Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 17

 

 

– Ну что ж, – Тартищев потер лоб, – кажется, кое-что проясняется. Тара, если не знаешь, – посмотрел он на Алексея, – крупнейшая ссыльнокаторжная тюрьма для особо опасных преступников. Находится она на Нерчинских рудниках и в такой глуши, что еще не было случая, чтобы кто-нибудь сбежал оттуда. – Он задумчиво посмотрел в окно и проговорил: – Мамонт... В это трудно поверить... Но все-таки не следует сбрасывать со счетов...

– Позвольте, Федор Михайлович, – подал голос Вавилов, и Алексей заметил, что его глаза вспыхнули неподдельным азартом. – Уж не тот ли это Мамонт, которого три года назад схватили в Нижнем Новгороде? Он сидел у нас в этапной тюрьме месяца два. Кажется, его как раз на Тару и направили?

– Пока ничего не могу сказать, – Тартищев поднялся из-за стола, – насколько мне известно, смертную казнь ему заменили ссылкой на свинцовые рудники, на верную, но медленную смерть. А оттуда побег вообще невозможен. Причем есть секретный циркуляр, по которому при малейшей попытке к бегству Мамонтов подлежит немедленному уничтожению. Он знает об этом...

– А почему его тогда не повесили? – спросил Алексей.

– Мамонтов – фигура необычная, – вздохнул Тартищев. – Сам он из дворян, геройский морской офицер, защищал Севастополь, получил ранение. Теперь это его основная примета: рубец от носа до уха и слегка по этой причине скособоченный нос. Силищи небывалой, говорят, на спор поднимал корабельную пушку и на плечах проносил ее с кормы до носа. Но и скандалист неимоверный. За это его и с корабля списали, и из офицеров разжаловали. Кажется, избил старшего офицера, если не самого капитана. Напивался он страшно и по пьяни как раз свое первое убийство и совершил. Застрелил из пистолета трех пехотных офицеров. Показалось ему, видите ли, что они не так на него посмотрели. От казни его спасло геройское прошлое. Присудили ему десять лет каторги и вечную Сибирь, но с этапа, где-то под Уралом, ему удалось бежать. И вдобавок ко всему он увел с собой еще с десяток каторжных. Тут же сколотили они шайку и давай бесчинствовать на дорогах. Жестоко работали, с кровью, ни одного свидетеля, даже детей, в живых не оставляли... Но от петли его опять отмазали... – Тартищев тяжело вздохнул. – Неужто и вправду Мамонт на свободу вырвался? Крайне дерзкий мерзавец и опасный...

– Насколько я понимаю, Федор Михайлович, – опять встрял Вавилов, – никаких известий о его побеге в полицию не поступало?

– В том-то и дело, что никаких, – развел руками Тартищев, – этот случай редкостный, и, думаю, нас бы немедля известили о побеге. Смею пока надеяться, что кличка Мамонт – рядовое совпадение, не больше. Но тем не менее следует проверить, что это за Мамонт такой. Если его габариты соответствуют кличке, то напрашиваются некоторые выводы... Не кажется ли вам, господа хорошие, что в последнее время мы с весьма большим количеством силачей встречаемся? Не пора ли этот список основательно проредить?

– «Прополкой» пусть Алешка занимается, – пробормотал Вавилов и вновь потрогал заплывший глаз. – Я вплотную берусь за цирк. Посмотрю, что это за птичка такая – кассирша и нет ли в ее окружении людей, которым могла бы понадобиться моя карточка. Подозреваю, что она водит тесную компанию не только с этим венгерским князем и с Носатым, но и кое с кем еще. Сильным, волосатым и очень ловким... Ты говоришь, – он посмотрел на Алексея, – она отзывалась о нем с опаской?

– Не то чтобы с опаской, а с явной неохотой, словно ей страшно не хотелось обращаться к нему за помощью. Кажется, он у них вроде главаря...

– Посмотрю, – пробормотал сквозь зубы Вавилов и натянул картуз на голову. – Кстати, кто этот Носатый? С него я и начну, с первого...

– Носатый – это Изя Фейгин. Бывший ссыльнопоселенец, а теперь мелкий чиновник из отделения Русско-Американской компании, – ответил Тартищев. – Мелкий, но очень нужный. Наши агенты выяснили, что в его обязанности входит составление торговых обозов, наем ямщиков, охраны... Сами понимаете, насколько он полезен для тех, кто замышляет побег с Тары. А судя по тому, что они в ближайшее время собираются переправить туда крупную сумму денег, побег намечен на ближайшее время. Летом гораздо проще уйти от погони.

– Но им нужны большие деньги, чтобы заплатить за новые паспорта, – вмешался Алексей. – И нужно еще достать эти деньги... Думаю, по этой причине побег несколько задержится.

