лицо с крупным носом и спокойными серыми глазами.

— Эт-то што ишо за земляк выискался? Откудова? Кто таков?

Егор с нескрываемой радостью одним духом выпалил:

— Да Егор я, Пустошный. Неужели не узнаете?

— Его-о-ор? Пустошный? — протянул хозяин изумленно. — Не тот ли Егор, который ко мне в команду просился прошлым летом?

— Он самый.

— Ну, здравствуй, Егор. — Хозяин снисходительно подал руку. — Ушел-таки в море? Наплавался?

— Наплавался… досыта…

— Вот дьявол! Ну не дьявол ли? Экой настойчивой! Дед не пускал, а он ушел… Гли-ко ты. Нет, ты глянь, Петруха, ведь ушел… Ну и ну! — восторженно говорил хозяин шхуны, с любопытством оглядывая Егора с головы до ног. — Гли-ко, и одет по-иноземному: башмаки, штаны заморские, шапчонка с шишечкой… Черен, словно грач. Неужто по южным морям скитался?

— Плавал на чайном клипере в Китай, — не без гордости ответил Егор. — Из Лондона.

— А в Лондон как попал?

— Со Смоляной пристани на английском барке.

— Во как! Видали наших? — обратился хозяин опять к Петрухе.

Тот согласно и уважительно кивнул, глядя на Егора с любопытством.

— Ну дак што, домой хошь или как? — спросил хозяин.

— Домой! Так хочется, что слов не нахожу… До слез хочется.

— Ладно. Теперь-то я тебя, пожалуй, возьму. Дед, поди, заждался! Небось слезы проливает старый. Пропал внук! Погоди, а хвоста за тобой нету? С властями здешними в ладах? Не провинился ли чем?

— Нету, дяденька, хвоста. Ничем не провинился. На пристани робил, вас поджидая…

— Н-ну, ладно, коли так. А дед-то, поди, истосковался, — повторил хозяин. — Хошь ты и на клипере ходил, и аглицкие штаны носишь, а все же он тя за уши надерет!

— Пущай дерет. Мне будет только приятно…

— Ладно. Мы отплываем денька через три. Разгрузимся, погрузимся и подымем паруса. Приходи.

— Спасибо… А как вас звать-величать? — поинтересовался Егор.

— Звать меня Митрием, по отчеству Евсеевич. А фамилия известна — Куроптев.

— Спасибо. Можно ли сегодня прийти к вам? Мне уж тут больно надоело…

— Ну ладно, приходи и сегодня. Место в кубрике найдется. Русских щец похлебаешь, про путешествия свои расскажешь. Люблю я слушать про путешествия. И сам, как видишь, путешествую…

5

Ровно через неделю на русской шхуне «Тамица» Егор скоренько добежал до Архангельска.

Хозяин судна Дмитрий Евсеевич Куроптев счел нужным сам доставить путешественника к деду: то ли опасался, что Егор снова куда-нибудь исчезнет, то ли ему просто хотелось порадовать Зосиму Иринеевича. Впрочем, у него нашлось к парусному мастеру и дело.

— Мне надобно заказать новый грот. Старый-то поистрепался. Поедем вместе, — сказал он Егору, когда шхуна стала на якорь.

Дмитрий Евсеевич нанял на берегу подводу, погрузил на нее две штуки парусного полотна.

Всю дорогу Егор молчал и с любопытством смотрел на родной город. В нем все как будто оставалось по-старому. Все так же сверкали маковки церквей. На пристани было шумно и суетно — грузились суда. От складов на подводах везли мешки с зерном и мукой, бочки с рыбой, тюки с разными товарами. На Троицком проспекте взад и вперед катили извозчичьи пролетки. Губернские дамы, разодетые в пух и прах, шли по ярко освещенной солнцем мостовой под разноцветными зонтиками, чтобы уберечь от загара «томную бледность лиц». Дворники, в фартуках, с цигарками на губе, подметали тротуар широкими метлами. Матросы на ходу подшучивали над девушками, любезничали, пытались назначать свидания. Мастеровые, крестьяне из окрестных деревень спешили по своим делам; в пролетках важно восседали гарнизонные пехотные и морские офицеры да чиновники.

