Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 14

 

 

– Допустим, ты ведешь наблюдение за домом... Какой себе вид придать, чтобы не возбуждать подозрения у дворника или, к примеру, у швейцара? Мороженщика, продавца кваса или пряников? Нет, не пойдет! Этих самых продавцов в здешнем околотке каждая собака знает. А появится кто новый, сразу заметят. И в первую очередь продавцы. Того гляди, еще и по шее накостыляют, чтобы покупателей не сманивал. Такое на базаре пройти может или на главных улицах, где народу полно... – Вавилов быстро огляделся по сторонам и пояснил: – Самое главное, следи, чтобы взгляд подолгу не задерживался ни на чем. И когда присматриваешь за кем, тоже старайся не смотреть ему в глаза. Если человек настороже, сразу поймет, что дело здесь не чисто. Это на барышень можно заглядываться, сколько душа пожелает. Им подобное внимание очень даже нравится. – Иван внимательно посмотрел на него. – Только, Алексей, запомни, если хочешь продвинуться по службе, забудь про мирское. Барышни, приятели, крепкие напитки, развлечения – первейшие препятствия в служебной карьере... – Вавилов сплюнул на землю и вытер рот рукавом рубахи. – Замечай, как ведут себя люди разных сословий, чтоб при нужде изображать их по возможности достоверно. Учись не привлекать к себе внимания одеждой, голосом, манерами. Забудь, что грамотный, если одет в лапти и сермягу, не останавливайся взглядом на афишах и объявлениях... Понял?

– Понял, – кивнул Алексей, – ты мне так подробно все объясняешь, словно в гимназии.

– Ничего, – усмехнулся Вавилов, – еще благодарить будешь за эту гимназию. Я вот собственным затылком, а чаще всего мордой эту науку постигал, и ничего, мозоль набил на лбу, но научился кое-чему. Эй ты, – заорал он вдруг на мужика с целой кипой рубах на плече, – куда под ноги прешь!

Мужик растерянно посмотрел на них и уступил дорогу.

– Сейчас мы изображаем двух пьяненьких, наглых приказчиков. Но не переборщи. Если сильно начнем шуметь или кого-то из приличных прохожих ненароком обидим, городовой непременно привяжется. Тогда одно из двух: или в участок с ним идти – или карточку показывать. Ясно, что наблюдение будет сорвано. Так что играй, да знай меру. – Иван с интересом посмотрел на Алексея. – Ну что, придумал, кого будешь изображать, чтобы вести длительное наблюдение из укрытия?

– Пожалуй, лучше всего извозчика. Они часто пассажиров дожидаются у подъездов.

– Хорошо, а как швейцару или дворнику объяснишь, кого ждешь? Или пассажиры будут умолять довезти? Как ты им откажешь?

– Ну, скажу, к примеру, что жду врача, который осматривает пациента...

– Вполне прилично рассуждаешь, – Вавилов искоса посмотрел на него, – сдается мне иногда, что не впервой ты подобные вещи слышишь, что-то слишком быстро ответы на все находишь.

Алексей рассмеялся:

– Следопыт, Зверобой... Слышал про подобных «сыщиков»? Так что я по книжкам учился... Разгадывать не всегда получалось, но кое-что пригодилось. Прерий, правда, у нас не замечается, индейцев и в помине нет, пришлось вот на жуликах да бандитах практиковаться...

– Про прерии ты зря, – вздохнул Вавилов, – у нас тут почище прерий и африканских джунглей будет. Тайга – это тебе не фунт изюму. В прошлом году шайку разбойников брали на Демьяновских ключах. Две недели по тайге за ними на лошадях гонялись. Так не поверишь, в накомарниках были, а морду и руки мошка все равно в кровь изъела.

– Я вот думаю, нищим можно еще притвориться... – Алексей вопросительно посмотрел на Вавилова.

