Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 13

 

 

Цветок, который он вынес под полой шинели из квартиры Дильмаца, красовался в самом центре клумбы и, как показалось Алексею, стал даже пышнее, а цветы у него были не белые, а нежно-розовые, как платье у Лизы, в котором он видел ее в последний раз на этой поляне. Он пригляделся. Следы от прыжка были почти незаметны. Правда, некоторые цветочные стебли заботливо подвязаны к колышкам, да и его цветок, похоже, тоже пересаживали... Но в целом клумба выглядела, бесспорно, лучше, чем до его злополучного приземления.

Алексей осмотрелся по сторонам. Траву на поляне выкосили и сложили в маленький аккуратный стожок. Чуть в стороне от клумбы появилась узенькая скамейка и навес над ней. С трех сторон от него были натянуты до земли крепкие шнуры, за которые уже успели ухватиться усиками душистый горошек и конский каштан – через неделю-другую здесь будет уютная тенистая беседка.

Совсем такая, как у них в имении, в которой так любила отдыхать его матушка. По вечерам в беседку выносили самовар, накрывали стол кружевной скатертью, а нянька выставляла вазочки с вишневым и малиновым вареньем и его любимые булочки с маком и корицей...

Он подошел к флигелю и увидел, что дверь приоткрыта, а на пороге лежит Дозор и строго на него посматривает. Алексей перешагнул через пса и толкнул дверь. И сразу же увидел Лизу. Она стояла к нему спиной и что-то внимательно разглядывала.

– Позвольте узнать, Елизавета Федоровна, что вы делаете в моей комнате? – вежливо справился Алексей, сгорая от желания отодрать негодную девчонку за уши. Вот уже две недели она буквально изводила его то бесконечными придирками, то язвительными насмешками, а то просто проходила мимо и смотрела на него с таким непревзойденным высокомерием, слегка прищурясь и едва заметно улыбаясь, ну точно великосветская барыня на приеме у губернатора. Правда, один раз он уже уличил эту «барыню» в том, что она корчила за его спиной гримасы и передразнивала походку, а когда он внезапно обернулся, неожиданно смутилась, показала язык и убежала.

Теперь у него появился случай отыграться, и Алексей чрезвычайно этому обрадовался.

– Потрудитесь объяснить, каким образом вы проникли в мою комнату – путем подбора ключей или украли второй ключ у дворника? – спросил он тем самым строгим голосом, который отрабатывал на жуликах, задержанных на Разгуляе или Хлудовке. Но, кажется, переборщил. Лиза испуганно оглянулась, побледнела и быстро спрятала за спину лист бумаги, который перед этим разглядывала.

– Вы забыли запереть сегодня дверь... – прошептала она и покраснела. – Мы гуляли по саду, Дозор погнался за сусликом и забежал сюда...

– Вы не находите странным, – Алексей прошел в глубь комнаты, взял стул и сел на него таким образом, чтобы загородить ей выход, – что суслики из сада вдруг решили по какой-то причине переселиться в мою комнату? Вчера я нашел одного, правда слегка придушенного, у себя под одеялом, третьего дня один свалился на меня со шкафа, а второй сидел в корзинке для бумаг... Что это значит, как вы думаете?

– А ничего я не думаю, – девушка успела прийти в себя и с вызовом посмотрела на него, – просто сусликсуслика издалека находит...

– Я так понимаю, что вы прямо горите желанием вывести меня из себя? – весьма учтиво справился Алексей. – Но как говорит ваш папенька – к слову, «суслик» с гораздо большим опытом, чем у меня: «Ничто в этом мире не приносит большего беспокойства, чем новые сапоги». – (Тартищев, правда, добавлял «и дочь на выданье», но Алексей решил ограничиться первой частью фразы.) – С сапогами у меня в данное время все в порядке, поэтому, Лиза, зря стараетесь! Довести меня до приступа падучей не получится, и из флигеля я тоже не съеду, как бы вы ни старались меня выжить. – Он протянул руку и требовательно произнес: – А ну-ка, что вы там прячете за спиной?

Лиза фыркнула и ткнула ему в руки лист плотной бумаги. Алексей взял его и сердито посмотрел на девчонку, которая сует свой нос, куда не следует. Это был акварельный портрет, и не самый лучший из тех, которые он когда-либо пытался написать. Год назад он попробовал воспроизвести по памяти лицо той, из-за которой чуть не полетела в тартарары вся его жизнь. Портрет получился так себе, и хотя глаза вышли как живые, но не было в них той решимости и фанатичной целеустремленности, которые он разглядел на фотографии, слишком уж нежно и спокойно смотрели они на мир. И только сейчас, взглянув после долгого перерыва на рисунок, Алексей понял, что именно это и не позволяло портрету стать похожим на оригинал.

