Матрак. О да, матрак. Можно сказать – игра, можно – состязание. Баловство с палками вместо стальных сабель, тренировочными щитами уменьшенного веса и прочим подростковым оружием. А можно сказать и так: боевое искусство.

Даже нужно такое сказать!

Но кровь Османов не должна быть пролита. Так заповедано издавна, и менять этот обычай не должен никто. Даже сами Османы.

Тем более сами Османы.

Именно потому Ахмету и Яхье не следовало никогда скрещивать клинки. С Мустафой тоже, но безумие Мустафы – действительное ли, придуманное ли – делало его совершенно неподходящим партнером для поединка, пускай даже дружеского, тренировочного. Нужен был кто-то еще. Кто-то, достаточно знатный для того, чтобы встать вровень с отпрысками великого султана, и достаточно обученный, чтобы эти самые отпрыски не посрамили себя, вступив в поединок с человеком слабым, беспомощным.

– Как думаешь, что-то решится на состязании? – Яхья смотрел на Ахмеда весело, улыбка кривила губы, но вопрос был задан серьезным тоном. Ахмед понимал, что имеет в виду брат, а потому его «Не знаю» было ответом на оба вопроса – и на заданный, и на тот, который на самом деле подразумевался.

– Надеюсь, хоть кто-то из этих бестолочей окажется на самом деле интересным собеседником… и неплохим бойцом, – еще веселей усмехнулся Яхья.

– О, я тоже надеюсь, – живо отозвался Ахмед. Братья переглянулись… и расхохотались.

Дураками шахзаде не были и прекрасно понимали: соревноваться будут не только юноши из безупречных семейств, но и их родители. Приз того стоил: близость сына к султанскому дому, дружба отпрыска с наследником престола могли стать прекрасным заделом для великолепного будущего. Ни один султан не забывал старинных друзей, и стоило ему взойти на трон, как золотой дождь милостей проливался на преданного товарища по детским играм. Если, конечно, на трон взойдет тот самый шахзаде, с которым ты играл в детстве, а не его более удачливый брат.

Огромный риск, но и награда тоже немаленькая. Потому родители и рисковали отпрысками. В конце концов, жены и наложницы, если что, других нарожают.

Ахмеда это всегда бесило. Разве Аллах не создал каждого человека единственным и неповторимым? Почему же все происходит так, как происходит?

Нет, он понимал. Трудно родиться шахзаде и не понимать таких простых вещей. Просто душа отказывалась принимать предначертанное.

– В конце концов, – Ахмед хитро поглядел на брата и принял преувеличенно скромный вид, – батюшке видней, кого приглашать. Мы же увидим претендентов на соревнованиях, верно?

Улыбка Яхьи стала откровенно хищной.

– Верно, – хмыкнул он. – Вот только там, где будет происходить настоящее единоборство, никого из почтенных глав семейств не окажется. А знаешь, я начинаю находить определенную… прелесть в жизни при гареме.

– Да уж, – прищурился Ахмед. – Главам семейств вход в султанский гарем, вне всяких сомнений, заказан.

– И если наш новый соперник по тренировкам осмелится, к примеру, оскорбить нас или нашего отца, да хранит его Аллах…

– Это будет очень, очень нехорошо. – Ахмед уже покусывал губы, чтобы вновь не расхохотаться. Глаза Яхьи хитро и весело блестели. – Конечно же, мы не должны общаться с таким недостойным юношей.

«И кто докажет, что он оказался именно таким недостойным?» – завершил он про себя невысказанную мысль.

На площадке для тренировок очень легко остаться наедине с неудачливым претендентом на внимание шахзаде. А еще легче – подстроить ситуацию, при которой бедолага сам полезет в ловко расставленную для него западню.

Вообще-то, Ахмед искренне надеялся, что до подобного не дойдет. Сыновьям султана нелегко проводить дни в одиночестве, друзья – это благословение Аллаха, и если есть возможность ими обзавестись, то такого шанса упускать нельзя. Однако наивным молодой шахзаде давно уже не был. Он понимал, как страстно влиятельные отцы семейств будут жаждать пропихнуть своего сына или внука туда, где можно преуспеть. И в эти игры Ахмед играть не желал.

* * *

Этого евнуха Яхья ранее не видел. Кожа его была значительно светлее, чем у прочих, а черты лица были довольно правильными – ни расплющенного носа, ни толстых губ… Даже полнота, естественная для евнухов его возраста (а этот был немолод), не портила его внешнего вида.

Полосатый халат свидетельствовал, что евнух этот давно уже работает в гареме султана. Впрочем, Яхья понимал, что халат-то достать много кто в состоянии. Но вот привычки и ухватки подделать уже сложнее. Кажется, евнух и впрямь давно уже находился здесь.

Почему же Яхья никогда его не видел?

Юный шахзаде на память не жаловался, а привычку обращать внимание на всех, выделять отдельные лица и накрепко увязывать их с именами завел достаточно рано – сразу же, как только понял, что это помогает налаживать с людьми хорошие отношения. У братьев были матери, которые защищали их и боролись за них. Его же достопочтенная матушка покоилась в роскошной тюрбе, и в гареме о ней старались не вспоминать. Была ли женщина, не было ли… И точно так же относились и к Яхье. Он с детства знал, что неудобен. Неудобен для братьев, которые чуть что бежали к мамочкам. Очень неудобен для Халиме-султан и Хандан-султан – ведь каждая из них мечтала стать валиде, а не прозябать в отдаленном дворце после смерти мужа. Отцу Яхья тоже не нравился – впрочем, тут шахзаде готов был проявить снисходительность, ибо султану Мехмеду не нравился ни один из его сыновей. Ахмеда он назначил своим преемником просто по праву старшинства – причем, возможно, ошибочно: эх, не было тогда во дворце той английской диковинки, гидравлиды с фигурками… она ведь еще и время отмеряет с точностью куда большей, чем промежутки между сменой стражи и часами положенных молитв…

Но все могло в любой момент перемениться…

Поначалу Яхье казалось, будто весь мир ополчился против него и жизнь султанского сына, оказавшегося в гареме без матери, который, словно мимолетная песня, не оставит после себя ничего. Но со временем он сумел найти и в этом преимущества. Многим не нравился «султанат женщин», начавшийся во времена роксоланки Хюррем и длящийся до сих пор. А Яхья, доведись ему воссесть на трон Османов, оказался бы султаном, за которым не стоит валиде. Стало быть, место свободно – хватай да пользуйся! И многие действительно хотели бы схватиться, Яхья об этом знал. Пока что эти доброжелатели держались в тени, но кто знает, может, в один прекрасный момент они проявятся?

Может, этот загадочный евнух и есть первая весточка от людей, мечтающих о сильном султане, не зависящем от женщины рядом с ним?

Евнух тем временем поклонился шахзаде и застыл, не сводя с Яхьи внимательных глаз.

– Кто ты и чего тебе нужно? – Голос юноши был притворно спокойным и равнодушным, даже слегка недовольным.

– Мое имя Илхами, господин, – евнух еще раз согнулся в поклоне, – и когда-то я служил твоей матери… Я был с ней до самой ее смерти.

Яхья воззрился на пришельца с нескрываемым любопытством.

О матери юный шахзаде знал немало. Она была потомком славного рода Комнинов, некогда правивших здесь – давно, еще до Османов. Став наложницей Мехмеда, приняла ислам, но по гарему упорно ползли шепотки о том, что юная красавица не отдала нательный крестик, спрятала его где-то… Сам Яхья такой верности христианству не понимал и не слишком в нее верил. Впрочем, люди иногда поступают странно… Еще его смущало, что о матери было написано в хрониках, но говорили о ней мало и неохотно. И ни одного евнуха, ни одной служанки – никого, кто ей служил, в султанском гареме не осталось. Яхья подозревал козни валиде Сафие, стремившейся таким образом обезопасить позиции Ахмеда.

