Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 21

 

 

– Получается, что Прохор Сипаев жив, но вот здесь, – Тартищев ткнул пальцем в одну из бумаг, лежащих на его столе, – черным по белому написано, что он скончался от гангрены еще в сентябре прошлого года. Ноги ему отдавило рухнувшей породой. Умер он в тюремном лазарете, поэтому ошибка исключена.

– Мария Кузьминична тоже не утверждает, что это был именно Прохор. Лица его она не успела разглядеть. Но о браслете знал только Прохор. Потом повадки, ловкость, непомерная наглость, в конце концов. Очень похоже, Федор Михайлович, очень похоже. – В волнении Алексей поднялся с дивана. – Мне что-то подсказывает, что без Прохора здесь не обошлось.

– В том-то и дело, что не обошлось. Но был ли убийцей Прохор или кто-то ловко под него подстроился?.. – Тартищев внимательно посмотрел на Алексея. – Как ты думаешь, Синицына тебя обманывала, когда говорила, что никогда не собиралась замуж за Сипаева?

– Нет, я уверен, что не обманывала. Она про его взгляд вспомнила и даже передернулась от отвращения. Сыграть так невозможно. По-моему, она очень искренняя и порядочная женщина, – добавил Алексей тихо, – и очень красивая.

– Да уж, – неожиданно смутился Тартищев, – хуже нет, когда под подозрением такие красивые женщины. – Он искоса посмотрел на Алексея. – Она случаем ничего тебе не рассказывала?

– Что именно? – удивился Алексей. – Она, кажется, честно на все вопросы ответила.

– Да нет, – замялся начальник уголовного сыска, – не жаловалась она на меня?

– Жаловалась? – поразился Алексей. – С чего бы ей жаловаться? Малаша, служанка ее, правда, что-то про этажерку упоминала...

– Вот паршивка, – улыбнулся Тартищев сконфуженно, – далась ей эта этажерка... – Он переложил бумаги со стола в сейф. Затем поднялся из кресла, заложил руки за спину и несколько раз прошелся от стола к окну и обратно. Алексей молча провожал его взглядом: туда-сюда, туда-сюда...

Тартищев искоса посмотрел на него.

– Кости не болят после вчерашнего?

Алексей улыбнулся:

– Есть немного, но терпимо.

– Это хорошо, что терпимо. – Тартищев вновь смерил его взглядом и с ожесточением потер затылок. – А вот у меня что-то голова сегодня трещит, словно не ты, а я с лестницы свалился. Или, говорят, дурная голова с утра подзатыльник чувствует? – Он вернулся в кресло и, вытянув ноги, слегка расслабился, что позволял себе крайне редко, в минуты нечастых душевных откровений. – Иван с утра по цирку работает. Там, похоже, очень интересная компания собралась. И хотя я не люблю дела политические, но здесь больше уголовщиной пахнет, чем политикой. Поэтому следует копнуть чуть глубже, чем мне до этого представлялось. Думаю, Ольховскому мы опять перебежим дорогу, но где наша не пропадала! – Он хлопнул ладонью по столу. – Хватит уже об этом. Дождемся Ивана. Сегодня они в паре с Корнеевым работают. А Потехин пасет Изю Фейгина. Чует мое сердце, что и вправду не обошлось ограбление без еврейчика. С утра его видели в сквере неподалеку от магазина. Прогуливался с собачкой, а живет аж за десять кварталов от него...

– Зачем ему это?

– А видно, самолюбие потешить хочется. Вон, дескать, мы какие! Смелые и лихие! Только похищенное надо еще в деньги превратить, продать... Сейчас они покупателей бросятся искать, скупщиков краденого, а так как в этих делах лопухи полные, обязательно засветятся. А нам бы только за кончик веревочки ухватиться, а там уж мы его не выпустим...

– Но почему они не могли проделать это с меньшим шумом, зачем было устраивать взрывы?

– Потому что спешили очень, Алеша, – вздохнул Тартищев, – опытных взломщиков сейфов среди них нет, поэтому решили воспользоваться динамитом. – Он покачал головой. – Надо ж додуматься было до подобной заразы! Весь заряд в кулаке умещается, а беды сколько наделал. Говорят, в столице это уже не в диковинку – бомбы динамитные в людей метать. Не приведи господь, если подобная мода и до нас докатится. – Он широко перекрестился. – А с виду ничего особенного. Вроде куска мыла, а дел-то натворили...

– Федор Михайлович, – Алексей сделал попытку перевести разговор в другое русло, – наверное, мне следует съездить к Синицыной и рассказать о ночном происшествии. И о том, что найден шестой камень. И посмотрю, какое впечатление произведет на нее это сообщение.