Телега пересчитала колесами деревянный настил Кузнечевского моста и втянулась в узкие соломбальские улочки.

Вот наконец и дедовский дом.

Зосима Иринеевич приметил в окно, что по проулку мягко катится по траве чья-то телега. Он вгляделся получше в людей, которые ехали, признал внука и засуетился, заходил по избе, спотыкаясь от радости о разные предметы. Вспомнив о вожжах, давно приготовленных для такой встречи, торопливо снял их с деревянного штыря и вышел на крылечко.

Егор, увидев деда, не сразу заметил зажатые у него под мышкой ременные вожжи. Он смотрел в лицо Зосимы Иринеевича, примечая, не очень ли он постарел, здоров ли… А дед уже размахивал вожжами:

— А ну иди сюды, такой-сякой! Я тя попотчую!

Строптивость в характере деда осталась прежней. Но что-то надорвалось в его старом сердце, и он, выронив вожжи, засеменил к телеге. Егор соскочил с нее и кинулся к Зосиме Иринеевичу, намереваясь заключить его в объятия. Но дед опередил его, вцепился обеими руками в уши внука и стал пребольно тянуть их к себе. Целуя Егора, он тыкался сивой бородой ему в лицо, не выпуская, однако, ушей из цепких пальцев. По щекам у него текли слезы, но дед все равно мял Егоровы уши. Тому было больно, но он терпел…

— Вернулся-таки! Вспомнил, что есть у тя дед! Ах, такой-сякой!

Дед наконец выпустил уши, и они зарделись на солнце, как петушиные гребешки.

— Прости, дедушко, что я самоходом ушел… Прости! — Егор опустился на колени.

— Да чего уж там… Чего уж там… Вернулся, и ладно.

С крыльца, смеясь, кричал Акиндин:

— А вожжи-то, Зосима Иринеевич! Забыл про вожжи-то?

— Да ладно уж, — радостно сказал дед, махнув рукой.

Хозяин «Тамицы», наблюдая эту сцену, хохотал:

— Я еще в Варде говорил, что дед непременно тебе уши надерет! Так оно и вышло. Гли-ко, горят, как маков цвет!

Дед позволил Егору встать с колен и обнять себя. Егор от всей души сделал это и троекратно расцеловал деда. Тот заметил:

— Ишь силы накопил! Что медведь. Женить пора. Крепко на якорь посажу, штобы боле не бегал! Где побывал-то?..

— Во многих морях-океанах, в разных странах побывал, дедушко. Расскажу после…

Акиндин, приковыляв к ним, широко раскинул руки и тоже стал обниматься. Серьга блестела на солнышке.

— Молодец! Моряк! — хвалил он Егора.

Услышав шум во дворе, с огорода прибежала мать — она там окучивала картошку. Увидев сына, вся расцвела и бросилась к нему:

— Что же ты, Егорушко, ни письмеца не прислал, ни депеши какой… Только одну записочку и оставил… У меня все сердце изболелось!

— Прости, матушка. Море меня позвало.

— Море-то позвало, да хоть бы весточку подал!

Скрипнула тихонько калитка, по проулку легко бежала к избе, не таясь, не скрывая радости, Катя, лоцманская дочь. Она, подождав, когда придет ее черед, обвила тонкими руками его шею и поцеловала прямо в губы, а потом вдруг застеснялась, отпрянула в сторону и закрыла глаза рукавом. Дед заметил восторженно:

— Вижу, невеста есть. Посажу на якорь, посажу! Никуды боле не уйдешь!

В тот день в доме Пустошных было весело. Зосима Иринеевич пригласил всех на обед по случаю возвращения внука из дальнего плавания. Парусные мастера прервали работу и сели за стол. Дед не отпустил без угощенья и хозяина «Тамицы» Куроптева. Не обошли приглашением и Катю, которая подросла и заметно похорошела. Егор не сводил с нее глаз.

