Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 10

 

 

Конечно, прыгнуть с этой крыши не составляло особого труда. Дом Тартищева был гораздо ниже особняка, с которого спрыгнул убийца Казначеева. Да и внизу была не утоптанная грязная дорога, а веселая лужайка с клумбой посредине, место, где любил порезвиться Дозор, а пару раз Алексей видел на ней Лизу. Девушка сидела прямо на траве под белым кружевным зонтиком и зевала над каким-то журналом...

– Зачем вы привели меня сюда? – прошептал Мозалевский. Стоило им ступить на кровлю, как он занервничал. И этот вопрос прозвучал у него излишне тревожно, с явными истеричными нотками в голосе.

– Николай Тимофеевич, – подчеркнуто вежливо произнес Алексей, – сейчас решается ваша судьба. Вы должны спрыгнуть с этой крыши, а мы после сравним ваши следы со следами убийцы...

– Зачем я буду прыгать? – вскрикнул Мозалевский. Вцепившись мертвой хваткой в рукав Алексея, он глянул на темнеющие внизу кусты и в ужасе отшатнулся. – Нет, нет, что вы! Я непременно разобьюсь!

– Николай Тимофеевич, это гораздо безопаснее, чем болтаться в петле, уверяю вас, – Алексей слегка подтолкнул его, – решайтесь!

– Не-е-ет! – Мозалевский вырвался из его рук и, развернувшись, устремился к стражнику, стоящему у входа на чердак. Но запнулся, упал сначала на колени, потом на живот и заскользил по железной кровле вниз.

Алексей увидел его в безумном ужасе вытаращенные глаза, пену на губах, попытался схватить его за шиворот, но Мозалевский, дико взвизгнув, сорвался с крыши и полетел на землю. Раздался громкий треск, грохот, сдавленный крик, и все смолкло.

И Алексей, недолго думая, прыгнул следом. В отличие от незадачливого летуна, он приземлился достаточно мягко – в самом центре цветочной клумбы. Но когда поднялся на ноги, с досадой подумал, что завтра ему не сносить головы. Лиза растерзает его на части и ведь наверняка подумает, паршивка, что цветы он уничтожил с единственной целью, чтобы насолить ей за то, что она изводит его при каждом удобном случае своим бесподобным ехидством и ядовитыми замечаниями. Девчонка невзлюбила его с первых минут пребывания в доме и постоянно ищет повод, чтобы придраться к нему, и вот этот повод появился...

Он отряхнул колени от прилипшей земли и попытался замаскировать следы преступления: расправил поникшие цветы, забросил в ближние кусты сломанные и растоптанные стебли и листья, но все его старания оказались напрасны. Клумба основательно поредела и приобрела жалкий, измочаленный вид.

Нет, тут ничего не исправишь! Алексей еще раз окинул взглядом безобразие, сотворенное им в угоду истине, и направился к веранде, куда городовые уже подвели охающего и стенающего Мозалевского. Придерживая одной рукой оторванный рукав сюртука, другой он пытался унять кровь, обильно текущую из разбитой губы. Завидев Алексея, он неожиданно злобно прокричал:

– Что вы себе позволяете? Со мной в охранке так не обращались! Суки легавые!

– Дурак ты, Мозалевский, – сказал устало Алексей, – мы тебе, считай, жизнь спасли, а ты лаешься!

– Ничего себе! – взъярился тот и оттолкнул от себя городового, протягивающего ему свой носовой платок. – Отойди, скотина! – И вновь обратил свой гнев на Алексея: – Сначала патокой накормили, рассиропили, гады, раскололи, как орех, а потом с крыши вниз головой!

– Ты что ж, никогда с высоты не прыгал? – удивился Алексей. – Ни с дерева, ни с крыши?

Мозалевский внезапно успокоился, выхватил у городового платок и приложил его к лицу. Потом глухо произнес:

– Я в детстве со строительных лесов упал. Крепко спиной приложился, еле выжил. После этого выше чем с пяти аршин на землю смотреть не могу. Тошнит, голова кружится, и сердце словно из груди выскакивает...

Алексей присел рядом с ним на скамью.

– Ладно, Мозалевский, я почти поверил, что вы с Казначеевым не убивали князя. Возможно, был еще кто-то... Но все-таки откуда взялась кровь на твоей одежде и деньгах?

Мозалевский отнял платок от лица и брезгливо отбросил его в сторону. Посмотрел исподлобья на Алексея.