– Смотря где и в каком месте. На кладбище, у церкви – не пройдет! Там все друг друга знают, новенького или заподозрят, или взашей выгонят. По улицам слоняться запрещено, живо в участок заберут. Остается базар или пристань, там среди грузчиков поработать можно...

– Иван, – Алексей посмотрел на него, – а ты вот больше в пьяницу чиновника любишь переодеваться или в приказчика, почему?

– А так удобнее по кабакам да трактирам работать. Давай присядем! – кивнул он на скамейку в небольшом сквере.

Они присели. Иван, прищурившись, окинул взглядом сквер и тут же обратил внимание на молоденькую служанку с огромным персидским котом на руках.

– Смотри-ка, брат, что за ножки! За такие ножки дал бы куль картошки! – произнес он нараспев и переключился на служанку: – Барышня, а барышня, скажите бога ради, почему ж вы такая красивая, а ноги имеете разные?

Девушка остановилась и с недоумением посмотрела на него.

Вавилов не унимался:

– Ноги, говорю, почему разные? Одна левая, а другая правая?

Девушка покраснела и отвернулась. Расхохотавшись, Иван продолжал пытать растерявшуюся служанку:

– Это что ж за зверюга у вас на руках, красавица? То ли мопс лохматый, то ли обезьяна какая?

– Сами вы зверюга, – обиделась та, – это Маркиз, нашей барыни любимый кот. Почитай две тыщи стоит.

Вавилов хмыкнул и поманил девушку к себе пальцем.

– Давно из деревни?

– Не-а, – простодушно отозвалась та. – Месяца еще не прошло...

– Смотри, ежели кому еще раз откроешь, как кота зовут и сколько он стоит, да добавишь, что он любимый кот твоей барыни, места через два дня лишишься, поняла, голубушка?

– Поняла-а, – протянула озадаченно служанка и тут же спохватилась: – И с чего бы я его лишилась?

– А с того, милая, что не с кем тебе гулять будет. Сопрут твоего кошака, как пить дать сопрут!

Служанка, слегка приоткрыв рот, некоторое время смотрела на Вавилова, потом с опаской произнесла:

– А вы откуда про все знаете?

– Да откуда ж мне не знать? – Вавилов усмехнулся и поднялся на ноги. Склонился к служанке и прошептал едва слышно: – Как же мне не знать, милая, если я и есть главный кошачий вор! – Он подмигнул совсем растерявшейся девушке и быстрым шагом направился из сквера к фонтану, у которого толпились извозчики, поившие своих лошадей. Алексей последовал за ним. Но не выдержал, оглянулся и увидел только спину удиравшей без оглядки служанки с толстым котом под мышкой.

На стоянке извозчиков они купили по кульку семечек и направились проходными дворами на Баджейскую улицу, где располагалась основная часть трактиров и два ресторана – «Райская поляна» и «Бела-Вю». В них подавали европейские блюда, в отличие от трактиров, где по-прежнему потчевали по-русски – сытно и обильно.

– Вот ты, Алексей, скажи, что самое важное в нашей работе, помимо маскировки? – спросил Вавилов и сам же ответил: – А это, брат, «география». Город ты обязан изучить как свои пять пальцев. Все проходные дворы, как «Отче наш», должен знать! Все пожарные лестницы, черные ходы, люки сточные, выгребные ямы, даже сортиры уличные. У меня, да и не только у меня, полно случаев было, когда воры или разбойники от нас через очко в клозете ускользали, или через люки в мостовой, один даже в выгребную яму с головой нырнул, чтобы от погони уйти. Вытащить-то мы его вытащили, но вони потом на все сыскное было, упаси господь! – Он поморщился. – Но даже это не самое сложное. Сложнее всего с людьми работать, тем более с теми, кого человеком назвать язык не поворачивается. Сам посуди, у меня, как старшего агента, в подчинении обычно десять-двенадцать младших агентов работает, для встречи с ними две-три явочные квартиры в разных концах города использую, а у каждого младшего агента имеется еще по десять-пятнадцать доверенных лиц, это уж из числа тех, кого он сам вербует и о которых только он знает, и никто другой. К тому же на твоем участке на тебя и извозчики должны пахать, и швейцары, и дворники, и акушерки, и провизоры в аптеке... Но учти, ни в коем случае не ввязывайся ни в какие склоки, ни в какую мелочевку. Старайся уклоняться от тех происшествий, в которых ты так или иначе мог бы фигурировать как гласное лицо: понятым или свидетелем...