Сам Яхья ничего против Ахмеда не имел. Его брат – хороший человек, честный и прямой, насколько это можно, если ты наследник империи Османов. Ахмед любил братьев, заботился о них, как умел. Может, даже не врал, когда говорил, что не хочет их убивать. Ахмед защищал Яхью и Мустафу от происков собственной матери – особенно Яхью, ведь Мустафу все считали душевно больным… зря, между прочим, считали, хотя мальчишка и вправду со странностями.

Но жизнь наследника Османов сурова, и, вполне возможно, настанет день, когда Ахмед больше не будет властен в своих желаниях. Его собственная партия, люди, которые возведут его на трон, потребуют от нового султана исполнить заветы предков, и к Яхье будут посланы люди с шелковым шнурком…

Впрочем, если небеса изменят свою волю и на трон взойдет Яхья, то он сможет диктовать условия, верно? У него нет сильной партии, так что помочь ему завоевать престол способно лишь чудо и кровь, много крови… однако крови Ахмеда он не прольет. Тюрьма – да, возможно. Роскошная тюрьма, с книгами и наложницами. Может, отдельный дворец. Может, даже отдаленная провинция, где Ахмед будет сам себе хозяином!

Осталась самая малость – взойти на трон.

И вот теперь этот евнух…

– Твоя мать, о шахзаде, любила тебя до последнего своего вздоха, – продолжал странный евнух, назвавшийся Илхами. – Она взяла со всех нас, ее верных слуг, клятву заботиться о тебе… но мы не сумели ее сдержать. Сразу после ее смерти нас отправили из дворца, из Истанбула. Потребовалось много времени, чтобы я сумел оказать услугу валиде Сафие и она вернула меня сюда. Теперь же моя жизнь в твоих руках, шахзаде. Я нарушил клятву. Если велишь – я немедленно пойду и лишу себя жизни!

И евнух застыл, опустив голову и скрестив руки на груди. Он явно не собирался рассказывать, какую именно услугу оказал валиде, и Яхья укротил на время естественный порыв потребовать полного и всеобъемлющего доклада. Время для глубокого доверия еще придет, пока же хватит и того, что у него во дворце появился союзник.

Разумеется, у Илхами просто обязаны были иметься собственные интересы. Куда же без них? Даже если предположить, что клятва действительно была принесена и принята, никто и никогда не станет рисковать жизнью только ради слов, произнесенных много лет назад. Но и для этого время придет – не сейчас, позже.

Пока Яхья собирался в полной мере вкусить радости, посланной ему Аллахом.

– Я прощаю тебя. – Юный шахзаде выглядел величественно и таким же себя и ощущал: могущественный правитель, отпускающий подданному вину. – Не было твоей вины в том, что обстоятельства сложились так, а не иначе. Аллах посылает нам судьбу, нам же остается только смириться с ней. Все записано в Книге Судеб. Ты покинул этот дворец в свой срок и вернулся в него, когда подоспело время. И я рад, что Аллах привел тебя сюда. Пойдем, расскажешь мне о матери.

Евнух поклонился и последовал за Яхьей. Вот и славно. Пускай рассказывает. Во-первых, о матери хочется выяснить как можно больше. А во-вторых, этот странный посланник из прошлого почти наверняка о чем-нибудь проговорится, случайно или намеренно. О чем-нибудь, что пригодится в настоящем.

* * *

А все-таки соревнования – это не так уж и плохо, счастливо улыбался Ахмед, глядя на травяной газон, где готовились борцы.

Уже отскакали буйные скакуны, отстреляли лихие лучники, и настроение шахзаде ползло вверх. Немало, действительно немало оказалось молодых людей, с которыми он не прочь был бы посоревноваться! Хотя, честно говоря, больше всего Ахмеда сейчас интересовали победители.

Хотя бы потому, что он этих юношей совершенно не знал. Равно как и их семью – скорее всего, достойную, ибо их отец сумел воспитать таких сыновей.

Сегодня был день, предназначенный для яглы гюреш – «масляной борьбы», любимого развлечения простонародья… да и не только простонародья, скажем честно. На состязания борцов любил смотреть сам великий Сулейман Кануни, а значит, со времен великого правителя яглы гюреш вошла в традицию и борцы, щедро смазавшие тела оливковым маслом, стали желанными гостями на любом состязании.

Исход, скорее всего, был уже предрешен, поскольку слишком уж с огромным отрывом в состязании всадников победил юноша по имени Доган. Брат же его, Картал, выиграл соревнования лучников, где Доган стал вторым. Кроме того, хотя Картал и уступил на скачках, но даже самый невежественный человек мог бы с уверенностью сказать: встань звезды иначе – и в следующем состязании победа могла бы достаться другому брату. А лошадь всегда может оступиться, главное – не растеряться и не дать обойти себя слишком большому количеству всадников.

Братья были похожи друг на друга, как похожи между собой две жемчужины, добытые в одном месте, как одна стрела хорошего мастера походит на другую. Не чересчур высокие, но и не коротышки, верткие и жесткие, как провяленная кожа, братья выделялись среди прочих. Доган и Картал, сокол и орел… Человек, давший им имена, оказался абсолютно прав.

Вот только Ахмед понятия не имел о том, что это за человек. А он считал, что знает всех более-менее значимых вельмож Оттоманской Порты.

Но такого же мнения придерживался не только он: Ахмед перехватил пару раз изумленный взгляд Яхьи. Кажется, братец-проныра тоже попал впросак с этими братьями-близнецами.

Мустафу, похоже, не слишком интересовало, откуда взялись загадочные Доган и Картал. Шахзаде просто следил за ними влюбленным взглядом и, кажется, уже предвкушал совместные тренировки.

– Не слыхал, что там творится на трибунах? – улучив момент, спросил Ахмед Яхью и был вознагражден понимающим взглядом.

– Ты о том, кто эти двое? Нет, все гудят и строят догадки.

– А также козни?

Яхья ухмыльнулся:

– Ну, куда ж без этого… вот только знаешь, братец, очень сложно интриговать, если не представляешь, против кого должна быть направлена интрига!

Ахмед расхохотался: Яхья попал прямо в яблочко. Теперь стало понятным недоумение на некоторых лицах и откровенная растерянность пополам со злобой – на других, особенно нелюбимых, физиономиях.

Тем временем борцы вышли на поле и разбились по парам. Разумеется, здесь уже не было откровенных слабаков… ну, почти не было. Вон, к примеру, отирается внук Йемишчи Хасан-паши, хотя он и должен был выбыть еще в первом круге, поскольку едва не умудрился свалиться с коня, да и в стрельбе из лука звезд с неба не сбивал. Вон такой же, как он, третий сын капудан-паши. А вон еще один…

Настроение испортилось. Радовало только одно: уж здесь-то соревнования точно идут на выбывание, так что вряд ли кто-нибудь сумеет противостоять Догану и Карталу!

– Как их будут разбивать на пары? – полюбопытствовал Мустафа.

Яхья усмехнулся немного покровительственно:

– Не волнуйся, в финал выйдут те, кому надо. Евнух, который поставлен на подбор соперников, знает свое дело.

– А, твой новый любимчик, – понимающе кивнул Ахмед.

Яхья сердито блеснул глазами, но смолчал. Чего это он? Ахмед ведь сказал чистую правду: евнух… как там его? Илхами, что ли? – вечно в последнее время отирался в покоях братца. Не то чтобы Ахмеду было до этого дело, просто интересно…

– Приступаем! – крикнул распорядитель.

Борцы, одетые лишь в кисбет – штаны из буйволовой шкуры, и щедро политые маслом, закружились друг вокруг друга. Ахмед, который сам занимался яглы гюреш, одобрительно следил за Доганом. Яглы гюреш была борьбой, которую шахзаде любил, поскольку в ней было разрешено все – хватать противника за торс, руки, ноги и даже за штаны, в которых для этого имелись специальные ремешки… и за то, что внутри штанов, тоже, но это уж не на дворцовых состязаниях. Да только не так-то просто ухватить человека, который в буквальном смысле ускользает у тебя из рук!