Он был, конечно, в центре внимания. Не торопясь, по порядку рассказывал о своих странствиях, начав с того, как рано утром убежал из дому на пристань…

Он рассказал о первом для него шторме на «Пассате», о капитане Стронге, о Лондоне, о том, как попал на клипер и ушел в дальний рейс; как трудно ему порой приходилось в этом плавании и как он все трудности перенес и почувствовал себя настоящим матросом. Не умолчал и об испанце, умершем от лихорадки, и о том, как во время шторма упал в море голландец, как Егор пытался помочь ему, спустить шлюпку, но это не удалось…

Дед слушал и покачивал головой.

— Вот ведь как! Жизнь человеческая там и в грош не ставится! Слава богу, что с тобой, Егор, ничего не приключилось.

— Со мной-то не приключилось, А вот другим матросам, что мыкаются по морям, живут без роду без племени, иной раз трудновато приходится, — говорил Егор.

Дед уже больше не осуждал его, а, наоборот, гордился внуком и все повторял:

— Хороший у меня внук вырос! К морю очень привержен. Кровь наших дедов-мореходов в нем шибко играет.

Все были довольны возвращением Егора. За время плавания он возмужал, раздался в плечах. Дед, окончательно подобрев, сказал:

— Вижу, мужиком стал! Принимай теперь парусную. А я на покой. С меня хватит. Отдыхать буду. В церковь ходить да на печи полеживать.

— Твоя воля, дедушко, — согласился Егор.

— А я так думаю: парусам скоро придет конец, — бухнул слегка захмелевший Акиндин. — Теперь паровые суда станут по морям ходить. Ты, Егор, вовремя смотался на клипер. Поймал за хвост вчерашний день…

Егор задумался, полуприкрыл глаза светлыми ресницами, и отчетливо, ярко в памяти его всплыл красавец клипер при полной оснастке, бегущий по шумным волнам теплого южного моря. Ему стало грустно: «Неужто парусники переведутся».

И, словно угадав его мысли, Куроптев степенно возразил:

— На наш век хватит и парусов.

Возражать ему никто не стал, и Егор повеселел.

Пока у Зосимы Иринеевича угощались да слушали Егора, голосистые соломбалки, копавшиеся на огородах в грядках, передавали друг другу очередную новость:

— Егорко Пустошный домой воротилсе!

— Не Зосимы ли внук?

— Он самой.

— А откуль воротилсе-то?

— В Англии был…

— Значит, аглицкой странник?

— Выходит, так.

— Аглицкой Егор…

— Аглицкой! Истинно так. Был Ваня Датской, Сенька Норвецкой, Тимоха Кольской, а этот — Аглицкой.

С тех пор и стали его называть: «Аглицкой Егор».

А про Катю, когда он женился, говорили: «Аглицкого Егора жонка».

 

В. Гуд

ПИСЬМО

Волна осыпает причалы                                     шугой, Весь вечер тревожные                                   метеосводки… Динамик поет об усталой                                       подлодке, Которая скоро вернется                                     домой. Задремлет сынишка с                                 игрушкой в руке… И, губы девчоночьи                               стиснув упрямо, Жена лейтенанта на                               белом листе Напишет сегодня: «Я                                 счастлива, мама!»

 

Н. Ильин

* * *

Звезды над морем, как детские лица, смотрит открыто и ясно с высот. Море и я. Нам обоим не спится. Морю — от ветра, а мне — от забот. Море и я. Мы сегодня удвоим нашу страду за спокойный рассвет. Нам до утра волноваться обоим. Морю — у борта, а мне — у ракет.

 

Н. Байбаков

УТРО НА РЕЙДЕ

Над водой клубится белый пар. Дремлют чутко корабли, как люди. Вот восхода розовый загар Тронул строгие стволы орудий. Небосвод уже высок и чист. Первый солнца луч упал на рубку. Без минуты шесть. Сейчас горнист Заиграет скорую побудку.