– Правильно думаешь. – Тартищев одобрительно крякнул, но тут же перешел на прежний суровый тон: – Я не сомневаюсь, что этот лис Басмадиодис наверняка всучит им те же самые бланки, которые ему вернул Алексей, и прилично при этом нагреет господ заговорщиков.

– Приличнее не бывает, – кивнул согласно головой Вавилов и потер ладони, – но пусть они сейчас помечутся, поищут денежки, а мы тем временем выявим их связи, помощников, сообщников, сочувствующих и просто ротозеев, которых они смогут обвести вокруг пальца, а через некоторое время подкинем информацию, что грек пытается обуть их на обе ноги... – Он хищно сверкнул подбитым глазом и открыл в улыбке крупные зубы. – Тогда и нам свой кусок пирога отломится. В ярости господа заговорщики не только сами себя сдадут, но и всех своих подельников, причем в одночасье.

– Мысль у тебя хорошая, – согласился Тартищев, – работай над ней. А к Изе я приставлю трех агентов. Будут пасти его круглосуточно. Даже в клозете ему от них не спрятаться.

– А как же тогда Ольховский? – осторожно справился Алексей. – Вы говорили, что это дело охранки?

– Конечно, говорил, – согласился Тартищев, – и даже кое-какую работенку ему подкинул. Кстати, касаемо подпольной типографии. Но Мамонт – уголовничек, к тому же каких еще поискать. Так что наш это хлеб, Алеша, конкретно наш. – Он посмотрел на Вавилова и приказал: – Ладно, валяй! Иди и займись делом. Сроку тебе три дня. Не найдешь карточку – вовсе выгоню из полиции.

Вавилов пробормотал что-то себе под нос и почти выбежал из кабинета.

Тартищев, заложив руки за спину, прошелся взад-вперед по комнате, то и дело бросая на Алексея быстрые взгляды исподлобья. Потом смилостивился:

– Давай присаживайся, разговор к тебе есть серьезный.

Алексей опустился на диван, а Тартищев остановился напротив и, по-бычьи склонив крупную голову, оглядел его с головы до ног:

– Хорош, нечего сказать! Что ж ты так оплошал? – И поднял упреждающе руку. Дескать, хватит объяснений. Уже наслушался. Затем отошел к столу и, опустив на него широкую ладонь, окинул Алексея уже испытующим взглядом. – Хочу сообщить тебе интересную новость. И постарайся выслушать ее спокойно. Оказывается, Изя Фейгин проходил по одному делу с той самой девицей, Александрой Завадской, которой ты позволил благополучно скрыться. Но не долго птичка порхала, через несколько месяцев ее схватили в Киеве. От петли ее спасла беременность, но тем не менее Завадскую отправили в Тару. По дороге она родила мертвого ребенка...

– В Тару... Ребенка? – Алексей ощутил неприятную, почти болезненную сухость в горле, словно его основательно продраили песком.

– Да, в Тару, – произнес холодно Тартищев и отвел взгляд. – Но это не все. Три месяца назад Завадская скончалась от скоротечной чахотки, и ее похоронили на тюремном кладбище...

– Зачем... зачем вы это мне говорите? – с трудом произнес Алексей и закашлялся.

– Потому и говорю, – Тартищев сердито хлопнул ладонью по столешнице, – что ты до сих пор не выбросил ее из головы. Ты, дурья башка, соображаешь, чем это тебе грозит? Придумал себе сказку, забил голову романтическими бреднями, а не понимаешь, что эта дрянь – самая обыкновенная уголовница, для которой равно было, что убить, что плюнуть.

Он наклонился, вытащил из письменного стола лист бумаги и перебросил его Алексею на колени. И тот с ужасом обнаружил, что это аккуратно склеенный портрет, который он собственноручно, казалось, уничтожил утром.

– Откуда он взялся? – Алексей с недоумением посмотрел на Тартищева. – Я же порвал его и выбросил в мусор?

– А это для тебя наука, Алешка! – неожиданно усмехнулся Тартищев. – Если все-таки хочешь стать сыскарем, не оставляй за собой следов в виде личных бумаг или документов. Необходимо что-нибудь уничтожить, лучше всего сожги. А то до мусора много охотников в нашем окружении. Учти, им совсем не сложно проникнуть в дом и покопаться в твоих вещах и бумагах. А уж мусорная корзина для них лакомство почище варенья с цукатами.

– Так это Никита? – Алексей был потрясен. – Неужто он фискалит за мной?

– Никита не фискалит, – опять усмехнулся Тартищев, – просто вовремя докладывает. И сегодня успел мне доложить, как отважно Елизавета бросилась в драку, чтобы спасти тебя от цирковых головорезов.

– Елизавета? – окончательно растерялся Алексей. – В драку?