Вот Доган применил «пача кызык» – зацепил противника за внутреннюю часть бедра и опрокинул, навалившись сверху. Целью яглы гюреш было уложить соперника на обе лопатки, и возглас судьи подтвердил, что юноша достиг своей цели.

С другой стороны трибуны взорвались одобрительным шумом, и Ахмед невольно перевел взгляд туда. Ну так и есть, Картал тоже одержал победу!

– Какой чистый «дюз кюндеси»! – ликовал Мустафа.

Ахмед одобрительно кивнул. «Дюз кюндеси» мог провести не каждый пехлеван. Это сложно – удерживать противника захватом поперек пояса, одновременно прижимая его колено к земле! Да, похоже, близнецы и впрямь посланы султанской семье Аллахом…

Но не Аллах же, в самом-то деле, приходится им отцом!

* * *

– Не знаешь, кто они?

Илхами задумчиво поскреб начавший уже оплывать подбородок. Век евнухов обычно дольше отведенного истинным мужчинам, постоянно испытывающим себя в сражениях, но этот евнух, похоже, уже шел к своему закату. Мужчины стареют постепенно, плавно, евнухи же сгорают, словно свечи. Может, и ему уже пора?

Яхья не желал думать о таком. За последнее время Илхами стал ему дороже родного отца. Его рассказы о матери согревали сердце, а забота о Яхье питала тело. Илхами умел делать разнообразный массаж, умел подобрать еду и питье так, что Яхья весь день чувствовал себя бодрым… Да, у него имелись собственные слуги, но все знали, что шахзаде Яхье не быть султаном, так зачем же стараться?

Илхами старался. Это подкупало.

– Я мало что знаю об этих братьях, – наконец признал евнух.

– Но они должны быть достойного рода, иначе их не допустили бы к состязаниям!

– Это так. Но допущены они по велению вашего великого отца.

– Сам султан распорядился? – широко распахнул глаза Яхья. Повеяло неслыханной тайной.

Илхами кивнул, значительно поджав губы.

– Говорят, о шахзаде, будто бы их отец состоит на секретной службе.

– Настолько секретной, что о нем вообще ничего не известно?

Евнух виновато развел руками:

– Султан, да пребудет над ним милость Аллаха, знает, конечно же, куда больше меня, праха под его величественными ступнями. И если он отдал приказ…

– Стало быть, дела обстоят именно так, как они обстоят, – закончил Яхья за своего верного слугу.

Было немного досадно – ведь он, Яхья, совсем не султан, а следовательно, не может пока выяснить всех обстоятельств этого совершенно запутанного и очаровательно таинственного дела. Однако…

Если подумать, то братья должны выиграть соревнование. По любым меркам – по человеческим ли, божественным ли – а должны выиграть! Ну а раз так, то кто помешает шахзаде расспросить своих новых друзей?

Надо с Ахмедом еще поговорить, он ведь тоже наверняка будет не прочь распутать клубок недомолвок и загадок, развеять завесу неведомого, окружающую Догана и Картала.

– А ты, Илхами, – Яхья задумчиво поглядел на евнуха, – сам-то что про это думаешь? Ну, кроме того очевидного факта, что все ужасно таинственно.

Илхами вновь поскреб подбородок.

– Ну, слухи о таинственных союзниках трона Османов ходят уже давно, господин, – пожал он наконец плечами. – Однако ни подтверждений, ни опровержений я лично найти не сумел. А ведь твоя матушка этим интересовалась, очень интересовалась…

– Бабушка Сафие наверняка обо всем знает, – уверенно произнес Яхья.

Илхами, однако, вновь задумчиво развел руками:

– Не мне судить, что известно почтенной валиде, а что нет. Я…

– О, знаю, знаю. Пыль у ног и все такое. Зануда ты, Илхами, вот что я тебе скажу. А бабушке наверняка известно многое, если не все.

– Я всего лишь хотел сказать, о мой шахзаде, что если таковые союзники и существуют – а рассмотреть подобное предположение, бесспорно, следует, – то они, если так можно выразиться, именно союзники, а не слуги. И, выступая в этом союзе, они преследуют собственные интересы.

– Все всегда преследуют свои интересы, – фыркнул Яхья.

– Несомненно, о мой шахзаде. Куда же без этого? И хотя такого рода союзники, в конечном счете, подрывают величие трона, возможно, сейчас они необходимы.

– Подрывают величие? – Яхья заинтересованно посмотрел на евнуха. – Как так?

Илхами вздохнул:

– Султан велик. Это должны помнить все, это, как сказали бы латиняне, максима, без которой жизнь становится подобной бушующему морю без конца и края. Султан велик, султан безупречен, его распоряжения подобны сиянию с небес, озаряющему путь заплутавшим путникам. Так должно быть. Простые смертные должны исполнять приказы султана без раздумий и колебаний. И уж тем более не торгуясь, ибо султан – это солнце, а не купец с рынка. Если же кто-либо усомнится в том, что с солнцем невозможно торговаться, что нужно лишь благодарно принимать хвалу и терпеть царственный гнев, то небеса могут ведь и рухнуть на землю, понимаешь, о мой шахзаде?

– Но другие страны…

– В них свои султаны, короли, цари. Свои правители. А мы живем под благословенной Аллахом рукой нашего султана. И вот некие люди оказывают султану услугу и ждут от него некоей оговоренной платы. Это было бы хорошо, иди речь о купце или даже градоначальнике. Но султану следует служить, а не договариваться с ним, требуя оплаты, как будто ты караванщик, а султан – путник, которого ты подобрал в пустыне. Так нехорошо, о мой шахзаде. Так неправильно.

– А как же бабушка… – начал было Яхья, но осекся. Кивнул задумчиво, постепенно прозревая.

– Не мне судить валиде, – покачал головой Илхами. – Кроме того, мне неизвестно: возможно, управляя жизнью страны, она исполняет прямое повеление султана. И уж в любом случае почтенная валиде не торгуется. А эти люди… впрочем, их тоже не мне судить.

– А кому же их судить? – кривовато ухмыльнулся Яхья.

Илхами вновь поклонился и еле слышно промолвил:

– Султану, возможно?

После этого разговора прошел уже день, но Яхья не мог выбросить его из головы. Да и не хотел. Впервые Илхами намекнул на могущественные силы, существующие вне дворца, способные договариваться даже с самим султаном.

Впрочем, почему «даже»? Нынешний султан, отец Яхьи… скажем честно, слаб.

Когда непрошеная мысль пришла в голову, Яхья вначале даже огляделся – не то чтобы он боялся, что поблизости окажется читающий мысли черный колдун, просто стало не по себе. Отец всегда казался огромной, незыблемой скалой. Думать о том, что ее, возможно, источили черви, что не скала это вовсе, а трухлявый пень, было… жутко. Неправильно. Отец – султан, великий Осман, надежда и опора, поставленная милостью Аллаха…

То есть это трон поставлен милостью Аллаха. А отец… возможно, он вообще случайно на нем оказался?

И он боится, всегда боится. Потому и убил братьев, потому и отстранил сыновей от управления страной. Другие султаны тоже убивали родичей мужского пола, да – но делали это с разумом либо следуя традиции. Отец же был ведóм одним только страхом.

Мысли, приходившие в голову, становились все более дерзкими. Да, Аллах все еще милостив к роду Османов – он поддерживает своих избранников, даже когда они слабы, даже когда державой, по сути, управляют женщины. Может, это испытание? Может, Аллах попросту придерживает трон для достойнейшего?

Ахмед… он хорош. Но чем Яхья хуже его?

Союзники вне дворца – это хорошо. Не на Илхами же, в самом деле, всерьез опираться! И с союзниками следует поступать честно. Как и с Ахмедом.

Неважно, будет султаном Ахмед или он, Яхья… совершенно неважно. Просто нужно сдерживать все клятвы, как и положено султану. А кто из них воссядет на трон… Аллаху виднее.

И в этой борьбе – несомненно, честной борьбе! – пригодятся все союзники.