– Давай, так и быть, записывай. – Помолчал мгновение и уже более решительно принялся рассказывать: – Честно сказать, мне не слишком понравилось, как Гурий распорядился добычей. Ему достались бумажник и золото, а мне мыльница, перстень и ордена. А их еще сбыть надо, чтобы финаги добыть. А Гурий напрямик в кабак направился. Я как только сообразил, что он несколько надул меня, вслед за ним в переулок бросился. А там темнее, чем на улице, я и не разглядел поначалу, что кто-то на земле валяется. Чуть не наступил на него. Думал, пьяный какой, а когда наклонился, смотрю, батюшки! Так это ж Гурий! И не дышит совсем! Я по сторонам огляделся, вроде никого, по карманам у него на всякий случай прошелся, смотрю, ничего не забрали... Видно, в это время я в крови и измазался, когда бумажник да золото доставал... – Мозалевский шмыгнул носом и приложил ладонь ко вновь закровившей губе. – И только я выпрямился, как кто-то меня сзади хвать за горло и к груди своей прижал, да так, что у меня все кости затрещали. – Он перевел дыхание и бросил быстрый взгляд на Алексея, словно проверил, верит или нет.

– Продолжай, – приказал Алексей, – я слушаю.

– Значит, прижал он меня к себе и неразборчиво так, словно у него рот кашей забит, говорит: «Молчи, дескать, а то задавлю!» И принялся по карманам шарить. А сам мне горло локтем все сдавливает и сдавливает, и не сильно вроде, а дышать не могу. – Мозалевский опять перевел дыхание и облизал разбитую губу. – «Куда браслет подевали, голодранцы?» – спрашивает. А я в ответ: «Какой браслет? Первый раз слышу о таком!» А он еще сильнее меня сжимает, я уже и захрипел. А он шепчет мне в ухо, а от самого то ли конюшней несет, то ли еще чем, но противно, спасу нет: «Серебряный, с изумрудами! Какой еще!» Я тут и взмолился: «Отпусти, мил человек, Христом богом прошу, в глаза мы не видели никакого браслета. Ни простого, ни серебряного!» Тут этот горилла меня немного освободил, помолчал, видно, соображал, что к чему. Потом оттолкнул и говорит: «Не оборачивайся и стой на месте, пока до пятидесяти не сосчитаешь. И про то, что со мной встретился, не болтай! Узнаю, из-под земли достану и голову оторву!» И исчез, как привидение. Без шума и шороха. Ну, я посчитал до пятидесяти, потом ноги в руки и деру из переулка!..

– Ты знаешь, что такое горилла? – удивился Алексей.

– Знаю, обезьяна африканская. К нам в Томск зоосад приезжал. Огромная, страсть! И силищи немереной. Ее на цепь сажали, чтобы не сбежала.

– Ты только потому сравнил напавшего на тебя человека с гориллой, что он тоже показался тебе очень сильным? – спросил Алексей.

Мозалевский пожал плечами.

– Не знаю даже, может, из-за этого. Сорвалось с языка, непонятно почему...

– А все-таки вспомни, вероятно, было что-то такое, что заставило тебя сравнить этого человека с гориллой?

– Нет, – Мозалевский покачал головой, – не помню. С языка сорвалось... Не помню...

«Итак, что мы имеем в итоге? – Тартищев, заложив руки за спину, медленно прошелся по комнате. – Достаточно ясно представленная Мозалевским картина ограбления Дильмаца. Это – раз! Второе, удалось выяснить, что Мозалевский не косолапит при ходьбе и следы у него значительно меньше и уже следов, оставленных в Нижне-Согринском переулке. Третье – он до жути боится высоты. И это вроде однозначно подтверждает, что Мозалевский не мог быть убийцей Казначеева, но мало что дает для расследования убийства Дильмаца. Ведь мерзавцы и впрямь могли укокошить старика еще до появления таинственного, дурно пахнущего незнакомца». Тартищев сцепил пальцы на затылке и несколько раз потянулся, разминая затекшие мышцы. Потом посмотрел на часы. Первый час ночи...

Алексея он отправил спать, но сам все не мог успокоиться, хотя и выпил чаю с какими-то травками. Никита настоял их на меду и уверял, что сон от них, как у младенца – ровный и безмятежный. Но, видно, так уж устроен он, что не берут его никакие травки, если дело застыло на мертвой точке.

Тартищев вышел на балкон. Посмотрел вниз на кусты, из которых час назад подняли Мозалевского, и усмехнулся. Ничего, рожу поцарапал, негодяй, но по крайней мере избежал более сурового наказания. На некоторое время, конечно...