Они вышли на базарную площадь, и Иван сразу подобрался и приказал Алексею:

– Отстань от меня на несколько шагов, но так, чтобы все видеть и слышать, а потом подробно доложишь, что успел заметить!

Бросая в рот семечки и сплевывая шелуху особым способом, чтобы она не налипала на губе, Вавилов шел по базару степенно и важно, словно не замечая, что толпа перед ним расступается, а кое-кто спешит и скрыться от греха подальше.

Вот подбежал к нему плюгавый малый и что-то быстро проговорил. Вавилов замедлил шаг и пробормотал догнавшему его Алексею:

– Плотва опять объявился. Обратник с каторги. Говорят, проигрался, сейчас по злому работает. Вместе с марухой своей Варькой. – Он всмотрелся в высокую женщину в пестром платке и едва слышно присвистнул. – Да вон же они. Рядом со старьевщиком крутятся... Ухват... Так-с!.. Корявый... Цапля... Варька мосластая и сам Плотва... Шуруют, вон гляди...

Алексей издали наблюдал, как женщина быстро посмотрела в их сторону, что-то сказала своему партнеру – мужику в поддевке и с козлиной бородкой, и они стали, быстро работая локтями, выбираться из толпы. Остальные ширмачи, видно, подчинившись условному знаку, мгновенно исчезли среди массы торговцев и продавцов.

Вавилов прибавил шагу, ввинтился в толпу и моментально нагнал парочку.

Алексей увидел, как забегали глаза у Плотвы.

– Ей-богу, ничего не успел взять... Вчера до кишок раздели... Проигрался в пух и прах на мельнице у Ахмета-татарина...

– Что ж ты к нему подался? Беспалый вон шесть взял у Утюга на катране.

– Да и сам не знаю! Волосы теперя на себе рву... Окромя меня, еще Стрелка взяли на четыре куска...

– Стрелка? – поразился Вавилов. – Я ж его самолично по этапу отправил еще в октябре.

Глаза у Плотвы забегали, и он едва слышно пробормотал:

– Эка вы... Отправили... Да он, почитай, четыре месяца на Хлудовке околачивался... Захар Игнатьич его от чирьев лечил... Кормил... А в четверг пофартило... Слыхал я, что купца какого-то на пару с Сохатым пришили, кажись, в Сорокино... Как одну копейку четыре больших отдал... Ахмет метал... Горох метал... Назар Кривой резал...

– Так, значит, Стрелка до копья раздели, где ж он теперь отсиживается?

– Нигде! Ахмет ему сотенную дал, да плакат ему еще раньше выправили. Отослали поутру почтовыми в Томск, а там дальше в Нижний... На ярманку... А Ахмет сегодня новую мельницу открывает, на Воздвиженской... Богатую!

– Ладно, валяй, – махнул Вавилов рукой, – но смотри, из города не уберешься – пеняй на себя!

– Иван Лександрыч, – затянул плаксиво Плотва, – позволь отыграться. Сегодня чуток пофартило... А завтра и духа мово тут не будет...

– Сроку тебе до утра, Плотва, – сказал сердито Вавилов, – соврешь, другой дороги тебе не будет, кроме как на рудники.

– Премного благодарны! Спасибочки вам! – чуть не взвился от радости Плотва и мгновенно растворился в толпе.