Ну а сдержав обещание, можно уже и заняться восстановлением справедливости. Ибо Илхами абсолютно прав в одном: султан – это солнце. И никто из смертных не может диктовать солнцу, когда ему восставать ото сна и уходить на покой.

* * *

К моменту, когда соревнования подошли к завершению – оставались лишь состязания поэтов, – все действительно было решено. И Ахмед этому решению откровенно и бесхитростно радовался.

Доган и Картал оказались достойнейшими из достойных. Единственное, что по-прежнему бесило Ахмеда, это полнейшее незнание их родословной. Ничего, станут официальными друзьями шахзаде, сами все расскажут.

Настроение не мог испортить даже Челик, бестолковый внук Йемишчи Хасан-паши, хотя и противно было видеть, как бессовестно подыгрывают ему и судьи, и некоторые участники. Один за другим мальчики, о которых Ахмед точно знал, что поэты они неплохие, несли такую откровенную чушь…

– Вот оно, – вздохнул рядом Яхья, – истинное соревнование отцов!

Ахмед кивнул, глядя, как судьи единогласно вынесли решение в пользу Челика, хотя его корявые бейты не шли ни в какое сравнение с милым стихотворением юного Селима, второго сына городского казначея. Мальчишка побледнел от бешенства и унижения, и Ахмед, не выдержав, встал и громко произнес:

– Господин Селим, я хотел бы видеть твои стихи написанными на лучшей бумаге. Поднеси их мне в дар!

Селим просиял, а Челик побледнел еще сильнее. Судьи побледнели тоже – но совсем по другой причине. Рядом закатил глаза и горестно вздохнул Яхья… но миг спустя тоже встал и сдержанно похвалил вкус старшего брата, отметив действительно изящную строку в бейте. Мустафа тоже промычал что-то одобрительное – его рот был занят сладким шербетом. Ахмеда охватило искреннее, теплое чувство к братьям. О Аллах, они в самом деле подставляли головы ради него!

Шахзаде не видел выражения лица султана – возможно, отец просто в это время спал. Он не слишком интересовался возможными приятелями для наследника престола, и это очень огорчало Ахмеда. Странно, но любовь к отцу жила в нем до сих пор. Ах, если б только султан это понял, понял, что сын не замышляет против него ничего дурного!

Но отец молчал, и лица зрителей начали потихоньку вытягиваться. Похоже, скандала не намечалось.

Ахмед ухмыльнулся открыто и зло, уселся на свое место. Рядом, поблескивая глазами, устроился Яхья. Вот уж кому беда не беда! Смеется весело и заразительно, правду говорит прямо в лицо… Просто сокровище, а не брат!

Состязания поэтов меж тем шли своим чередом. И хотя судьи старались подыгрывать Челику не настолько явно, все же он… нет, не он, а Йемишчи Хасан-паша, его дед, набрал слишком много очков.

– Как вы думаете, братья, великий визирь разбирается в поэзии? – прожевав свои сладости, неожиданно спросил Мустафа.

Ахмед и Яхья уставились на братца, которого все считали помешанным или, по крайней мере, делали вид, что считают.

Мустафа пожал плечами и внезапно фыркнул:

– Я вот подумал, может, он каждому из судей написал любовную оду?

– Ага, – хмыкнул Яхья в ответ, – и выложил ее золотыми монетами во внутреннем дворике каждого, кому написал.

– Можно по этому поводу сложить пару бейтов, – кривовато усмехнулся Ахмед.

Илхами, торчавший рядом, бросил на них укоризненный… хотя, кажется, не слишком укоризненный взгляд и переместился так, чтобы разговор братьев никто не мог прочесть по движениям губ. Разве что поэты, но те явно были чересчур заняты.

– Воистину, золото открывает таланту двери… – начал, ехидно ухмыльнувшись, Яхья.

– Или запирает его в темнице? – подхватил Ахмед.

– Нет, нет! – воскликнул Мустафа. – Золото равно поднимает вверх бездарного и достойного.

– Но бездарному золота надо больше! – хихикнул Яхья.

– Виден издалека благородный слон, мышь же должна забраться на вершину горы. – Ахмед открыто улыбался, игра ему нравилась.

– И если гора из золота, – Мустафа сосредоточенно нахмурился, подыскивая достойную рифму, – то мышь мнит себя царственной особой.

– Ведь она высоко, – одобрительно кивнул Яхья. – И неведомо ей, что люди видят не ее, а только гору…

– Которая слепит глаза, заставляя вопрошать: «А где же мышь?» – завершил Ахмед. – Неплохо вышло, право же!

– Отменно вышло! – радостно захлопал в ладоши Мустафа и расхохотался, поскольку очередной состязающийся принял аплодисменты шахзаде на свой счет.

– Вот забавно будет, если Челик победит Догана или Картала, – скривился Яхья: на самом деле он, похоже, не видел в этом ничего забавного. – Пока что, если судить по заработанным очкам, не было поэта в Порте лучше, чем Челик, внук великого визиря!

– Ну да, – вздохнул Ахмед. – И чеканны бейты его, и звенят они на каждом звуке…

– Будто кошель, наполненный звонкими монетами! – подмигнул Яхья.

Братья переглянулись – и принялись сочинять очередное стихотворение, на сей раз посвященное Челику. И если бы бедолага услыхал его, то понял бы: вряд ли его положение при шахзаде окажется ступенью к благополучию.

* * *

Двор, где Ахмед назначил первую тренировку, был выбран отнюдь не случайно.

Во-первых, бабушка Сафие уже просто дыру проела в голове Ахмеда своими заявлениями о том, что он не должен игнорировать свой гарем, – как будто этот самый гарем у него уже на самом деле существует! – но одновременно и не должен выставлять напоказ свои теплые отношения с Махпейкер и Башар, при этом вдобавок еще уделяя достаточное, однако тоже не чрезмерное внимание дылде Хадидже. А значит, именно эти наставления и следовало нарушить в первую очередь. Любопытные глаза девиц уже поблескивали из ближайшего окна, хотя гаремные затворницы проявили толику благовоспитанности и прятались за кисейными занавесками. Но уж кого-кого, а девчонок из «собственного гарема» Ахмед вполне обучился находить в любом месте. Все складывалось просто идеально: с одной стороны, он чуть ли не демонстративно игнорировал девушек, с другой – не гнал их, хотя и должен был, ведь рядом с ним присутствовали чужие мужчины.

Что напрямую подводило к «во-вторых». Чужакам ход в гарем заказан раз и навсегда, но небольшой дворик, выбранный Ахмедом для тренировки, формально территорией гарема не являлся, хотя выход (или вход? это уж как посмотреть!) туда имел. Так что, кстати говоря, и девицы более-менее были в своем праве: они-то территории гарема не преступали… на этот раз.

И в-третьих, ни о чем этом не знали ни Доган, ни Картал. То есть близнецы чувствовали себя достаточно спокойно и вольготно – ну, разумеется, не учитывая того факта, что ныне им предстояло проявить себя в качестве партнеров по тренировкам наследников трона Блистательной Порты. Но похоже, что Доган и Картал ни о чем особенно не беспокоились, будучи полностью уверенными в своих силах. И это Ахмеду нравилось.

А вот Челик имел представление о том, куда его затащили жаждущие позабавиться за его счет шахзаде. Бедолага мучительно краснел каждый раз, когда бросал взгляд на западные окна. Нетрудно было догадаться, какие мысли бродили в его воспаленном сознании. Ахмед даже, возможно, пожалел бы его, не будь Челик таким омерзительным.

Нет, немного не так. В самом Челике не было ничего, что вызывало бы отвращение. Обычный мальчишка из богатого рода – немного знаком с тем, немного с этим, однако звезд с неба не хватает. Задних не пасет – и спасибо за это Аллаху. Мог бы спокойно сидеть на своем месте, занять должность, хоть отчасти соответствующую его сомнительным талантам, и прожить хорошую, счастливую жизнь. Если бы не дед, любой ценой жаждущий обеспечить роду благоволение султанских сыновей.