– Разве вас не учили в детстве, что нельзя заходить в чужой дом без спроса и тем более лазить по чужим вещам? – вкрадчиво спросил Алексей и, поднявшись на ноги, подошел к Лизе. Она казалась такой маленькой и беззащитной рядом с ним, что на какой-то миг он даже пожалел, что затеял весь это спектакль. Но затем вспомнил, как она изводила его подковырками и насмешками, и решил быть беспощадным. Девчонку следовало поставить на место!

– Нашли о чем беспокоиться! – Девушка сжала кулачки и бесстрашно посмотрела на него снизу вверх. – Рыжая ведьма какая-то! И старая к тому же!

– С чего вы взяли, что рыжая? – опешил Алексей и посмотрел на портрет. – По-моему, вовсе даже темненькая.

– Ну это у вас она темненькая, а в цирке кассирша есть, так вот она рыжая и на вашу барышню слегка смахивает. Я сначала подумала, что вы с нее срисовали, потом смотрю, нет. У этой хоть глаза похожи на живые, а у той – как стеклянные!

– Позвольте узнать, что привлекает девушку вашего воспитания в цирк? Цыганщина, свободные нравы? Неужели вы не понимаете, что бросаете своим поведением тень на Федора Михайловича? – произнес неожиданно назидательным тоном Алексей и сильно этим сам себе не понравился. Но он уже вызвался играть эту роль и должен был с честью довести ее до конца, чтобы не упасть в грязь лицом перед этой зловредной барышней.

– Господи! – Лиза всплеснула руками. – Вы что ж, решили читать мне нравоучения? У папеньки руки не доходят, так он вас попросил на меня воздействовать? – Она рассмеялась. – Не выйдет, сударь дорогой! Я сама буду решать, как мне поступать. Если папеньке нет до меня дела...

– С чего вы взяли, что ему нет до вас дела? – удивился Алексей. – До кого ж у него тогда есть дело, если не до вас?

– До кого и чего угодно! – выкрикнула девушка, и Алексею показалось, что она вот-вот заплачет. Нет, сдержалась, лишь шмыгнула пару раз носом. – Ему до вас есть дело, и до жуликов разных, и до Никиты, даже до Дозора. Он его утром по голове гладит... А мне только «Лизка да Лизка...», словно я дворовая девка какая.

– Да полно вам, Лиза, – улыбнулся Алексей, – служба у него такая. Порой три дня пройдет, а ему кажется – три часа.

– А я что говорю. Давеча, когда мне семнадцать лет исполнилось, спрашивает у маменькиной кухарки, а она ведь глухая, вот я весь разговор и услышала. «Авдотья, – кричит, – сколько нашей Лизе уже стукнуло? Поди, шестнадцать?» Видите, как он ко мне относится? Не знает даже, сколько мне лет!

– Лиза, – Алексей неожиданно обнял ее за плечи и привлек к себе, – успокойтесь, Федор Михайлович любит вас и беспокоится, как любой отец. Но, может, и вам стоит относиться к нему внимательнее, не дерзить ему, быть ласковее... Вот вы вечером налетаете на него с упреками, шумите безмерно, а у него в этот день и так куча неприятностей: убийца Дильмаца до сих пор не пойман, губернатор сердится, исправник выговор весьма нелицеприятный сделал... Вы это поймите и будьте более снисходительны к своему батюшке. Он ведь единственный родной вам человек, берегите его, жалейте... Конечно, Никита ему и чай подаст, и халат, а Дозор руку лизнет, но душу ему с кем-то отвести надо? Не все же время себя в кулаке держать, надо немножко и расслабиться. А кто ему, кроме вас, поможет? Ведь он действительно вас любит, только служба его отучила чувства свои на всеобщее обозрение выставлять...

Лиза всхлипнула и обняла его за шею руками.

– Неправда ваша, Алексей Дмитриевич, он потому меня и не замечает, что я барышня. Если б Петя был жив... – Она с силой оттолкнула его и, закрыв лицо ладонями, выскочила из флигеля. Алексей с недоумением проводил ее взглядом. Потом вгляделся в портрет, который продолжал сжимать в руке. На него смотрела его давняя мечта и, возможно, любовь... Женщина с удивительными глазами... Вздохнув, он порвал портрет на части и выбросил в корзину для бумаг.