Опустившись в глубокое плетеное кресло, Тартищев вытянул ноги и закрыл глаза. Нервное напряжение не отпускало его с того момента, когда Алексей зачитал ему рассказ Мозалевского о человеке-горилле. Нет, не ошиблись они, когда предполагали, что это человек недюжинной силы. И то, как он обхватил сзади Мозалевского и сдавил ему шею, тоже подтверждает их с Алексеем догадки, что роста незнакомец немаленького. Вполне возможно, даже выше Мозалевского.

И это обстоятельство не могло не беспокоить Федора Михайловича. Человек, повисший на кладбищенской ограде, тоже, судя по всему, был не слабого десятка и роста весьма заметного, но, если не считать легкого запаха дегтя, исходившего от его сапог, никаких посторонних ароматов он не источал.

Тартищев хорошо это запомнил. И вдобавок ко всей этой неразберихе с великанами и силачами бродяги, напавшие на него рядом с кладбищем, наотрез отказались признать в Мозалевском громилу, нанявшего их в «Магнолии» проучить начальника сыскной полиции. «Нет, ваше степенство, – заявили они в голос, – тот и ростом выше, и в плечах шире...» Да и перчатка, обнаруженная под Казначеевым, оказалась великоватой для Мозалевского, хотя, опять же, это не доказательство. Преступник мог потому ее и потерять, что она тоже была ему великовата...

Тартищев потер шрам и недовольно поморщился. По правде сказать, новые показания Мозалевского лишь подтвердили его опасения, что следствие по убийству князя окончательно зашло в тупик. Он подсознательно чувствовал, что Мозалевский не врет, и появление третьего участника в спектакле под названием «Убийство фон Дильмаца» означало лишь новый виток расследования, а вместе с ним еще большую суматоху, новые скандалы и выяснения отношений с губернатором и его чиновниками. Ему захотелось выпить водки, много, просто так, без закуски, чтобы хоть на несколько часов забыть обо всем... Но и это он себе не мог позволить, потому что до сих пор еще не определил, от какой ему печки танцевать, да и где эта самая печка находится, пока не знал.

Он посмотрел в сторону флигеля. В одном из его окон горел свет. Алексей тоже не спал. И тогда Федор Михайлович плюнул на все и покинул балкон. Через пару минут он уже стучал в дверь флигеля и спросил выглянувшего из окна Алексея:

– Не спишь еще?

– Да не получается что-то, – пожал тот плечами, – показания Мозалевского прокручиваю в голове раз за разом, точно мозаику пытаюсь сложить, а деталей не хватает...

– Давай пройдемся пешком до дома Дильмаца, чего терпеть с осмотром до утра, все равно ведь не спится, – предложил Тартищев Алексею, потому что подобные пешие прогулки были не только единственным, не слишком частым удовольствием, которое он мог себе иногда позволить, но и верным способом разложить по полочкам разбежавшиеся мысли.

Они вышли за ворота. Дозор бросился следом, но Тартищев прикрикнул на него, и пес, недовольно чихнув, поплелся в палисадник. В окнах Лизы горел свет, и Алексей опять подумал, что завтра ему предстоит оправдываться и извиняться за испорченную клумбу. Федор Михайлович проследил за его взглядом.

– Опять Елизавета допоздна не спит. То романы французские читает, то в цирке пропадает. Что ее там привлекает? Облезлая мишура, дешевые трюки? Я Никите наказал, чтоб встречал ее каждый раз после представления, да и посмотрел попутно, с кем она там дружбу водит, и только сам этому не рад. Сегодня утром примчалась Лизка ко мне в кабинет и устроила скандал, дескать, из дома убежит и в наездницы подастся, если не прекращу за ней фискалить. Может, ты с ней поговоришь, урезонить попытаешься?

Алексей пожал плечами:

– Ей-богу, Федор Михайлович, я бы и рад, но она меня на дух не выносит!

– Вот несносная девка, – покачал головой Тартищев, – и чем ты ей помешал?..

Они миновали купеческое кладбище, затем горбатый мостик, под которым тихо журчала незаметная в кустах ольховника речка, и поднялись на высокий берег оврага. С него хорошо виден весь Североеланск, окруженный лесистыми сопками с причудливыми скальными останцами на вершинах. Редкие огоньки на земле кажутся совсем тусклыми на фоне звездного неба, раскинувшего огромный свой шатер над притихшей тайгой, над городом, над рекой, молчаливо несущей свои воды за горизонт. Не один день пройдет, прежде чем примет их в свои объятия холодное северное море...

В траве мерно стрекотали цикады, где-то далеко лаяли собаки, большая ночная птица беззвучно пронеслась над их головами и исчезла среди деревьев.

