Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 15

 

 

Небольшая площадь перед цирком сплошь была забита пролетками, шарабанами, дрожками, каретами, рыдванами, которые все прибывали и прибывали, а их пассажиры, торопясь занять места, почти бросались под копыта и колеса экипажей... Ругань извозчиков, женские визги, лошадиное ржание... Огромного роста городовой, чья будка стояла как раз при въезде на площадь, беспрестанно дул в свисток и размахивал, как немой, руками, очевидно, не надеясь на собственный голос, а возможно, и вовсе его потерял. И, судя по багровому лицу и вытаращенным глазам, окончательно осатанел от бестолковости и разгильдяйства праздной толпы, стекающейся со всех сторон к цирку.

Алексей, стоя на подножке экипажа, старался разглядеть, куда завернула коляска Лизы. Рыдван продолжал неотрывно следовать за ней, но проехал несколько вперед и только тогда остановился. Носатый зыркнул по сторонам и нырнул в толпу. Лиза и Никита с огромным букетом в руках прошли чуть левее и завернули за угол циркового здания.

– Через служебный пошли, – проследил за ними взглядом Вавилов и приказал: – Следуй за своим приятелем, а я – за Лизой, – и исчез, только его и видели.

Алексей спрыгнул с подножки и нырнул в толпу. Котелок Носатого виднелся у нижнего входа в цирк. Но Алексей протолкался сначала к кассе и купил билет на галерку.

Зазвонили в колокольчик, и толпа повалила занимать места. Публика поприличнее, та, которая одета получше и пахнет приятнее, потекла через нижний вход, увлекая за собой типа в котелке. Алексею пришлось карабкаться по лестнице вслед за теми, кто о своей одежде и запахах не слишком заботился.

На галерке он пробрался к барьеру. Зрители стояли вплотную друг к другу, но умудрялись зубоскалить, щелкать семечки, грызть пряники, облизывать леденцы на палочке и при этом громко смеяться и перекликаться со знакомыми.

Внизу тоже было негде яблоку упасть. Разодетые зрители заполнили все скамьи сверху донизу. Дамы обмахивались веерами, мужчины серьезно взирали на бархатный занавес, прикрывающий выход на арену, дети ерзали от нетерпения...

Алексей нашел глазами Лизу. Она сидела в первом ряду с букетом на коленях. Носатого он обнаружил не сразу. Сначала он заметил картуз Вавилова и только затем знакомый котелок неподалеку от запасного выхода.

Но вот под звуки оркестра распахнулась бархатная портьера, по обеим сторонам арены выстроились служители в красно-желтой униформе, а мимо них прогарцевала гнедая лошадь с белой гривой и белым хвостом.

Алексей почувствовал, что у него, как в детстве, похолодело в груди от предчувствия чего-то необыкновенного. На лошади было широкое седло, а на седле расшитый яркими цветами ковер. Вслед за лошадью выбежала белокурая красивая женщина в голубом с блестками платье. С разбегу наездница вскочила в седло и двумя руками послала воздушный поцелуй публике. Алексей вспомнил: когда-то в детстве у него была музыкальная шкатулка с точно такой же красавицей на белой лошади, кружившейся под незатейливую мелодию.

Наездница танцевала, становилась на голову, прыгала сквозь оклеенный разноцветной бумагой обруч, а посреди арены словно заведенный крутился и щелкал длинным кнутом высокий красивый мужчина в гусарском, откинутом за плечи щеголеватом ментике, кивере с султаном и малиновых чакчирах, расшитых на бедрах серебряным галуном и заправленных в высокие блестящие сапоги со шпорами.

Наездница закончила выступление и, соскочив с лошади, вновь послала воздушный поцелуй. Зрители внизу оглушительно захлопали, на галерке постучали еще вдобавок ногами и пару раз свистнули. Наезднице вручили огромный букет, она присела в реверансе. И вдруг Алексей увидел Лизу. Она поднялась со своего места, что-то коротко выкрикнула и бросила букет прямо в руки мужчине, выступавшему вместе с наездницей. Тот прижал его к груди, расплылся в улыбке и поклонился. В зале опять захлопали, а артист выпрямился, поднял руку с букетом, а другой послал воздушный поцелуй в сторону Лизы и скрылся вслед за наездницей за кулисами.