А Вавилов уже подходил к толстому татарину с узкими, почти затерявшимися в складках жирного лица глазами.

– Что, Ахметка, с добычей тебя! Когда на новоселье позовешь?

Ахмет побагровел, замахал толстыми, с короткими пальцами руками, не зная, что сказать.

А Вавилов добивает его окончательно:

– Стрелка, значит, на четыре больших обглодали и в Томск спровадили?.. Ну, когда ж новоселье?

Татарин молча открывает и закрывает рот, а Вавилов, почти по-дружески хлопнув его по плечу, отправился дальше, чтобы удивить местное жулье своими познаниями, но и от них выудить все, что ему нужно...

Через час они сидели в трактире «Ромашка», на чистой его половине, выбрав места около окна, чтобы наблюдать за происходящим на улице.

– По одежке, смотри, выбирай, где закусить и что заказать, – опять стал учить его Вавилов. – Вот мы с тобой сейчас семгу и расстегаи с налимьей печенкой взять не в состоянии, так же как и мозги в горшочке, это для купчишек скорее подойдет, а вот окрошка в самый раз – лучшая еда для приказчика, особенно если хорошо погулялось накануне...

От выпитого пива Иван зарозовел, вытащил из портсигара папиросу и закурил.

– Сейчас мы ради твоей учебы, Алексей, по улицам шастаем, а вот когда перед тобой цель поставят, про все забудь: и про обед, и про ужин... – Он глубоко затянулся и щелчком отправил пепел в стоящую рядом пепельницу. – У нас всегда работы невпроворот. Будь «сусла» в отделении в пять раз больше, и то всем работа найдется. Да к тому же при Тартищеве спросу больше стало. Он и сам вихрем летает, но и с нас три шкуры дерет, если что-то не так... А десять лет назад, когда я только-только начинал, на весь город и губернию в придачу нас восемь сотрудников было вместе с Федором Михайловичем... И ничего, справлялись... Помню, был у нас старый сыщик Зимогоров, всю жизнь один прожил, хором не выстроил, ходил в шинели, на которую дохнуть страшно было, такая она ветхая, а когда пять лет назад помер, у него одних лишь часов золотых и серебряных целое ведро нашли...

– Взятки, что ли, брал?

Вавилов вздохнул:

– А в то время все брали. Сейчас с этим пожестче, но все равно не обойтись. – Он бросил окурок в пепельницу, достал новую папиросу, но не раскурил, а положил за ухо и внимательно посмотрел на Алексея. – Вот сейчас сидишь, наверное, и думаешь, уж я-то в жизнь никогда не возьму. И не бери, если получится. Самое паскудное – чувствовать, что эта мразь тебя покупает. И от этого ненавидишь их еще больше. Я ведь помощником околоточного начинал. Так наш надзиратель, я не говорю уж о приставе, взятки брал вовсю, открыто, без особых церемоний. Без приношения в околотке бесполезно было появляться. Все знали, что даром им никто и ничего не сделает. Мордвинов, околоточный, меня учил: «Копи денежки на черный день. Служба у нас шаткая, положение скверное, доверия никакого. Уволят – и пропал, коли не будет сбережений. После полицейской службы никакой другой не найдешь. Поэтому и следует заранее запасаться тем, чем люди живы бывают». – Иван допил пиво и ухмыльнулся. – Особенно он любил с ворами работать, которых с поличным поймали. Целые спектакли устраивал. Приведут к нему вора, и начинает он при потерпевшем на него орать:

«Ах ты, негодяй! Воровать вздумал?! Я тебя в остроге сгною! Я тебя за Байкал законопачу! Каторгой замучу! Я из тебя чучело воробьев пугать сделаю! Эй, сторожа, – приказывает он мне и дворнику, который воришку схватил, – обыщите его немедля!» Мы тут же на него набрасываемся, шарим в карманах и, конечно же, ничего не находим. То есть кое-что находим, но успеваем перегрузить в свои карманы все, что может послужить уликой. Потерпевший теряет дар речи от удивления, воришка радуется. А Мордвинов выдерживает паузу и обводит потерпевшего тяжелым взглядом: «Вы продолжаете поддерживать свое обвинение?» Потерпевший, чиновник средних лет, начинает заикаться: «Конечно, но странно... Куда он успел спрятать? Я видел собственными глазами...» Мордвинов ударяет кулаком по столу и с искренним негодованием в голосе кричит на него: «Как вы смеете обзывать поносным именем того, кто перед правосудием вовсе не виновен?» Чиновник тушуется: «Но ведь я, собственно...» «Да что вы меня уверяете? – перебивает его околоточный. – Я вам должен заметить, что в моем околотке воровства и в помине нет. Однако я обязан снять с вас показания и обнаружить на всякий случай вашу личность. Потрудитесь пройти ко мне в кабинет». А в кабинете разговор уже ведется на других тонах. Теперь околоточный орет на чиновника уже без всякого стеснения: «Как ты смеешь клеветать на невинного человека? Он тебе этого вовек не простит!» – «Но я могу под присягой...» Чиновник продолжает держаться, лишь бледнеет сильнее. «Кто в нее поверит! – выходит из себя Мордвинов. – Скандалист!.. Бунтовщик!.. Дорога тебе на свинцовые рудники!.. Ты бесчестишь непорочных и беспокоишь правительство!» – «Правительство? Чем это?» – поражается потерпевший. «Как это чем? – ревет надзиратель. – А я что ж, не власть? Я что тебе, обычный человек? Власть от дела отрываешь, значит, и правительству мешаешь!» Чиновник, сраженный железной логикой околоточного, понимает, что ему и вправду не миновать каторги. А Мордвинов продолжает подливать масла в огонь. «Он так твоего облыжного заявления не оставит! Он тебя по судам затаскает!» – «Но что же мне делать, господин пристав? – повышает чиновник Мордвинова в должности и льстиво ему улыбается. – Посоветуйте, как избежать осложнений?» – «Одно остается, – мгновенно успокаивается надзиратель и тяжело вздыхает. – Откупиться надо...» После этого начинается торговля, сколько потребуется отступного. Наконец, после скидок и надбавок, потерпевший и Мордвинов приходят к согласию. Чиновник достает три рубля, а околоточный вновь вздыхает и говорит: «Деньги оставь у меня. Я их передам и уговорю не поднимать дела...»

– А с вором что же? Неужели отпускал? – удивился Алексей.

– А с вором тоже разговор особый. «Опять, скотина, попался! – орет надзиратель и со всего размаха кулаком ему в рожу – бац! – На этой неделе, почитай, в десятый раз! Проваливай отсюда, пока в клоповник не отправил!» Воришка поднимается с пола, размазывает по лицу кровь из разбитого носа и канючит: «Вашскобродие, прикажите вашим сторожам хоть один кошелек мне отдать... А то совсем без гроша...» Мордвинов в удивлении разводит руками. «Да разве я виноват, что ты попадаешься? С какой это стати я буду тебе вещественные доказательства возвращать? За это я и перед законом могу отве...» – Иван замолчал на полуслове и уставился в окно. – Смотри, Алексей, Елизавета Федоровна на коляске, и Никита с ней. Куда это они? Не в цирк ли опять собрались?

Алексей выглянул в окно и увидел сидящую в коляске Лизу, Никиту, покупающего цветы у цветочника, и еще один экипаж – рыдван, из которого высовывалось знакомое лицо незадачливого клиента грека Басмадиодиса. Носатый проводил взглядом Никиту, взгромоздившегося на козлы рядом с кучером, и, хлопнув по плечу своего кучера, кивнул на тронувшуюся с места коляску. Рыдван покатил следом...

Не сговариваясь, Алексей и Вавилов натянули картузы на головы и выскочили из трактира.