 

ФЛОТ ВЕДЕТ БОЙ

 

#img_6.jpeg

 

М. Лукив

* * *

В безбрежности неба над бездною моря Полночные звезды застыли в дозоре. Их отсветы скорбны, наполнены горем О хлопцах, что стали и небом, и морем, Кто — в год сорок первый,             Кто — в год сорок пятый… На этих могилах не высечешь даты. Их бездна морская навеки укрыла, Небесная синь их в себе растворила. И вечною скорбью мерцают высоты По хлопцам морфлота и хлопцам-пилотам.          Авторизованный перевод с украинского В. ГОРДЕЕВА

 

Виктор Федотов

ПРОТОКА

Рассказ

В последние дни старик слегка прихворнул, но не переставал каждый вечер, к приходу катера, отправляться на пристань. Грузный, плотный в кости, он поднимался с дивана, положив на столик очки и книгу о военных моряках, которую читал уже не раз за последние месяцы, натягивал поверх тельняшки отслуживший все сроки китель, оправлял пышную, с густой проседью бороду.

— Опять на пристань? — как бы невзначай спрашивала Марья Семеновна, хотя знала, что идти ему больше некуда и незачем. — Да ведь сам прибежит Василий, коли приедет этим пароходом. Чай, к дому дорогу знает: народился, вырос тут. — Поднимала озабоченный, печальный взгляд на мужа, спицы замирали в руках у нее. — Лежал бы уж…

— На пирс пройдусь, — хмурясь, отвечал старик. Он не выносил, когда жена пирс называла пристанью, а катер — пароходом, который не придет, а приедет. — Может, и явится сегодня Василий. Встречу.

— Ну, не сердись, сходи потихоньку, — спохватывалась Марья Семеновна, жалея, что опять обронила неугодные ему слова-названия. Поправлялась: — Сходи на свой пирс, может, и вправду придет с этим катером.

Старики Анисимовы ждали в гости сына Василия, капитана третьего ранга, командира эскадренного миноносца «Ретивый»: недавно получили от него весточку, что скоро, возможно, ненадолго заглянет. Теперь ожидание сына стало для них главной заботой…

Старик шел вдоль протоки, увязая по щиколотки в песке, к сиротливо прижавшейся к пологому берегу пристани — сшитому из широких досок и шатких поручней настилу. Здесь швартовался на несколько минут небольшой катерок, заглядывавший сюда, в село Привольное, один раз в сутки. Старик и сам сознавал, ну, какой это, на самом деле, пирс? Однако пристанью называть его оказывался даже про себя. «Пускай, — считал, — остается все так, как было прежде, во времена флотской военной службы». Обычно, встречая и провожая катер, он ревниво следил, как подавались и отдавались швартовые, бывал хмур, если выходило что не так, и светлел лицом при добром исполнении маневра…

Протока была неширока — метров до ста. До полкабельтова, считал старик. Ветер с верховьев реки гнал по ней желтовато-мутную воду в лиман и еще дальше, к морю, и течение от этого, и без того быстрое, вроде бы еще больше убыстрялось. Закатное осеннее солнце нежаркой латунью обрызгивало рябоватую поверхность, она принимала под его лучами почти лимонный оттенок, а зеленый кустарник на противоположном берегу становился как бы еще гуще и темнее.

Лет пятнадцать назад, когда ниже по течению углубили перекат, мешавший судоходству, и пустили по ней самоходные баржи, он вечерами выходил на шлюпке зажигать бакены, обозначавшие фарватер. Но вот уж года четыре, как перестали ходить тут и эти баржи, — протока вовсе обмелела, будто кто-то жадно отпивал из нее воду, и теперь пропускала через себя к лиману лишь катера местных линий да колхозные рыболовецкие сейнеры.