Алексей стукнул кулаком по барьеру от негодования. Теперь ему стали понятны и эти частые визиты в цирк, и желание стать наездницей. И не зря беспокоился Федор Михайлович. Девчонка, по всему видать, влюбилась в этого залетного ловчилу, который наверняка гол как сокол и, кроме красных штанов, ничего за душой не имеет.

Он посмотрел вниз. Картуз Вавилова и котелок Носатого находились на прежних местах, Лиза от души смеялась над потешными медвежатами-музыкантами, поэтому можно было немного расслабиться и посмотреть представление. На смену медвежатам на арену вышел жонглер с разноцветными шарами, кеглями и обручами, затем появился огненно-рыжий черт, от полета которого под куполом цирка захватывало дух, после него служители вынесли на арену две подставки и натянули стальной канат, на котором принялась танцевать хорошенькая черноволосая девочка в розовом трико с огромным веером в каждой руке. Под звуки вальса она скользила по проволоке, приседала, кружилась и была похожа на большую розовую бабочку с двумя пушистыми крылышками.

За ней на арену, казалось, выкатился человечек в рыжем парике, с носом картофелиной и размалеванным лицом. Придерживая руками то и дело сползающие штаны в крупную зеленую клетку и с желтыми отворотами, он весело прокричал в зал: «Добрый вечер! Как поживаете?», на что внизу ответили аплодисментами, а на галерке свистом, топаньем и жизнерадостными выкриками: «Ничего! Живем помаленьку!»

Человечек кувыркался, наступал на собственные штаны и падал, путался под ногами служителей, застилавших арену толстым ковром, и, когда они готовились дать ему пинка или подзатыльник, убегал вприпрыжку в дальний край арены или, высоко задрав ноги, валился в обморок. Публика веселилась вовсю, Лиза хохотала, прикрыв лицо веером. Вавилов и Носатый по-прежнему оставались на своих местах и не покинули их даже во время короткого антракта, после которого началось второе отделение. И Алексей подумал, что на этот раз их подозрения оказались беспочвенными. Носатый явился на представление без какого-либо злого умысла, и то, что его рыдван оказался рядом с коляской Лизы, – чистейшее совпадение.

Второе отделение обещало быть самым интересным. Стоило грянуть музыке, как публика насторожилась и кое-кто даже приподнялся со своего места. На арену вышел человек в модном сером костюме с бабочкой, подправил пальцем тщательно уложенные усы и, поклонившись, поднял вверх правую руку. Музыканты послушно смолкли.

– Тарлини! Луиджи Тарлини! – зашепталась публика.

Мужчина обвел взглядом возбужденный зал и вновь взметнул руку вверх. Публика притихла, а Тарлини зычным голосом провозгласил:

– Семнадцатый день летних состязаний по французской борьбе на оспаривание звания чемпиона сибирских губерний и почетной ленты через плечо! – Он выждал паузу и выкрикнул: – Парад! Алле! Маэстро, марш!

Грянула музыка, и на арену один за другим стали выходить полуголые великаны с голубыми, розовыми и красными лентами через плечо. Борцы шли по кругу, пружинисто ступая по толстому ковру, и каждый становился на заранее отведенное место.

Тарлини снова поднял руку – музыка оборвалась.

– Р-р-рекомендую прибывших бор-р-рцов! – раскатисто возвестил он, и публика оглушительно захлопала в ответ.

Он начал выкрикивать имена, а борцы делали два шага вперед, раскланивались и опять становились на место. Одним публика хлопала еле-еле, другим кричала «браво» и бросала цветы.