И ведь не видит, не желает видеть и понимать, что тем самым губит собственного внука!

Что ж, стало быть, такова судьба. Ахмед просто не мог выносить, когда политика вмешивалась туда, где политики быть не должно, где ей просто не место. Будущий султан имеет право выбирать себе партнеров для тренировки, исходя из собственных предпочтений и силы возможных противников, а не руководствуясь тем, какую должность занимают их отец и дед!

Если султан не может выбрать себе друга, коня и жену без того, чтобы не оказаться в круговерти политических интриг, то цена такому султану – ломаный медный дирхем!

А Челик… он не виноват в том, что не обладает стальным характером и несгибаемой волей. Имей он их – или отказался бы участвовать в состязаниях, или выиграл бы. Вон Доган и Картал выиграли, невзирая на туманность статуса их отца!

И потому Догану и Карталу место подле шахзаде, а Челик должен отступиться. Ему придется отступиться, если он внезапно не возжелает умереть.

Что-то подсказывало Ахмеду, что Челик не возжелает.

Яхья бросил косой взгляд сначала на Челика, затем – на Ахмеда. Мустафа прищурился, а Ахмед коротко кивнул.

Пора было начинать забавляться.

* * *

К разговору о правах и обязанностях султана (а также тех, кто подле него) Яхья вернулся спустя несколько дней – когда стало понятно, что ни Доган, ни Картал толком ничего не расскажут о своем отце и своем роде.

Нет, близнецы говорили – много, охотно и без остановки. Из их рассказов получалось, что их отец обожает охотиться, замечательно ходит под парусом, любит луковый суп, шиш-кебаб и адана-кебаб и терпеть не может тефтели-кёфте, а к супу из тарханы совершенно равнодушен. Матушка же не представляет без этого супа жизни. Очень, очень важная, ну просто бесценная информация для тех, кто хочет выяснить происхождение во всех смыслах достойных юношей!

Илхами, однако, лишь головой покачал, когда Яхья поделился с ним своим огорчением.

– Мой шахзаде… – Голос евнуха звучал мягко, но юный шахзаде слишком хорошо успел изучить слугу, чтобы понять: Илхами недоволен. – Мой шахзаде, да будут небеса над тобой всегда ясными, эти мальчики наговорили уже столько, что, узнай об этом их родители, они не пожалели бы плетки для вразумления сыновей.

– Вот как? – Яхья был не на шутку уязвлен. – Что ж, о достойнейший из евнухов, да не будет твой живот никогда урчать от голода, поделись со мной своими наблюдениями, молю тебя!

– Шахзаде слишком добр ко мне, недостойному, – поклонился Илхами. – Но воля шахзаде в любом случае священна. Луковый суп – еда нездешняя, и любовь достопочтенного батюшки Догана и Картала к этому блюду совершенно спокойно увязывается с умением этого достойного мужа ходить под парусами. Он не раз и не два бывал в дальних краях. Хорошо владеет всеми видами оружия…

– Откуда ты знаешь? Картал говорил только про лук!

– Я смотрю на его сыновей, о мой шахзаде. Кто учил их? Есть несколько школ борьбы, однако то, что делают эти мальчики, уникально. Стало быть, они тренировались дома. Или в одной из малоизвестных школ, но тогда эта школа давным-давно прославилась бы на всю Блистательную Порту. Юноши свободно владеют и высокими искусствами, и низкими; не думаю, что отец платил их учителям, а сам оставался в стороне. Если бы дело обстояло именно так, то в голосах молодых Догана и Картала не звучало бы столько уважения, стоит речи зайти об их достойном батюшке. Юность безжалостна к слабым, мой шахзаде, юность ценит силу, отвагу и ум, а более ей ничего не ведомо. Стало быть, отец Догана и Картала силен, умен и отважен.

– Высокие искусства… – Наверное, Яхья должен был обидеться на евнуха, тычущего его в промахи, словно кошка котенка, но вместо этого шахзаде почел за лучшее включиться в игру. – Значит, они действительно знатного рода?

– Об этом же говорит форма их рук. – На сей раз в голосе Илхами прозвучало истинное удовлетворение: его воспитанник понял все верно, проявив самообладание и мудрость не по годам. – Их отец, либо мать, либо оба родителя и впрямь хорошего происхождения.

– Но кто они?

Илхами пожевал губами, затем задумчиво изрек:

– Те, кто служит на флоте, записаны в реестры, а потому известны. Отец Догана и Картала к ним не относится.

– Купцов тоже можно отследить, – подхватил Яхья, – и, стало быть, знатный или незнатный, но отец Догана и Картала не относится к торгующим на Востоке или на Западе.

– О, не так быстро. – Улыбка Илхами была почти отеческой. – Он может торговать, но не под тем родовым именем, который указали эти юноши.

– Криптоним? – произнеся это греческое слово, Яхья нахмурился, но не раздосадованно, а задумчиво.

– Или кто-либо, обязанный тебе по гроб жизни. Тот, на кого можно записать торговлю. Очень удобно, если нуждаешься в деньгах, но не желаешь показывать их происхождение.

– Но тогда ему нужна либо должность, либо земельный участок, пригодный для земледелия. Ведь как-то же надо объяснять свои доходы… если, конечно, дефтердар-баши не получил прямого приказа не интересоваться делами этого человека!

– Вряд ли получил. – Кивок Илхами был наградой за все мучения юного шахзаде. – Такой приказ главе налоговой службы – прямая дорога к сплетням, а сплетен подобного рода пока не ходит ни об одной семье.

– Верно… – Яхья поколебался, а затем все же предположил: – Он пират?

– Если и так, то не из самых известных. Но полагаю, что все-таки нет, хотя связи среди пиратов ему просто необходимы.

– Согласен, о лев среди евнухов! – Яхья азартно подался вперед. – Но ему необходимы корабли, а их не скроешь…

– Совершенно верно, мой шахзаде! Корабли не скроешь никак… И вот у тебя уже есть направление, в котором следует искать. Купец либо человек, который подряжается перевезти товары купцов, а среди них – и свои собственные товары. У него либо у того, чьи товары он перевозит, имеется участок земли, приносящий значительный доход. Он не занимает никакой должности – совсем никакой, иначе враги его сыновей давным-давно раскопали бы его имя. Уж кого-кого, а сыновей высших чиновников дефтерхане в недавнем состязании участвовало предостаточно!

Яхья не сумел удержаться от усмешки. И в самом деле, родители этих несчастных, проигрывающих во всем Догану и Карталу, не упустили бы случая подставить подножку если не детям, так отцу!

– Итак, никому не известный провинциал? – подытожил шахзаде. – Знатный, однако не принадлежащий к лучшим семействам Порты.

– Именно, мой шахзаде! – поклонился Илхами. – Ах, как же нехорошо, что эти юноши пришлись по сердцу и вам, и шахзаде Ахмеду…

– Почему это нехорошо? – вскинулся было Яхья, но тут же осекся. Улыбнулся со значением, прищурил глаза: – Ты о том, что они мало чем обязаны султану?

– О, полагаю, султану они обязаны многим. – Илхами упорно продолжал глядеть вниз. И что ему такое привиделось на полу? – Вопрос не в этом. Вопрос в том, мой шахзаде, чем султан обязан им.

– А какая разница? – Яхья легкомысленно махнул рукой. – Чем бы ни был обязан, при любом самомалейшем намеке на измену все предыдущие заслуги перестают существовать. Разве не так?

Илхами шумно вздохнул:

– Так-то оно так… Я неверно выразился, мой шахзаде, прошу меня великодушно простить. Я имел в виду, что, расторгнув сделку, Османы многое могут потерять и в этом случае им следует быть весьма осторожными…

– Какую сделку? Послушай, Илхами, я начинаю терять терпение. Если ты что-то знаешь, говори без промедления, я приказываю!