Старик знал эту протоку с самой зыбки. Тут, на Гнилой косе, родился он и вырос. Он даже застал те времена, когда их село называлось Гнилуши, а не Привольное, как теперь. А шло такое название от того, что все здесь прогнивало насквозь: до самой революции на косе шли соляные разработки. Те времена он не помнил, но осталось в памяти, как еще до призыва на военную флотскую службу, в тридцать шестом году, плавал он юнгой, а затем матросом на трехмачтовом паруснике с экзотическим названием «Любимец моря». Трудные то были времена, но в то же время веселые, потому как молодость кипела задором, силой, неумолимой тягой к морским просторам, к дальним плаваниям.

И еще одним выделялись Гнилуши среди других сел и деревень, разбросанных по берегам могучей реки: здесь жили и трудились потомственные моряки, отсюда призывали служить только на флот. И было бы величайшей обидой для всех сельчан, если бы кого-то направили в сухопутные части. Так повелось издавна.

Старик приходил и садился возле пристани, поглядывал вверх по течению, откуда должен скоро показаться катер. Придет ли на нем Василий? Вот уж неделя минула, как получили они от Василия письмо, и каждый вечер приходил сюда старик ждать. Катер появлялся вовремя, но сына все не было. Старик не обижался на него, понимал: служба.

Легкий ветерок слегка дымил песчаной пылью, сдувал ее в протоку, мутил. Старик задумчиво глядел на густо замутненную у берега воду: жаль, очень ему было жаль, что год от году мелеет родная с самого детства протока, и выходило так, будто с ее обмелением все больше укорачивается и его собственная жизнь — словно они рядом идут… Нет, он не жалел о прожитом, все, считал, было в нем к месту и по делу, и все же такие вот думы являлись ему именно тогда, когда в неторопливом размышлении глядел на спешившую к лиману и дальше к морю желтовато-мутную рябую воду. Старик знал: если бы вдруг невзначай углубили протоку — нынешней технике такое вполне по плечу, — сделали бы ее опять судоходной, как прежде, жизни ему от этого не прибавилось бы, но все-таки ему хотелось, чтобы ее углубили и чтобы пошли по ней опять различные суда и баржи. А еще лучше — боевые корабли, на которые он мог бы любоваться долгими часами вот с этого самого берега.

Совсем недавно, уже после того, как получили от Василия весточку о скором приезде, приснился ему дивный сон. Будто протоку и в самом деле углубили, а заместо шаткой дощатой пристаньки соорудили настоящий пирс с могучими чугунными палами, к которому могут швартоваться настоящие боевые корабли. И вот к этому самому пирсу подходит суровый красавец — эскадренный миноносец, а на ходовом мостике — командир, капитан третьего ранга Василий, сын. Красиво швартуется корабль, сбрасывают на пирс сходню, сбегает по ней командир, отдает честь и докладывает: «Товарищ старшина первой статьи Алексей Иванович Анисимов, эсминец «Ретивый» прибыл для оказания помощи вашему «морскому охотнику». Корабль к бою готов! Командир капитан третьего ранга Василий Анисимов. Здорово, батя, вот и я!»

Приснится же, право, такое! Нет, ничего не сказал жене старик о своем сне — зачем сердце лишний раз ей бередить? — а сам не на шутку взволновался. И помнил этот сон до удивительной ясности, будто все наяву произошло.

Вот и теперь, дожидаясь катера, поглядывал вверх по течению, а мысль, хоть, понятно, и несуразная, так и накатывала: «Вдруг чудо случится?!» Старик подсмеивался над своим чудачеством, даже поругивал себя, а вот, поди ж ты, привязалось…

Когда же сам-то он стоял последний раз на палубе боевого корабля? Выходило, давно, и опять-таки те далекие события были связаны с этой протокой.

* * *

Тогда, в сентябре сорок первого, их «морской охотник» после высадки десанта пересекал на полном ходу лиман, чтобы успеть соединиться с другими малыми плавсредствами, готовившимися для переброски войск на Терновскую косу.