Алексей замер, вглядываясь в каждого в надежде увидеть знакомое лицо, но напрасно. Ни с кем из них встречаться ему не доводилось. Он вздохнул, посмотрел вниз и обмер: ни Вавилова, ни Носатого в партере не наблюдалось.

Он ожесточенно заработал локтями, пробиваясь сквозь спрессованную в единое целое толпу. Вслед ему летела ругань, кто-то попробовал залепить ему затрещину, но Алексей вовремя уклонился. Наконец он пробился к выходу на лестницу и быстро сбежал по ней в маленькое фойе. А вдогонку ему неслось: «Победитель международных соревнований в Лондоне и в Париже, – голос Тарлини взлетел чуть ли не до купола цирка, – че-е-емпион Олимпийских игр и ми-и-ира! Эдва-а-ард... Лойс!»

Цирк, казалось, треснул от шквала аплодисментов, а Алексей с сожалением подумал, что вряд ли у него получится еще раз вырваться в цирк, чтобы посмотреть состязания.

Он огляделся по сторонам. Окно кассы было закрыто, и около него дремал пожилой билетер с программками в руках.

– Мимо вас не проходил человек с тросточкой в руках и в котелке? – справился Алексей и даже приподнял картуз в приступе вежливости. Билетер молча покачал головой и вновь закрыл глаза, всем своим видом выражая недовольство, словно его и впрямь оторвали от важного дела.

Алексей выскочил на улицу и опросил трех извозчиков, чьи экипажи стояли прямо напротив выхода из цирка. Извозчики клялись, что никого, похожего на типа в котелке, не видели. Алексей обежал вокруг здания цирка и нашел служебный вход. К счастью, ни с кем объясняться не пришлось ввиду полного отсутствия сторожей, и он беспрепятственно прошел по темному длинному коридору мимо почти пустых деревянных стойл. Только в некоторых из них фыркали лошади, в одной из них стояла клетка, в которой возились медвежата, а чуть дальше посмотрел на Алексея печальными глазами двугорбый верблюд с презрительно отвисшей губой. Резко пахло животными, мокрыми опилками и еще каким-то особым, непередаваемым запахом, то ли клея, то ли старой пудры и духов, который характерен только для цирка. Его он вспомнил сразу, и сердце его забилось столь же быстро, как и в начале представления.

Со стороны арены глухо доносились свистки и голос Тарлини, выкрикивающего приемы: «Тур-де-тет! Бра-руле! Двойной нельсон!..» А публика кричала, свистела, хлопала в ладоши и топала ногами при особенно удачном броске или искусно проведенном приеме.

Алексей миновал несколько дверей, заклеенных яркими цирковыми афишами. Судя по всему, это были уборные, где гримировались и переодевались артисты, и, завернув направо, тут же наткнулся на Вавилова. Иван лежал лицом вниз рядом с пожарным ящиком с песком и красным пожарным ведром, которым, видимо, его только что огрели по голове. Алексей перевернул его лицом вверх. Вавилов застонал и выругался сквозь зубы. Алексей метнулся к стоявшей неподалеку пожарной бочке, зачерпнул картузом воды и вылил ее на Вавилова. Тот замотал головой, фыркнул, как вынырнувший на поверхность тюлень, и открыл глаза. И, словно не лежал только что без сознания, приказал:

– Оттащи меня куда-нибудь в сторонку. Ищи Носатого, он успел ускользнуть от меня, но слежки, кажется, не заметил...

– А я думал, что это он тебя оглоушил! – Алексей обхватил Ивана за плечи и помог ему сесть.

Вавилов схватился за затылок и страдальчески сморщился:

– Фу-ты, елки точеные, зеленая тайга! И как меня угораздило? – Он быстро полез за пазуху и побледнел. – Ну, все! Теперь уж точно Тартищев вколотит мне душу в пятки! Карточку забрали. – Он похлопал по карманам и еще в большей растерянности произнес: – Бумажник на месте, а карточку забрали!