В приоткрытую дверь он заметил, что Лиза вместе с Дозором скрылись в доме, и подумал, что девушка на самом деле очень одинока и все ее выходки от недостатка внимания и заботы и от самой обыкновенной ревности, которую она к нему испытывает, потому что, стоит признать, с ним Федор Михайлович проводит гораздо больше времени, чем с собственной дочерью. «Если б Петя был жив!..» – вспомнил он вдруг последние слова Лизы. Неужели у Федора Михайловича был сын? Так почему ж тогда он ни разу, ни единым словом не обмолвился о нем, так же как и о покойной жене? Или с этим связаны какие-то особенно неприятные события, о которых ему не хочется вспоминать? Хотя что может быть неприятнее и тяжелее потери любимого человека, даже если он жив, но ты не имеешь никаких известий о его судьбе?..

Алексей упал лицом в подушку и полежал так некоторое время, стараясь вызвать в памяти образ той, чей портрет только что уничтожил собственными руками. Но почему-то вдруг он самым странным манером слился в единое целое с образом рыжеволосой «богини» Дильмаца.

Тряхнув головой, он попытался избавиться от видения развратной бабенки, ублажающей старого князя, и выругался про себя. Его словно заклинило на слове «рыжая», которое произнесла Лиза, упомянув неизвестную ему кассиршу из цирка. Необходимо срочно избавиться от этого наваждения, иначе в каждой рыжеволосой женщине ему будет видеться пассия Дильмаца. Он перевернулся на спину и приготовился воспользоваться бесспорными прелестями домашнего ареста: подремать с часок, а потом разобрать книги, которые на днях пришли из Петербурга, но заняться ими и рассмотреть как следует все не хватало времени.

В последние дни ему приходилось спать по три-четыре часа в сутки. Сейчас представилась возможность нагнать упущенное, но сон не шел. Алексей поворочался с боку на бок, повоевал с назойливой мухой, залетевшей в окно, и решил переключиться на книги, но заняться этим воистину полезным занятием ему помешал Никита, возникший на пороге с большой плетеной корзиной, прикрытой полотняной салфеткой.

– Что, Алексей Дмитрич, небось оголодали? – справился он от порога и, не дожидаясь ответа, прошел к столу и опустил корзину на стул. – Авдотья тут меня послала подкормить вас маленько. А то, говорит, загнется наш молодой барин во цвете лет!

– И с чего ж я, по-твоему, загнусь? – спросил Алексей, без сожаления оставив книги и подсаживаясь к столу.

– А с чего такие, как вы, загибаются? – Никита доставал из корзины обед, приготовленный Авдотьей, которая, несмотря на глухоту, самым подозрительным образом всегда была в курсе всех событий, происходящих в доме. И Алексей тут же получил подтверждение своим подозрениям. – Авдотья сказывала, что Федор Михалыч дюже на вас рассердился. «Сгною, – кричал, – под домашним арестом!» – объяснил Никита неожиданную заботу старой кухарки.

– Н-да-а! – только и мог вымолвить Алексей и почесал затылок. – Выходит, Федор Михайлович решил, чтобы я здесь отощал как следует, а вы вздумали наперекор его приказу пойти? А если он и вас под арест отправит?

– Да нет, – вполне серьезно ответил Никита, – нас не отправит. Авдотья – глухая, с нее какой спрос? А я герой Крымской кампании, Севастополь защищал! Федор Михалыч меня за это уважает и в денщики потому взял, что сам из тех краев. Бывает, позовет меня к себе, по чарочке выпьем, и давай он вспоминать те места благословенные. Как в детстве бычков, это рыба такая, головастая, – пояснил Никита, – ловил на Черном море, как чуть ли не до самой Туретчины на баркасе ходил да с разбойниками дрался, которые на них не раз нападали... Сейчас он, конечно, уже не тот, а раньше на спор серебряный целковый в трубочку закручивал. Теперь смеется. «Баловство!» – говорит...

Никита выложил на стол хлеб, выставил кринку с топленым молоком, достал заботливо укутанный Авдотьей в полотенце горшочек с гречневой кашей и напоследок половину жареной курицы и пучок зеленого лука. Но Алексей лишь окинул стол взглядом. Гораздо больше его интересовало другое.