– Мой шахзаде, – евнух стоял перед Яхьей, опустив глаза и всем своим видом выражая безмерное почтение, – я ничего не знаю. Я всего лишь размышляю, и не больше. Отец твоих новых друзей имеет настолько огромный вес в государстве, что его сыновей допустили до состязаний, не сказав ни слова, разрешив ему остаться в тени и оскорбив тем самым почти всех вельмож Блистательной Порты. Скажи мне ты, о шахзаде, разве твой отец допустил бы что-либо подобное, не имей семейство Догана и Картала значительного влияния на него?

Яхья молчал, кусая губы.

– А раз эти люди сумели заставить самого султана исполнить их желание, то скажи мне, мой шахзаде, каков шанс, что их услуги не имеют для страны большого значения?

Илхами вздохнул еще раз и завершил свою речь:

– Я действительно не знаю, чем именно отец твоих друзей выслужился перед султаном, да хранит его Аллах от всех невзгод. Я не знаю, что у него есть такого, ради чего султан отодвинул в сторону известнейших людей, пренебрег их очевидными заслугами, – о мой шахзаде, или ты и вправду веришь, что состязания отцов ничто перед состязаниями сыновей? Догану и Карталу дали выиграть, им не подсыпали яду, их скакунов оберегали от чужих недобрых замыслов, их лукам не подрезали тетивы… Кто-то проследил за этим. Разумеется, это не умаляет заслуг самих юношей – они достойны, в этом нет ни малейших сомнений. Но им было, скажем так, высочайше дозволено проявить свои достоинства.

– В каком же гнилом мире мы живем, – сквозь зубы процедил Яхья.

Илхами пожал плечами:

– Я знаю, мой шахзаде, что ты не разрешишь Челику остаться подле себя и что мне не уговорить тебя переменить решение, как бы я ни жаждал обратного. Сейчас ты мог бы без труда завоевать благодарность Йемишчи Хасан-паши, однако не сделаешь этого. Что ж, такова твоя воля. Но умоляю и заклинаю: не доверяй Догану и Карталу! Вообще никому не доверяй, мой шахзаде!

– Даже тебе? – вырвалось у Яхьи.

Илхами закатил глаза:

– Ради твоего блага, мой шахзаде, да хранит тебя Небо, – мне не доверяй в первую очередь! Если ты обучишься не доверять ближнему, то остальное не составит для тебя труда.

– О, можешь не сомневаться, я исполню эту твою просьбу, – фыркнул Яхья.

Илхами лишь в очередной раз поклонился.

* * *

Первый удар нанес Ахмед. Небрежно, вроде как примериваясь, – но Челик покатился прямо под ноги Мустафе, который брезгливо посторонился.

Доган удивленно поглядел на шахзаде, однако Ахмед сделал вид, будто не заметил непонимания в глазах нового друга. Ничего, потерпит, таинственный наш. У шахзаде тоже есть свои тайны!

Челик поднялся. Яхья хмыкнул – ну хотя бы вставать после падения внук Йемишчи Хасан-паши умел. Полезное качество в жизни. На щеке горел отпечаток ладони Ахмеда – пускай шахзаде и не наносил ударов в полную силу, но рука у него была тяжелая, – а на скулах тоже вспыхнул румянец, но уже совсем другого рода: Челик полностью осознал то унижение, которому подвергся.

– Я с этим несчастным более стоять в паре не хочу, – громко, на весь двор объявил шахзаде. – Если я убью его, то нанесу тем самым оскорбление его деду Хасан-паше, которого оскорблять не за что: он верный слуга моего отца. А не убить – означает сдерживать руку. Уж лучше я на «крестоносце» потренируюсь, чем со слабым противником!

От этих слов бедный парень побледнел, отчего отпечаток ладони стал выделяться еще более четко. «Крестоносец», укрепленный на поворотном столбе манекен для оружейного боя, полезен при отработке некоторых ударов, но с живым противником его сравнивать – менее чем нелестно…

– Отряхнись, ты весь в пыли, – посоветовал бедняге Мустафа. Вроде бы голос младшего шахзаде звучал ласково, однако во взгляде сквозила насмешка.

Следующим к Челику подошел Яхья, улыбаясь, как объевшийся сметаны кот. Челик честно пытался сопротивляться, он парировал первый удар, но совершенно упустил из виду левую руку Яхьи. Это было ошибкой: ухватив Челика за талию, Яхья ловко подставил ему подножку и вновь отправил на землю глотать пыль.

– Похоже, – фыркнул Яхья, – этот юноша мне тоже не подходит. Ты тренировался с дедом, Челик? Или Йемишчи чересчур силен для тебя?

Челик вновь поднялся. Левая половина его лица была вымазана в пыли, а в глазах стояли непролитые злые слезы.

– Может, – сдержанно произнес Картал, – шахзаде пожелает себе другого партнера по тренировке? Я с радостью заменил бы достойного Челика…

Все, кроме Догана, уставились на говорившего: шахзаде с удивлением – надо же, кто-то осмелился перебить забаву! – а Челик… В глазах Челика полыхнула самая настоящая ненависть.

– Я никого не просил за меня вступаться! – неожиданно тонким голосом выкрикнул он. – И я не нуждаюсь в твоей защите!

– Еще бы, – хохотнул Мустафа, – тебя ведь дедушка защитит, зачем тебе еще кто-то? Я, наверное, встал бы с тобой в пару, я ведь сумасшедший, мне можно и убить кого-нибудь, мне за это ничего не сделают, но неохота руки пачкать. Да и вообще, ты весь в грязи, а я не люблю, когда грязно… Ты бы сходил, что ли, помылся, а то неудобно прямо.

Челик в бешенстве оглянулся. Доган и Картал благоразумно попятились, и у Ахмеда мелькнула мысль, что Картал сейчас уже пожалел о том, что вступился за глупого мальчишку, не способного оценить поддержку и быть благодарным за жалость, которая не унижает, ибо исходит от достойного. Но Картал проявил себя достойным до конца и ничем не выказал своего разочарования. Челик же… Аллах ему судья!

– Иди, иди, – ласково произнес Яхья. – Умойся, очисти себя от пыли. Назад сегодня можешь не возвращаться.

«Лучше вообще никогда не возвращайся», – явственно читалось во взгляде и в голосе шахзаде, и бедняга Челик все прекрасно понял. Сглотнул, оскалил на миг зубы, как загнанный в угол лисенок, – и молча побрел к выходу.

Ахмед даже не глянул ему вслед. Его внимание было обращено на задернутые занавески в одном из окон. Вроде бы ничего особенного в тех занавесках и не видел посторонний глаз, однако шахзаде точно знал: они там. Присматриваются, возможно, шушукаются между собой и улыбаются. Или хмурятся – с женщинами мало что можно разобрать, если речь идет об их поведении. И еще меньше предсказать.

Его женщины. Его гарем. Махпейкер и Башар.

Те, с которыми он недавно провел ночь. Да, именно так. И пусть все вылилось в… в то, во что вылилось (Ахмед сам затруднялся, как это назвать), – но, согласно правилам, ночь с наложницами состоялась. И теперь у него имеется собственный гарем.

Интересно, Хадидже с ними? Не то чтобы Ахмед много думал о ней после того, как cперва отказался взять в свой гарем, а потом, поддавшись уговорам этой парочки, согласился считать этот отказ никогда не существовавшим. Просто… иногда она ему снилась. Не грустная, а хохочущая взахлеб над какой-то шуткой Махпейкер. И застенчиво краснеющая, если замечала его. Во сне Хадидже не сердилась на Ахмеда за то, что он сравнил ее с жирафой, но улыбалась, причем не как старшая, а… Или убегала – в такие дни Ахмед просыпался рассерженным.

Если вдуматься, то это смешно. Но вдумываться не хотелось. Хотелось… сделать что-то. Что-то из ряда вон выходящее, чтобы недоумение и легкое осуждение в глазах Догана и Картала сменилось… ну, неважно, на что, лишь бы не испытывать этого мерзкого чувства, будто он, наследник престола, только что совершил подлость. Ведь не совершил же! Просто поставил зарвавшуюся семейку на место. А Челик… он должен был сам понимать, что его возвышение подобным образом продлится недолго!