– Погоди! Может, ты ее выронил? – Алексей принялся шарить вокруг. В одно мгновение окончательно пришедший в себя Вавилов бросился помогать ему, они просеяли сквозь пальцы опилки, заглянули в ящик с песком, облазили все вокруг на коленях, но безрезультатно.

– Ладно, – сдался наконец Вавилов, – чего искать, и так все понятно! – И посмотрел на Алексея. – Давай попробуй найди Носатого. Я уверен, он где-то здесь. Надо узнать, зачем он все-таки в цирк приезжал? А я постараюсь выйти наружу и подожду тебя в сквере, рядом с церковью. Только ты ко мне сразу не подходи, возьмешь извозчика и вели ему тихо ехать до угла. Я на ходу заскочу, когда за угол повернете...

Схватившись рукой за затылок, Вавилов, слегка покачиваясь, двинулся по направлению к выходу из цирка. Алексей пустился следом, продолжая внимательно осматриваться по сторонам. И внезапно за стойлом, в котором находились медвежата, разглядел узкую деревянную лестницу, которая вела вверх и пропадала в темноте. Основание лестницы было завалено ящиками, обломками каких-то рам с обрывками материи и бумаги, очевидно старыми декорациями, и поэтому в первый раз он ее не заметил. Все говорило о том, что лестницей давно не пользовались, но тем не менее он ухватился за перила и перепрыгнул через весь этот хлам, на который странным образом не обращали внимания цирковые сторожа и пожарные.

Слабый свет, струившийся сквозь щели в цирковом куполе, не позволил ему сломать ноги, и через пару минут он оказался на узкой, в две доски, площадке перед тремя дверями в такие же клетушки, как внизу. Алексей огляделся по сторонам, прислушался, не поднимается ли кто следом за ним по лестнице, и осторожно приблизился к той, из-за которой доносились приглушенные голоса – мужской и женский. Похоже, за дверью о чем-то спорили. Голоса звучали возбужденно, мужчина и женщина перебивали друг друга, и женщина, судя по интонации, кажется, была чем-то крайне недовольна.

Алексей вновь огляделся по сторонам, отыскивая пути для возможного отступления. Бежать, по сути дела, было некуда, кроме как по лестнице вниз. И если его застанут за подслушиванием чужих разговоров, неприятностей не оберешься. Хорошо, если отделаешься парой фонарей... Но самое обидное, если вдруг окажется, что он присутствует при самой банальной семейной ссоре.

Слегка надавив на дверь ладонью, он приблизил ухо к образовавшейся щели, но, видно, не рассчитал усилия, и дверь, скрипнув, стала медленно отворяться.

Он в ужасе метнулся влево, в приоткрытую дверь соседней комнатушки. К счастью, она оказалась чуланом, заставленным метлами, швабрами, заваленным каким-то тряпьем и прочим хламом.

За стеной послышался звук закрываемой двери, затем шаги, и мужской голос произнес:

– Никого! Видно, сквозняк распахнул!

– А ты уверен, что не привел за собой хвост? – справился женский голос.

– Ну что ты, Наденька, – самодовольно ответил мужчина, – ты разве меня не знаешь?

– Твоя успокоенность меня как раз и тревожит, – раздраженно произнесла женщина, – вспомни того мальчишку, который увел у тебя из-под носа пакет. Тебе удалось узнать о нем что-нибудь?

– Пока ничего! – сконфузился Носатый, без всякого сомнения, это был он. – В магазине грека он появился впервые. Думаю, это самый обыкновенный воришка, который надеялся найти в пакете что-нибудь стоящее.

– Но я все-таки не понимаю, зачем нужно было оставлять в тайнике пакет, если ты видел, что за тобой следят, тем более, как ты утверждаешь, воришка. Ведь он только и ждал, чтобы ты удалился, – с негодованием в голосе произнесла женщина.

– А что мне оставалось делать? – в свою очередь вспылил Носатый. – А если б он оказался из полиции? Куда мне с пакетом было деваться? Пришлось оставить...