Утробно ревели двигатели, за кормой на штилевой поверхности вырастал клокочущий горбатый бурун, чисто светило солнце, и ясна была смирная даль по всем румбам — ничто не сулило беды.

Старшина первой статьи Алексей Анисимов стоял на руле, невольно поглядывал влево — там, за чуть округленной линией горизонта, впадала в лиман протока, выше по которой, на Гнилой косе, стояло его родное село Гнилуши.

— Почти рядом с домом проходишь, старшина?! — крикнул командир, норовя перекрыть грохот двигателей. — Чуть право руля!

— Рядом, товарищ лейтенант! — откликнулся Алексей. — Миль двадцать. Рядом, да не забежишь!

— Сигнальщик! Обзор триста шестьдесят! Внимательней!

До Терновской косы оставалось на два с небольшим часа ходу. Небо сливалось с морем покойной голубизной, но, несмотря на такую тишь, комендоры и пулеметчики находились на боевых постах — «охотник» шел в готовности номер один. И вдруг отчаянный голос сигнальщика:

— Воздух! Слева сто двадцать, угол цели сорок градусов, четыре самолета!

— Боевая тревога! — Командир нажал на ревуны, и из люка носового кубрика выметнулись краснофлотцы, кинулись по своим местам.

Самолеты один за другим пикировали на «охотник», по бортам всплескивались кипящими фонтанами взрывы бомб, рев двигателей катера смешивался с ревом «юнкерсов», и в этом грохоте и гуле совсем слабо слышались голоса орудия и двух спаренных пулеметов. В таком еще несколько минут назад совсем мирном покое эта внезапно вспыхнувшая схватка казалась нелепой, нереальной. Но «юнкерсы» шли уже вторым заходом и, валясь на крыло, с воем бросались вниз.

— Идти зигзагом! — крикнул командир Алексею, передергивая рукоятки машинного телеграфа, меняя ход.

— Есть идти зигзагом! — отрепетовал Алексей команду, круто перекладывая руль. И тут же закричал: — Попали!

Ведущий «юнкерс», получив встречную орудийную очередь, задымил и стал падать в море. Но другие не прекратили атаку, неслись на катер, и было видно, как черными каплями отрываются у них от брюха бомбы.

— Огонь! Огонь! Шлюпку, пояса!.. — только и успел крикнуть командир. Он, видимо, понял, что из-под этого вала им уже не выйти, и это были последние его слова.

…Алексей вынырнул на поверхность, жадно и глубоко захватил побольше воздуха, огляделся растерянно, приходя в себя. «Охотника» уже не было, лишь обломки покачивались на легкой зыби да неподалеку поклевывала носом волну шлюпка. Ее то ли успели спустить на воду, то ли выбросило взрывом.

Самолеты ушли. Стало так тихо, что даже не верилось, будто вся эта беда случилась на самом деле. Но именно так все и было, и теперь следовало решать, как быть дальше. Из восемнадцати членов экипажа их осталось пятеро. Они кое-как забрались в шлюпку, вытащили из воды смертельно раненного боцмана, огляделись. Никого больше не оставалось на поверхности. Шлюпка слегка текла, через пулевые пробоины в нее струилась вода. Они законопатили борта. Алексей сел на корме за руль, скомандовал:

— Весла на воду! Пойдем через лиман к протоке: я хорошо знаю те места, — сказал он ребятам. — До Терновской косы вряд ли дойти, а здесь раза в три ближе.

Через полчаса боцман скончался, и они, простившись, похоронили его по морскому обычаю.

Алексей оставался после него старшим и по званию, и по должности, вся ответственность теперь лежала на нем. Гребли в две пары весел, переговариваясь и все еще удивляясь случившемуся, жалея погибших товарищей.

— Место бы запомнить, — сказал Алексей.

— Как тут запомнишь, дорогой, — отозвался Тимур Левадзе, сигнальщик. — На десятки миль море кругом.