Или не должен был?

В любом случае близнецы не имеют права, не должны осуждать шахзаде!

«Они и не осуждают, – сказал внутри Ахмеда кто-то рассудительный и взрослый, проснувшийся недавно в юном шахзаде. – По крайней мере вслух. Они почтительны и лишнего не болтают. А думать людям может запретить разве что Аллах, но он не станет, не для того он людей создал».

Слушать этот внутренний голос не хотелось, а потому Ахмед бросил на то самое окно ехидный взгляд и задал вопрос, обращаясь словно бы в пустоту:

– Эй, там! Нас осталось нечетное число, пятеро, – то есть мне все еще нужен напарник для тренировки. Кто-нибудь ответит мне, смогут ли, к примеру, две девчонки заменить одного никуда не годного парня, если вдруг им выпадет шанс показать себя?

Голос Ахмеда загулял по двору, гулко отозвался от стен, словно проказник-ветер подхватил вызов и швырнул в то самое окно.

А затем, спустя несколько секунд, шелковые занавеси отдернулись.

* * *

В первый миг Махпейкер показалось, что собственные уши обманывают ее. Не мог ведь шахзаде Ахмед, наследник трона, рассудительный юноша (ну ладно, не всегда рассудительный, но разве один раз в счет) сказать такое…

Или мог?

Один косой взгляд в сторону – и растерянное выражение лица Башар сказало девушке о многом: да, лучшая подруга тоже слышала эти возмутительные, практически непристойные слова. И точно так же, как и сама Махпейкер, Башар сейчас мучительно раздумывает: верить ли? Признать ли, что слышала, или сделать вид, что нет и не было здесь никого, отступить в полутьму коридора и убежать, оставив шахзаде с его затеями пожинать плоды собственной непредусмотрительности и разнузданности? Ибо говорить с девушками о таком, да еще при посторонних мужчинах, при этом изображая святую невинность, мог исключительно человек непочтительный к предкам, презирающий традиции и вообще вряд ли пребывающий в здравом уме и трезвой памяти!

А если не удрать, если признать, что слышала, то как тогда поступить? Что ответить этому безнравственному наглецу? Особенно учитывая, что «безнравственный наглец» – шахзаде и наследник престола, а сами они вроде как числятся его наложницами (при мысли о проведенной вместе ночи Махпейкер хотела было хихикнуть, но удержалась ввиду серьезности момента). Валиде Сафие говорила девочкам, что всегда следует потворствовать желаниям мужчины, пускай эти желания и кажутся совершенно глупыми, даже безумными, противоречащими всему, чему тебя учили. Мужчины, говорила валиде, – это господа жизни и женщина обязана раствориться в них, в их желаниях, позабыть себя, став послушной игрушкой в руках хозяина. Именно тогда, проникнувшись тем, что важно для мужчины, женщина сумеет настроить его на нужный лад, помочь ему в его начинаниях и свершениях, а там и о себе, о своих нуждах позаботиться, одарив детей своих любовью, принесенной от мужа и господина.

Однако ведь сама валиде Сафие далеко не всегда поступала именно так, как говорила…

Что она, бабушка Сафие, подумает по этому поводу? То есть что сделает – понятно (ничего страшного!), а вот что подумает?

Но ведь она уже сказала это – еще давно, в харарете: «Мой маленький большой внук»…

Еще один взгляд на Башар – подруга отвечает прямым взглядом в упор, в глазах плещутся упрямые искры. Еще бы, ее имя – «победительница», оно говорит само за себя.

«Неужели мы сдадимся?» – говорили глаза подруги, и Махпейкер почувствовала, как ее собственный вольный дух восстает против такого предположения. Не бывать этому, вот просто не бывать! И плевать, что во дворе незнакомые мужчины, пускай даже мальчишки… плевать, что строгие правила шариата запрещают…

Она, Махпейкер, жила и до того, как приняла ислам! И парней много раз видела. Ничего в них нет особенного, в тех парнях, такие же люди, только устроены немного по-другому, да посильней будут, чем она, Махпейкер… не всегда, впрочем… Зато у нее есть подруга и напарница, с которой они без слов могут друг друга понять. И раз шахзаде желает позабавиться… что ж, почему бы и не доставить ему это счастье! Еще раз. Теперь уже – привселюдно, так что это станет не тайной, а свершившимся поступком.

Только вот кто забавляться станет – это еще вилами по воде писано!

* * *

«Женщина, владеющая искусством всасывания и сжатия, будет всегда желанна, потому что мужчина знает: она – драгоценнейшая из жемчужин».

Наставница-калфа нахмурила черные, тщательно выщипанные брови и обвела взглядом учениц. Те сидели смирно, подавляя как желание отчаянно покраснеть и выбежать вон, так и желание захихикать.

Времена, когда девушки позволяли себе вольности, давным-давно прошли. Самых отъявленных ослушниц куда-то дели, и по гарему ходили достаточно мрачные сплетни о том, где ныне обретаются эти несчастные. Согласно слухам, одну из них видели вообще в казармах янычар, где бедняжка…

Махпейкер подобным глупостям не верила. Не потому, что такого быть не могло: девушка уже убедилась, что в Оттоманской Порте случается всякое, а в гареме «всякое» и вовсе случалось с завидной регулярностью. Просто… ну кто их там видел, может, сама калфа? Или, бери выше, валиде прогуляться захотелось и тропинка вывела ее прямиком к янычарским казармам? Ну, чушь же собачья, да простит Аллах за такие мысли! Некому донести вести из янычарских казарм до ушей гаремных невольниц.

Что не означает, будто девицы, не сумевшие справиться с суровой гаремной муштрой, нынче пребывают в блаженстве и неге, соединенные браком с каким-нибудь красавцем. Небось, на рынке продали, как скот. И куда эти девочки потом попали – одни небеса ведают.

Оставшиеся в гареме в любом случае трудились усердно, дабы не разделить участи неведомо куда пропавших подруг. Поблажек строгие калфа никому не делали, требуя от учениц всемерной старательности и безукоризненного послушания.

– Драгоценнейшей из жемчужин! – повторила калфа, воздев палец к расписанному цветами и птицами потолку. – Это значит, ни капли не похожей на невоспитанных, грубых, необученных, легкомысленных и сварливых девчонок, которых я наблюдаю перед собой день за днем. Начнем упражнения, и да заставит Аллах хоть некоторых из вас и хотя бы сегодня думать не тем местом, каковое у вас всегда наготове, а головой! Для особенно одаренных даю подсказку: голова находится сверху, вы в нее едите.

Башар сказала как-то, что ежедневная грубость наставниц – часть обучения: дескать, если не сумеешь сдержаться перед женщинами, то каково будет устоять перед раздраженным мужчиной? Нужно воспитывать скромность и умение пропускать отравленные стрелы сарказма мимо ушей. Это было нелегко. Хорошо той же Башар – она принадлежала у себя дома к знатному роду и, когда вспомнила об этом, все пошло на лад.

– Ты же не обращаешь внимания на лай собак, когда проходишь мимо них? – сказала она как-то Махпейкер, в очередной раз не сдержавшейся и оставшейся за это без обеда и ужина. – Пускай себе заливаются там, за заборами. Главное – вовремя отследить ту собаку, которая собирается вцепиться тебе в лодыжку, а вот она-то, как правило, атакует молча. То же самое с наставницами. Пускай их визжат, тебе какое дело? Ты станешь возлюбленной султана, а они навсегда останутся здесь, учить новеньких. Я бы тоже, наверное, от такого взбесилась.

Махпейкер слушала подругу, глотая злые слезы, затем давилась пресной лепешкой – единственным, что Башар удалось украсть для подруги, и думала. Очень серьезно думала.