– Ну ты еще не все ее таланты знаешь! – Тартищев сел и с довольным видом откинулся на спинку кресла. – Она с детства себя в обиду не давала. Помню, ей года четыре было, когда петух на нее напал. Налетел, зараза, крыльями машет, шпорами бьет, а она глаза закрыла, ревет, а хворостину не выпускает, лупит его по чем попадя... И отбилась... И сегодня смотрю, на тебе синяков гораздо больше бы проявилось, если бы не Лизка. Никита говорит, схватила багор и давай всех по спинам охаживать, а потом заставила одного из борцов и этого венгерского Калоша отнести тебя на руках до коляски. Так и шла следом с багром в руках...

Алексей только озадаченно покачал головой, вспомнив вдруг царапины на руках девушки и болтающуюся оборку... Затем вторично разорвал портрет на мелкие части. Тартищев пододвинул ему вместительную пепельницу. Алексей высыпал в нее обрывки. Вспыхнула спичка. И его мечта взвилась вверх серым дымным облачком над костром разрушенной надежды.

«Ну вот и все, – подумал он печально, глядя на черные хлопья пепла, – кончилась любовь-беда, кончилась морока...»

Тартищев проследил за его взглядом и неожиданно мягко произнес:

– Не огорчайся, сколько еще прекрасных женщин встретится на твоем пути. – И не удержался, съязвил, кивнув на пепельницу: – И, возможно, не все они будут такими стервами.

– Возможно, – согласился Алексей и, вздохнув, посмотрел на Тартищева. – Приказывайте, Федор Михайлович, что я должен делать?

– Приказать несложно. – Тартищев поскреб в затылке и неожиданно смущенно посмотрел на него. – Дельце тут одно есть. Понимаешь... – Он замялся и отвел взгляд в сторону. – Надо съездить и поговорить с этой вдовой, Анастасией Синицыной. Я с утра у нее побывал... – Он как-то растерянно покрутил головой и еще более смущенно произнес: – Не получается у меня с ней разговор. Уж вроде поднаторел на допросах, просто спасу нет, а с ней вот язык почему-то не поворачивается откровенно спросить про Дильмаца и его браслет... Поезжай, а?

Алексей постарался скрыть изумление. Впервые ему пришлось наблюдать столь откровенное смятение на лице начальника сыскной полиции. Чем же так зацепила его эта дама, если в речи Федора Михайловича проявились до того непривычные для него робкие, просительные интонации?

* * *

За три квартала улица Нагорная ухитрилась повернуть четыре раза. Очень узкая и пыльная, она петляла между домами, а над ней нависали покрытые кустами акации песчаные холмы, на которых, кроме полыни и толокнянки, ничего не росло. В четвертом, и последнем, квартале улица плавно свернула налево, уткнулась в основание холма и тихо скончалась. Здесь стояло еще три дома, два по бокам, друг против друга, один – в тупике. Это и был дом Анастасии Синицыной.

Узкий двухэтажный дом с шатровой крышей. Первый этаж – каменный, второй – из бруса. Окна закрыты ставнями по причине наступившего вечера, но сквозь щели пробивается свет...

Алексей велел извозчику подождать, а сам ступил на лужайку перед массивными глухими воротами, закрывающими доступ к дому. Забор тоже выглядел основательно: по высоте почти наравне с воротами, из толстых плах с заостренными концами. Судя по всему, во дворе была еще собака, которая то и дело погромыхивала цепью...

И его подозрения тут же подтвердились. Не успел он сделать и пары шагов, как из-за забора послышалось низкое, утробное гавканье. Звучало оно размеренно и внушительно. Покой Анастасии Синицыной охранял солидный волкодав ростом не иначе как с теленка.

В луже около ворот купалась молодая луна. Алексей обошел лужу стороной, отметив для себя пересекавшую ее двойную колею – недавний след от колес, наверняка оставленный экипажем Тартищева. Коляска въезжала во двор, значит, хозяйка довольно гостеприимна, а может, излишне доверчива?..

Алексей взялся за большое чугунное кольцо и пару раз повернул его, еще сильнее растревожив волкодава. Гавканье приобрело угрожающий оттенок, а сам пес несколько раз сильно ударил лапами в створку ворот.

– Кто там? – раздался звонкий женский голос.

– Простите, – отозвался Алексей, – мне нужна Анастасия Васильевна Синицына.

Створка ворот слегка приоткрылась. На Алексея глянул круглый глаз в густой щеточке светлых ресниц, а вслед за ним показалось и все лицо целиком. Оно принадлежало девчонке лет четырнадцати, одетой в длинный деревенский сарафан и старенькую кацавейку. Она с интересом посмотрела на незнакомого ей молодого человека и, шмыгнув носом, деловито справилась:

– До барыни, чё ли? И по какому делу?