Шлюпка под дружными, тренированными взмахами весел шла ходко, и Алексей, поглядывая вперед и следя за небом, как бы вновь не появились вражеские самолеты, а еще хуже — катера, прикидывал: если и дальше пойдет все так же тихо, то часов через пять-шесть они должны дойти до протоки, где она впадает в лиман. Только бы не ошибиться курсом, не забрать в сторону. И еще одно беспокоило: что теперь там, в Гнилушах? Кто? Свои или немцы? И, стараясь ускорить приближение, Алексей иногда негромко покрикивал, помогая корпусом:

— Навались, ребята! Навались!

Еще в воде, после взрыва бомбы, они посбрасывали с себя ботинки и фланелевки, остались в одних тельняшках. А теперь скинули и тельняшки, и загорелые, крепкие их плечи, спины лоснились от горячего пота. Изредка окатывались забортной водой, но жаркие лучи полуденного солнца почти тут же иссушали ее. Жара, натужная работа на веслах вызывали жажду, однако пресной воды не было в шлюпке ни капли. Но все же тревожило и угнетало их больше всего то, что при них не осталось никакого оружия.

Как и предполагал Алексей, на исходе дня они вошли в устье протоки, пристали к левому берегу, заросшему кустарником; дальше идти уж не хватало мочи, к тому же здесь сильно сказывалось встречное течение. Не успели еще и весла уложить, как из кустов раздался окрик:

— Стой! Кто идет?!

— Свои, братишка! Моряки с «охотника».

— Там разберутся. Выходи по одному!

Их привели к подполковнику, крепкому, уже в годах, человеку с пышными буденновскими усами и веселыми, пытливыми глазами.

— Это что за флибустьеры?! — воскликнул он, удивленно их разглядывая. — Кто старший? Звание?

— Старшина первой статьи Анисимов! — Алексей, насколько хватало сил, подтянулся. — Моряки с погибшего «морского охотника».

— Не вижу формы, знаков различия. Документы?

— Все это на дне морском, товарищ подполковник. Вместе с тринадцатью нашими боевыми товарищами и самим кораблем…

— Кто потопил?

— Четыре самолета налетели. Одни сбили, а другие…

— Выяснить все, проверить, — кинул подполковник стоявшему рядом капитану. — И одеть! Гимнастерки, сапоги или обмотки, что найдется. Босяки, анархия какая-то…

Моряки заволновались, зароптали протестующе.

— И доложите мне через час!

— Есть, товарищ комполка! — Капитан козырнул подполковнику. И к морякам: — Следуйте за мной, граждане флибустьеры. Разберемся.

Для подполковника Завалишина четверо моряков оказались сущей находкой, словно сам господь бог послал их ему. Он имел приказ: полком немедленно форсировать протоку, выбить немцев с Гнилой косы и развить по ней наступление на север. Легко сказать: выбить, развить… Для этого, понимал комполка, нужно сперва зацепиться за другой берег, а еще раньше — отыскать брод, потому как протока здесь глубока и с орудиями, машинами ее не переплывешь. Надо готовить плавсредства. Из чего? Леса нет, кустарник один, за ним степь. Без брода не обойтись. Но есть ли он вообще где-нибудь поблизости? Во всяком случае, полковым разведчикам нащупать его не удалось. И не мудрено: места совсем незнакомые, а на карте протока значилась судоходной.

Когда капитан доложил Завалишину, что с моряками все обстоятельно выяснено и что один из них, старшин, Анисимов, родился и вырос на этой самой Гнилой косе, плавал тут на паруснике до призыва на флот и знает протоку наизусть, подполковник, глядя на капитана, задумчиво покрутил усы.

— А ну зовите.

Они долго проговорили с Алексеем Анисимовым. Командир полка внимательно слушал, потом сказал:

— Вот ты говоришь, старшина, о перекате, что выше верстах в трех. А как же проплывал ваш парусник через этот самый перекат?

— Тогда осадка судна позволяла, товарищ подполковник. Была в этом перекате неширокая, метров на пять всего, впадина, на ней очень точно выверенные створы стояли. Вот опытные капитаны там и проходили.