– А ты давно у Федора Михайловича в денщиках?

Никита расправил огромные, в густую проседь, усы, нахмурил лохматые брови, как-то по-особому с краев загнутые вверх.

– Да почитай уже пятнадцатый год али шашнадцатый. Надо у Авдотьи спросить, она все помнит...

– Скажи, а почему Федор Михайлович один? Отчего его жена умерла? Болела, что ли?

– А, кабы болела! – махнул рукой Никита. – В том-то и дело, что не болела. Красавица была Анна Лукьяновна, каких еще поискать! Лизавете до матушкиной стати еще расти и расти! Чуешь? – склонился Никита к его уху. – Федор Михалыч смолоду еще тот орел был! – Никита окончательно перешел на шепот. – Говорят, будто он свою Аннушку у какого-то богача отбил и сюда привез, чтоб, значитца, не поймали. И уж любил он ее, голубушку, спасу прямо нет. Пылинки сдувал. И она тоже все: «Феденька, Феденька...» Не уберег только он ее. Поехали на Троицу на лодке кататься, а вода большая была, не заметили, как на топляк налетели. Федор Михалыч Лизу успел подхватить, ей тогда пять лет было, а Анна Лукьяновна и Петя сразу же под воду ушли... Мы тут же принялись за ними нырять, потом парни мастеровые – они неподалеку гуляли, пытались их достать... Но без пользы все... Унесла вода обоих, через две недели только и нашли, вместе выплыли аж за двадцать верст от города... Думал я тогда, что господь Федора Михалыча тоже приберет, не ел он почти ничего, почернел, весь высох... Очень уж сынка он своего любил... Сейчас бы ему уже за двадцать было. – Никита вздохнул. – До сих пор по ним скучает. Давеча говорит: «Смотри, Никита, а Лиза и впрямь на Аннушку походит...» – и слезы на глазах...

Никита шмыгнул носом, вытер ладонью повлажневшие глаза и проворчал:

– Ешьте ужо скорее, а то за забором Иван вас дожидается, небось измаялся, сердешный. Дело у него до вас. И говорит, что спешное.

– Да, мы сговаривались с ним встретиться, а теперь не знаю, что и делать. Я ведь под арестом, – посмотрел на него озадаченно Алексей.

Никита весело подмигнул ему.

– Да какой же арестант не желает из острогу сбежать?

– И верно, – подмигнул ему Алексей, – кто ж не мечтает! – И принялся за еду.

А уже через полчаса даже Никита покачал в удивлении головой, когда предстал перед ним молодой приказчик в надвинутом на глаза картузе, ситцевой рубахе навыпуск, подпоясанной тонким кожаным ремешком с серебряным подбором, и плисовых штанах с напуском на сапоги. Послюнив палец, он закрутил тонкие усы, так что они стали торчком, как у того приказчика из ювелирного магазина, и прошелся этаким кандибобером по комнате.

– Ну что, похож?

– Похож! – улыбнулся Никита и с сожалением окинул взглядом стол. – Почти ничего и не скушали...

– Да ладно тебе, – хлопнул его по плечу Алексей, – скушаю, когда вернусь. – Он строго посмотрел на денщика. – Смотри не выдай меня.

– Да я-то что! – махнул рукой тот. – Сами не попадитесь! От Федора Михалыча, как ни хоронись, все равно не укроешься. Так что скажите Ивану, зря он это дело затевает. Не дай бог под горячую руку попадетесь, не сносить вам тогда головы за ослушание.

– Это ты точно подметил, что не сносить нам головы, – согласился Алексей, – но где наша не пропадала?

Алексей вылез через окно, выходящее на зады усадьбы, перепрыгнул через забор и свистнул. Из кустов черемухи, заполонившей небольшой овраг, выглянул Вавилов, одетый почти так же, как Алексей, только рубаха у него была потемнее и кончики усов уныло свисали вниз.

Вавилов придирчиво оглядел Алексея с головы до ног и скомандовал:

– Давай пошли, пока тебя не прищучили.

И они нырнули в кусты.

Никита тем временем, кряхтя и что-то бормоча себе под нос, принялся убирать со стола, потом подошел к корзине для бумаг, вытряхнул ее содержимое на большой носовой платок, внимательно просмотрел каждую бумажку, каждый обрывок, а потом связал все в узел, затолкал за пазуху и вышел из флигеля.