Тартищев полной грудью вдохнул воздух, настоянный на горьковатом запахе тополиной листвы, медовой – донника и пряной – розовато-белой кашки, распустившейся вдоль обочины, и неожиданно сказал:

– Знаешь, Алеша, самое печальное в нашей службе то, что очень быстро привыкаешь видеть мир в сером цвете, во всей его неприглядности и убогости. Я вот смотрю на эти звезды и не замечаю их, и запахи не чувствую, и в тайге не помню, когда в последний раз бывал. На охоту и то удается вырваться по великому счастью, если исправник или губернатор прикажут сопровождать их. Да разве это охота? – Он махнул сердито рукой. – Маета одна, никакой радости! – Подняв указательный палец, он нравоучительно потряс им в воздухе. – Служба наша, Алеша, не терпит мирских соблазнов. А чрезмерная нежность к семье или слабость к женщине отвлекают от служебных дел, сеют смуту в душе и ничего, кроме вреда, не приносят.

Алексей решил промолчать, тем более что тирады эти больше походили на оправдание, чем на совет. И подумал вдруг, что Тартищеву как раз и не хватает той теплоты и участия, самой простой заботы и внимания, в которых нуждается всякий человек, и даже такой, как он, – жесткий и упрямый начальник Североеланского уголовного сыска...

Наконец они вышли на Тагарскую и остановились у парадного подъезда. Навстречу им шагнул городовой. Тартищев протянул ему бумагу – разрешение окружного прокурора на дополнительный осмотр квартиры, в которой произошло убийство. И уже через десять минут они стояли посреди комнаты, в которой ровно ничего не изменилось с последнего их пребывания здесь, разве только слой пыли появился, затянувший все плотным бархатистым покрывалом.

– Что будем искать? – деловито справился Тартищев и огляделся по сторонам. – Думаю, что в сундуке рыться не имеет смысла, все документы и ценности из него изъяты и описаны, книги все пересмотрены, одежда прощупана агентами охранки и жандармами. Тогда нам остается, Алеша, искать что-то и где-то, где никто это что – то, в данном случае браслет, даже и не подумал искать...

Алексей достал копию описи, после долгих споров и пререканий предоставленную им во временное пользование охранным отделением, и пробежал ее глазами.

– В списке вещей нет никаких браслетов. Это ведь скорее женское украшение, хотя на Востоке их, бывает, носят и мужчины.

– Ольховского не браслеты волновали прежде всего, а бумаги, которые хранились у князя. Без всякого сомнения, Дильмац был у него в Б-2, как все иностранцы, что слетаются в Сибирь, как мухи на патоку, – произнес ворчливо Тартищев и протянул руку. – Дай сюда опись, я посмотрю, что к чему, а ты порыскай по квартире, авось что-нибудь и углядишь молодым своим взором.

Алексей медленно обошел по периметру каждую из трех комнат, спальню, умывальную и кабинет, заглянул под подоконники, простукал их на предмет обнаружения тайников, потом тоже самое проделал со столешницами, умывальником, ванной, залез под кровать и исследовал досконально пружинный матрац, спинки, подушки, тщательно прощупал одеяло, заглянул под ковер и на коленях прополз по всему полу, пробуя каждую плашку паркета, не поддастся ли нажиму, не откроет ли секретную нишу, где прячется нечто, что могло бы помочь им раскрыть тайну убийства путешественника и возможного австрийского шпиона Отто Людвига фон Дильмаца.

– Ну надо же, – неожиданно сказал Тартищев и ткнул пальцем в одну из строчек описи, – и здесь тоже посуда белого металла! – Он посмотрел на Алексея и улыбнулся неожиданно открытой, почти мальчишеской улыбкой. – Знаешь, лет тридцать назад пришлось мне впервые в жизни подобную опись делать. Умер богатейший в наших местах купец, оставил кучу добра, а из наследников – один сын, да и тот где-то по заграницам прохлаждается. Я все тщательно осмотрел и аккуратно переписал. Приношу опись ближнему своему начальству, тот читает, глаза у него лезут на лоб, и он принимается меня бранить на чем свет стоит:

«Что это за нововведения? Что это за безобразная опись? Откуда у него могли найтись дорогие меха, золотые и серебряные вещи, восточные редкости, наконец?» Я опешил, понять ничего не могу, спешу оправдаться. «Так он же богач, – говорю. – У него этого добра полные сундуки!» «А это не наше дело, что богач! – взъярился мой начальник и аж позеленел от того, что я осмелился ему перечить. – Они могут быть богатыми, но скрягами, каких свет не видывал. Едят медными ложками, носят железные цепочки и перстни с фальшивыми камнями». «Но на всех металлических вещах стоит проба, – доказываю я свою правоту». А он от моей тупости еще больше беленится. «А вы уверены, что пробы не фальшивые? Наш брат полицейский ни в чем не должен быть уверен. А если ложки, по ошибке вами указанные, как золотые или серебряные, на самом деле окажутся медными? Что станете делать? Что написано пером, то не вырубишь топором. – И приказывает: – Пока бумага не подписана понятыми, немедленно перепишите ее с учетом сделанных мной замечаний». Потом увидел, что я в растерянности, и говорит так задушевно, словно и не вытрясал из меня душу за минуту до этого: «Ладно, я, как старый опытный служака, помогу вам исправить ошибки в описи. Вот смотрите, у вас записано: „Иконы в золотых ризах“. Пишите: „в позолоченных“. Серебряный чайный сервиз? Не пойдет. Записываем „белого металла, похожего на серебро“. „Да что там похожего, настоящее серебро“, – пытаюсь я протестовать, но он одаривает меня ледяным взглядом и уже сквозь зубы продолжает: „Уж не воображаете ли вы себя чиновником пробирной палаты, юноша? Откуда у вас такие познания? Вы говорите 'серебро', а я утверждаю, что это медь, начищенная до блеска. Вон смотрите, желтизна так и прет“. – Он замечает, что я открываю рот, и сердито обрывает меня: – „И не спорьте со мной, я третий десяток лет в полиции служу и повидал подобного 'серебра' столько, что вам и не снилось“. „Ладно, белого металла“, – соглашаюсь я и читаю дальше. – „Шейная цепь для часов червонного золота“. Начальник мой аж подскакивает на месте от негодования. „Что еще за глупость? Почем вы знаете, что червонного, а не пикового, из которого пики для казаков куют?“ „Так проба же!“ – опять лезу я со своими познаниями. „Вздор!“ – машет он на меня руками. – „Я вам таких проб с десяток наставлю и на медь, и на олово. Пишите: 'Шейная цепочка из дешевого металла, позолоченная'“. Я записываю, а он уже обращает внимание на следующую запись. „Камчатский бобер. Что это такое?“ „Мех...“ „Я сам знаю, что мех, а не ананас. Но как вы узнали, что бобер камчатский?“ „Но это ж сразу видно?“ „Ах, видно! Вы что на Камчатке бывали, лично с этим бобром за ручку здоровались?“ „Да нет, я...“ „А на нет, мил сударь, и суда нет. Может, этот бобер родня вон той дворовой собаке, за которой дворник гоняется. Короче, пишите: 'Потертый, линялый мех, по старости неузнаваемый'.“...» Вот так все и переписали... – Тартищев вытер слезящиеся от смеха глаза и уже серьезно произнес: – Так что не верь, Алеша, ни одной бумаге, если собственноручно ее не написал.

– А как же наследники? – Алексей тоже перестал смеяться и с недоумением посмотрел на Федора Михайловича. – Неужели они ничего не заметили?

– А что б они заметили, когда все вещи полностью соответствовали переписанным заново, тот же вид, в том же состоянии... – Тартищев сложил бумаги, затолкал их в карман сюртука и обвел взглядом комнату. – Ну что, пора возвращаться? Видно, ничего нам с тобой здесь не отыскать?

– Федор Михайлович, – Алексей внезапно смутился, – я сегодня нечаянно клумбу Елизаветы Федоровны порушил, как вы смотрите, если я этот цветок прихвачу и высажу его взамен утраченных? – показал он на герань в широком глиняном горшке, сплошь усыпанную мелкими белыми соцветиями, но сильно увядшую без полива. – Он здесь и так пропадет...

– А бери, – махнул рукой Тартищев, – все равно до него никому дела нет.

Алексей подхватил горшок с цветком, но он вдруг выскользнул у него из рук и с громким стуком свалился на пол. А в следующее мгновение оба сыщика с несказанным удивлением уставились на валявшийся среди комьев земли и обломков горшка пакет, из которого выглядывали толстая тетрадь в кожаной обложке и свернутый в гармошку лист тонкой, почти прозрачной бумаги.

Тартищев опустился вслед за Алексеем на колени, поднял пакет, вытащил из него тетрадь, потом развернул бумагу и перекрестился:

– Нет, что ни говори, но господь на нашей стороне, Алешка. О чем-то мы догадаемся, что-то разузнаем, но везение – великое дело, без него сыска просто бы не существовало!