— А сейчас как?

— Не знаю. Ведь я не бывал там пять лет, с самого призыва на флот. Помню только: уже тогда протока стала заметно мелеть.

— Вот что, — помолчав, сказал комполка. — Сумеешь отыскать это место? Эти створы или как их там… Брод нужен во что бы то ни стало, старшина. Полк должен форсировать протоку и выбить немцев с Гнилой косы. Понимаешь, какая важная задача стоит?

— Можно попытаться найти, — ответил Алексей, расстегивая в волнении тугой ворот гимнастерки. Завалишин увидел в отвороте голубые полосы тельняшки, но не упрекнул за нарушение формы. — Теперь там небось и вовсе обмелело. Оно и раньше протока была широка, но мелка. Вода до горла не доставала, только вот эта впадина, но ведь ее можно почти перешагнуть.

— Давай, старшина, действуй! — решительно произнес комполка. — Отыщешь — честь и хвала тебе. И награда не обойдет. Дело такое серьезное.

— Да разве за награду я, товарищ подполковник…

— Выполнишь приказание успешно — не помешает. Бери своих морячков и действуй. Завтра поутру и выступайте. Возвратитесь, доложишь лично мне. А сейчас накормят вас как следует — и отдыхать.

Утром Алексей повел свою группу вдоль протоки вверх по течению, держась за кустарниками. Он с трудом узнавал теперь эти места, надеялся только на створы, чтобы по ним уж точно определить, где находится перекат. Лишь к вечеру им удалось набрести на две выгоревшие проплешины.

— Сожгли створы, — сказал Алексей, разглядывая выжженные участки. — Но ничего, и эти кострища что-нибудь подскажут.

— Что же дальше, командир? — спросил Левадзе.

— Переходить будем метров на пятьдесят выше, как стемнеет. А сейчас надо заготовить ваги.

Они пролежали в кустах до вечера, наблюдая за противоположным берегом. Там, на косе, между несколькими ветхими домишками, беспрерывно двигались люди, изредка проезжали машины.

— Немцы, — прошептал радист Гришин. — Близко, даже моторы слышу.

— Домики метрах в пятидесяти от берега, — прикинул Тимур Левадзе. — Не больше. Перед ними — передняя линия окопов.

Как только стемнело, Алексей велел всем сбросить форму, взять с собой только автоматы и ваги, и они осторожно спустились к протоке. По-вечернему теплой была вода, течение быстро и напористо, и пересекать протоку даже наискосок оказалось непростым делом. Но глубина радовала: уже миновали середину, а вода выше пояса не доходила. Алексей чувствовал, что ведет ребят верно, что вот-вот должна начаться та самая впадина, узкая и коварная, из-за которой когда-то садилось на мель не одно судно. Слева и справа от подводного перешейка, по которому они продвигались, протока обрывалась вглубь на десять — пятнадцать метров. Перейти ее можно было только здесь, если он не ошибся. Нет, кажется, не ошибся.

— Осторожнее, начинается впадина, — шепнул Алексей, нащупывая вагой начавшееся углубление. Сам он никогда прежде не переходил протоку в этом месте, лишь знал о броде от односельчан.

Вода уже подступала к самому горлу, и он поднял над собой автомат. Вот она захлестнула с головой, но Алексей, успев захватить побольше воздуха, шел теперь под водой, ощущая под ногами песчаное дно. Воздуха не хватало, и он хотел уж было вынырнуть, однако дно пошло на подъем. Хватило сил одолеть впадину и ему, и ребятам. Он понял: протока обмелела настолько, что теперь ее вполне можно форсировать.

Моряки опять продвигались по пояс в воде, приближаясь к Гнилой косе. Немцы изредка пускали ракеты, которые пугающе ярко рвали дегтярную ночную темень над протокой, отражаясь в смирной черной воде. Вокруг стояла полная тишина.

Наконец они выбрались на косу, пролежали с полчаса, наблюдая, но разглядеть больше того, что приметили еще днем со своего берега, им не