– Ладно, – произнесла угрюмо женщина, – что там с греком?

– Он может изготовить новые бланки, но за скорость настаивает на двойной оплате, к тому же говорит, что к нему уже наведывались из полиции, поэтому требует еще тридцать процентов за опасность.

– Это ж почти пятнадцать тысяч! – охнула женщина. – Где ж их набрать?

– Грек обещает изготовить бланки за три дня, но ему нужен аванс – восемь тысяч.

– Но у меня нет и пяти, – почти простонала женщина, – и к тому же я должна завтра переправить их на Тару...

– Я думаю, нужно посоветоваться с Мамонтом. Другого выхода нет, – сказал Носатый.

– Я попробую, – вздохнула женщина, – но представляешь, что будет, когда он узнает про бланки...

– Можно подумать, ты не знаешь, как найти к нему подход. – Судя по интонации, Носатый усмехнулся.

– Прекрати изображать из меня шлюху, – почти прошипела женщина, – если я на что-то и иду, то ради нашего общего дела, ради спасения товарищей, которые заживо гниют на Таре. Ты не был там и не знаешь, что это такое! У тебя не выпадали от цинги зубы, твое тело не превращалось в сплошной гнойник, и ты не харкал кровью, когда... – У женщины перехватило дыхание, и она закашлялась.

По-кошачьи осторожно Алексей приблизился к стене и прижался лицом к щели между неплотно пригнанными досками. Однако ничего, кроме дверного косяка, не увидел. Остальной обзор закрывала бумага: то ли обои, то ли такая же афиша, как и на дверях. Правда, слышимость была лучше, но ему не терпелось разглядеть женщину. Если судить по голосу, она была молода и, возможно, хороша собой. По крайней мере, голос позволял на это надеяться. Он был мелодичным и нежным – конечно, в те минуты, когда его хозяйка владела собой. А поводов для этого у нее, кажется, было маловато.

Конечно, для настоящего агента сыскной полиции, коим Алексей Поляков вознамерился стать в ближайшем будущем, было крайне непозволительно выказывать интерес к кому-либо, исходя из личных соображений. Но он утешил себя тем, что на этот раз личные и служебные интересы весьма удачно переплелись, и по этой причине решил рискнуть. Достал из кармана складной нож, несомненным достоинством которого было наличие шила и буравчика. С их помощью он в недавние совсем времена весьма лихо откупоривал бутылки с мадерой – любимым питьем студенческой братии.

Сейчас же он использовал только шило, чтобы незаметным способом проделать в бумаге отверстие, через которое смог бы лицезреть не только неприятную ему физиономию Носатого, но и лицо женщины, чей голос поразил его не только мелодичностью. В отдельные моменты в нем явственно проскальзывали стальные нотки.

Шило легко прошло сквозь бумагу. Он слегка повертел им, расширяя отверстие, и прильнул к дыре, затаив дыхание. Алексей боялся, что потревоженная бумага может отозваться на любое его движение или дыхание шорохом или вообще отвалиться. В его практике уже наблюдалось подобное явление... Но об этом лучше было не вспоминать... До сей поры у него нет-нет да и побаливало ухо, за которое его в десятилетнем возрасте крайне немилосердно оттрепал старший брат Владимир. И все за то, что Алексею вздумалось проследить за его рандеву с очаровательной певичкой из венгерского хора в не менее искусно проделанное отверстие в портрете ретивого царского опричника Аксентия Полякова. В самый неподходящий момент старший братец успел заметить, как сморгнул и вновь пристально уставился на влюбленную парочку разбойного вида бородатый предок, но с чрезмерно веселыми глазами младшего отпрыска рода Поляковых...

Отверстие было слишком маленьким, но оно позволило разглядеть Носатого, который с самым вальяжным видом раскинулся в кресле напротив своей собеседницы. Но сама женщина, к величайшему огорчению Алексея, сидела к нему спиной. Он видел только ее правое плечо и голову. И у нее были рыжие волосы...