Способ Башар был ей как-то не по душе. Однако свой норов давно уже следовало смирить, если она хотела выжить и победить ситуацию. Надо было изобрести собственный способ.

И Махпейкер такой способ нашла. Им оказалась жалость.

В конце концов, Башар права. Бедные наставницы-калфа и впрямь останутся здесь навсегда, формально уважаемые всеми, на деле же всеми ненавидимые… кроме тех немногих, которым удастся понять, что именно благодаря жестокой науке они смогли выжить и преуспеть.

Конечно, наставница может попросить султана в благодарность за верную службу выдать ее замуж. Но за кого? По гарему ходило множество историй о девушках, которые предпочли синицу в руках журавлю в небе, надежную крышу над головой и верного мужа – призрачной султанской милости. Но изнеженные и беспомощные, эти наложницы, ставшие женами, не умели вести хозяйство, их никто ничему подобному не учил. Мужья требовали от них готовить еду, убирать дом, ходить на базар (тот самый базар, где их чуть было не продали – а то и продали когда-то, именно в султанский гарем!), а когда женщины падали от усталости, требовали еще и ублажить себя в постели, в противном же случае грозили побоями, а то и, хуже того, вовсе разводом. Быть вышвырнутой на улицу страшно, и ни одна женщина не может хотеть ничего подобного. Так что глупостью со стороны почтенной калфа было бы возжелать ухода из гарема.

А ведь муж может и не ограничиться одной женой. Захочет взять молоденькую – что ты тогда станешь делать? Смиришься или тоже окажешься на улице?

Не от хорошей жизни идут в калфа, вовсе не от хорошей! Так что следует пожалеть и их, суровых наставниц. Кто же еще их пожалеет, если не ты, на чью долю тоже выпало делать то, к чему душа не лежит?

С этого момента дела пошли на лад. Нет, калфа точно так же придирчиво цеплялись к каждой мелочи, выискивали недочеты и назначали за них наказания. Но что-то все-таки изменилось. Возможно, отношение самой Махпейкер к гаремной науке. Теперь она спокойно улыбалась, выслушивая ядовитые реплики наставницы, и пару раз (завистливые глаза видят каждый чужой успех, раздувая его стократно!) ей говорили, будто бы, глядя ей вслед, наставница тоже не хмурилась, а еле заметно кривила губы в усмешке. Правда это была или нет, Махпейкер не знала и особо не допытывалась. Ей приятней было считать сплетню правдивой.

– Мышцы разогревайте! Разогревайте мышцы, дурищи этакие, да покарает Аллах вас и ваших родителей! Ну почему мне достались ученицы, неспособные отличить левую сторону света от правой, а ногу от руки?

Гимнастика бывала разной – от обычного подкрепления телесных сил до упражнений для интимных участков тела – таких интимных, что язык не поворачивался обсуждать подобное даже с подругами. Чего стоило одно хождение по двору, в то время как ягодицы удерживали монетку! Но сейчас, хвала Аллаху, калфа требовала лишь обычной растяжки да танцевальных упражнений, каковые Махпейкер даже умудрилась полюбить. Особенно если исполнять их в «зеркальном отражении» с Башар.

Шаг влево – и Башар, словно зеркало, копирует все, даже улыбку на твоих губах. Затем шаг вправо. Пируэт… Наставница-калфа удовлетворенно кивает: это единственный жест одобрения, который она позволяет себе. Ничего, все ничего, главное – танец. Танец увлекает Махпейкер, заставляя забыть о неприятностях. Есть лишь ветер, продувающий насквозь маленький дворик, есть лишь танец – и напарница, тенью следующая за тобой, повторяющая твои позы, даже самые немыслимые, самые сложные, требующие максимальной концентрации.

– Довольно! – хлопнула в ладоши калфа. – Поменялись!

Теперь Башар стала ведущей, а Махпейкер превратилась в ее тень, отражение, копирующее одну на двоих сущность. Иногда ей казалось, что во время таких вот тренировок теряется ее собственное «я», теряется «я» Башар, и из двух человек создается нечто новое, единое в стремлении танцевать, обладающее собственным разумом и собственными чувствами.

Затем это ощущение уходило, оставляя после себя изнеможение в вымотанном суровой тренировкой теле. А еще она ловила на себе… задумчиво-восхищенный взгляд Башар.

Они никогда не обсуждали свои упражнения. Тут или все ясно без слов, или объяснить все равно не удастся. Они просто ждали их снова и снова.

Обе.

* * *

Когда девушки появились из своего укрытия, Ахмед уже десять раз успел проклясть и себя, и свой чересчур длинный язык.

Вот это ляпнул так ляпнул! И ведь мог же сообразить, то есть даже знал достоверно, что Махпейкер и Башар – не те гаремные розы без шипов, которые любят воспевать придворные поэты. И нежными лилиями, вянущими, стоит к ним прикоснуться, им тоже как-то сроду не доводилось быть.

Хорошо еще, Хадидже в это все безобразие не ввязалась! Хотя, может, ее там не было? Может, после той вылазки, во время которой Ахмед их застукал, Хадидже немного набралась разума, а вот Башар и Махпейкер как были сорвиголовами, так и остались?

Или после того, как он назвал ее «жирафой», она до сих пор таит обиду? Но ведь сама виновата: тоже еще взяла манеру – быть выше своего господина и повелителя!

В любом случае двое – не трое. За что и вознесем хвалу Аллаху!

И ведь что особенно обидно: винить некого, кроме себя самого! Девчонки формально исполняли приказ своего господина, ведь они числятся в гареме шахзаде, а следовательно, обязаны повиноваться ему и являться по первому его слову. Так что все верно: он сказал – они явились.

Довольные, как лисы, пробравшиеся в курятник по прямому приглашению хозяина. Башар этого даже не скрывает, вон как сияют глазищи – словно темный янтарь! Близнецы, похоже, дар речи потеряли, уставившись на нее и разом позабыв все правила приличия. А с этой дуры как с гуся вода, даже не покраснела! Махпейкер хотя бы глаза занавесила длинными ресницами – впрочем, это еще хуже, потому что именно такие ресницы и сравнивают со стрелами, разящими врага без промаха.

– Мы не очень разбираемся в воинском искусстве, господин. – Голос у Башар ласковый-ласковый, струится, как ручеек, да только пить из того ручейка Ахмед никому бы не посоветовал: вода в нем наверняка отравлена чем-то похуже цикуты. – Но мы всегда счастливы оказать услугу нашему повелителю.

– Воистину так! – подхватила Махпейкер. И хоть бы улыбнулась, маленькая лисичка! – Что от нас требуется?

Еще не поздно было сказать, что передумал, отослать девчонок обратно в гарем, но Ахмед медлил. Вот как делать глупости – так он вечно на язык быстрый, а как их исправлять – словно печать закрывает уста, заставляя глядеть в смеющиеся глаза своих девчонок и совершенно по-глупому ухмыляться!

Ну и дождался, естественно, – Яхья дружески хлопнул его по плечу и выступил вперед, улыбаясь широко и непринужденно:

– А ведь хорошо мой братец придумал! Смотрите, что надо делать…

Ахмед смотрел, как Яхья наскоро объясняет девушкам основы рукопашного боя (раз уж решили, что сегодня им предстоит ближняя схватка, а не классический матрак, то не передумывать же!), как, отойдя от первого шока, подключаются к этому занятию вначале Картал, а затем и Доган… Смотрел долго, пока не получил новый хлопок по плечу – на этот раз от Мустафы.

– Ну? – Младший брат глядел на редкость ясно и открыто. – Ты ведь доволен, правда? Все, кто тебе нравится, сейчас здесь. Разве это не хорошо?

И словно камень упал с души. Ахмед глядел, как Доган пересмеивается с Башар, уже успев получить от нее чувствительный тычок; как Яхья и Картал совместно показывают нужные движения внимательно глядящей на них Махпейкер, как та кивает, прикусив губу и примериваясь… Глядел – и понимал: да, Мустафа прав.

Это то самое, чего Ахмед желал на самом деле.