– Ну, если твоя барыня и есть Анастасия Васильевна Синицына, то, выходит, к ней. Скажи, что я от Тартищева. От Федора Михайловича...

– А-а-а! – протянула девчонка разочарованно. – Так вы тож из полиции?

– А разве это плохо, что из полиции? – спросил Алексей.

– Не-а, – девчонка с интересом посмотрела на него, – а этажерку тоже будете ломать?

– Этажерку? – опешил Алексей. – Какую этажерку?

Девчонка, не ответив, прикрыла створку ворот и крикнула Алексею:

– Погодите чуток, щас Цезаря в сарай запру!

Алексей покачал удивленно головой. И поразило его не то, что девчонка, судя по всему, в одно мгновение усмирила грозного пса и загнала его в сараюшку, а кличка самого волкодава. Похоже, его хозяйка кое-что смыслила в древней истории... Но он вспомнил вдруг скабрезные сцены из дневника Дильмаца и передернулся от отвращения. По правде, его совсем не прельщала эта встреча. Но Тартищев впервые не просто дал ему задание, а попросил его выполнить. И к тому же Федор Михайлович скорее был смущен, чем рассержен, когда объяснял, что бы он хотел узнать у этой дамочки. Но только с чего это вдруг Тартищеву вздумалось ломать какую-то этажерку? Или пришлось обороняться? Но не от женщины ведь? Хотя, если судить по дневнику Дильмаца, с нее станется...

Девчонка опять выглянула в щель между створками ворот.

– Давайте быстрее, а то вдруг Цезарь вырвется. Я ему кость кинула. Пока он ее гложет, ему ни до чего дела нет, а как сгрызет, тут же двери вышибет... – торопливо проговорила она и, опередив Алексея, взлетела на крыльцо. Оглядела визитера с ног до головы и опять шмыгнула носом. – Ноги оботрите, а то хозяйка страсть как не любит, когда грязные следы на полу остаются. – Она сама тщательно вытерла подошвы стареньких, видимо с хозяйкиной ноги, ботинок о домотканый линялый коврик, придирчиво проследила насколько старательно то же самое проделал Алексей, и только затем кивнула головой: – Проходите!

Пригнув голову, Алексей прошел в дверь и тут же увидел высокую статную женщину в темно-зеленом шелковом платье. Темные с рыжеватым отливом волосы были стянуты в узел и открывали стройную длинную шею. В руках она держала кружевную белую шаль. Увидев Алексея, она накинула ее на плечи и весело улыбнулась, заметив его смятение.

И было отчего на какое-то время прерваться его дыханию. Женщина была чудо как хороша! Матово-светлая кожа, огромные серо-зеленые глаза, высокий лоб и удивительного рисунка губы, словно вырезал их из драгоценного розового камня искусный ювелир. И настолько совершенны они были по своим очертаниям, что у Алексея моментально пересохло в горле. И он подумал, что было отчего сойти с ума старому ловеласу Дильмацу. Но Тартищев-то, Тартищев! Искушенный в женских штучках, старый сыскарь Тартищев! Неужто тоже сконфузился при виде этой дамочки, растерялся, как несмышленый мальчишка?

Алексей тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, но, видимо, гораздо сильнее, чем следовало, и ударился затылком о косяк.

– О боже! – рассмеялась женщина и укоризненно покачала головой. – Негоже в моем доме косяки ломать!

– Он тоже из полиции, – пробурчала за его спиной девчонка и с негодованием добавила: – Повадились, спасу на вас нет!

– Малаша, – произнесла строго женщина, – беги на кухню, приготовь чаю и пирогов. Будем гостя чаем поить и разговоры приятные вести.

Девчонка направилась к двери, которая виднелась справа от лестницы, ведущей на второй этаж, а хозяйка сделала приглашающий жест в сторону другой двери, что находилась за ее спиной и укрывалась до поры до времени за синими бархатными шторами.

Алексей скосил глаза на свои сапоги, потом на чисто вымытые полы, вспомнив предупреждение Малаши о любви ее хозяйки к порядку, но решил махнуть на это рукой: он пришел не на рандеву, а по приказу начальника, и какое ему дело, что испытает в душе эта дамочка, когда заметит затоптанный пол...

Но Анастасия Синицына (Алексей уже не сомневался, что это была она), кажется, совершенно не обратила внимания на его замешательство, а величаво вскинула подбородок и улыбнулась, но не так, как перед этим улыбалась Малаше, или в тот момент, когда он чуть не размолотил косяк своей головой. Теперь она смотрела на него свысока, и улыбка лишь слегка потревожила ее губы. Так, вероятно, улыбались королевы при виде своих вассалов – полупрезрительно, полунасмешливо, словно прочитывали наперед все их мысли.