– Возможно, ты прав, – достаточно неопределенно ответил Тартищев и, взяв браслет в руки, разобрал его на составные части и заменил фальшивый камень на настоящий. Затем взял в руки лупу и внимательно рассмотрел каждую деталь. И, оторвавшись наконец от созерцания злополучной безделицы, ставшей причиной смерти почти десятка человек, недоуменно хмыкнул. – Кажется, тут и вправду что-то изображено. Смотри, – он пододвинул верхнюю часть браслета Алексею. – Я поначалу думал, что это орнамент, а нет, приглядись внимательнее. Очень уж этот рисунок напоминает священную для местных жителей гору Каштулак. Вспомни, Синицына говорила, что в предсмертной записке отца тоже что-то про эту гору упоминалось... Я думаю, не случайное совпадение... – Тартищев ткнул пальцем в рисунок. – Вот они, пять вершин, причем на рисунке, как и в действительности, третья вершина слева – самая высокая. Только вот не пойму, что это за кружок такой на ней изображен?

– Может, вход в пещеру отмечен?

– Может, и вход, – согласился Тартищев, – только почему крест-накрест перечеркнуто? Или это знак, что именно в этом месте спрятан клад?

– Не думаю. Слишком все просто. Как говорят, на дураков рассказ. Стал бы Прохор тогда гоняться за изумрудами, если бы разгадка была только в верхней части браслета. – Алексей склонился над украшением и ткнул пальцем в его нижнюю часть. – Обратите внимание на этот значок, Федор Михайлович. Тоже окружность, равная по величине верхней, но крестик находится внутри ее и, в отличие от первого, не косой, а прямой. Да, а здесь что-то, кажется, нацарапано. – Алексей потянулся за лупой и через мгновение радостно вскрикнул: – Посмотрите, Федор Михайлович, тут цифры выцарапаны, наверное, иглой. Кажется, тридцать восемь или пятьдесят восемь...

Тартищев живо перехватил у него лупу и браслет. Несколько мгновений пристально всматривался в едва различимые цифры. Потом с одобрением посмотрел на Алексея:

– Глазастый! Действительно пятьдесят восемь. – И взял в руки изумруд, принадлежавший Марии Кузьминичне. – А вот главного не углядел. Все-таки, чует мое сердце, разгадка в этом камне. – Он перекрестился, достал из сейфа кинжал с длинным узким лезвием, поддел камень и отделил его от серебряного основания.

Алексей вытянул шею от нетерпения, а Тартищев недоуменно покачал головой.

– И здесь тоже крестик. Как раз между нижним и верхним рисунком. Очень грубое изображение, но чем-то смахивает на католическое распятие. Да-а, – протянул он озадаченно, – сплошные крестики, а в итоге – сплошные нолики. Китайская грамота, да и только.

– Вряд ли это китайская грамота. Думаю, люди сведущие быстро догадаются, что к чему. И первая среди них – Анастасия Васильевна.

Тартищев взял в руки кинжал и проделал ту же операцию с остальными камнями. Но ничего на этот раз не обнаружил.

Он разочарованно покачал головой:

– Пусто. Выходит, что рисунок на центральном камне в самом деле что-то означает. Но не так все просто, Алеша, как ты предполагаешь. Лабазников никогда в простачках не ходил. И я совсем не уверен, что эти рисунки действительно указывают дорогу к кладу. Вернее всего, это последний в его жизни розыгрыш. А Василий Артемьевич горазд был на подобные шутки, зачастую очень злые и обидные. – Тартищев вновь вольготно развалился в кресле. – В свое время много разных слухов роилось вокруг его гибели, в том числе и тот, что Прохор его якобы с обрыва сбросил. Я в то время только начинал работать в Североеланске. Этим делом более опытные агенты занимались, но точно знаю, Прохора спасло то, что обнаружили предсмертную записку Лабазникова.

– Не вяжется здесь что-то, Федор Михайлович, – продолжал стоять на своем Алексей, – зачем ему было затевать эту историю с женитьбой, договариваться о венчании, покупать кольца... Я не думаю, что Мария Кузьминична обманывала меня. Лабазников настроен был серьезно.

– А по-моему, у него от постоянных пьянок в голове что-то сдвинулось. И все эти разговоры, о кладе в том числе, чистейший бред сивой кобылы. Послушай, что я тебе расскажу про папеньку Анастасии Васильевны и несостоявшегося жениха твоей бывшей хозяйки. – Тартищев усмехнулся. – Колоритная была личность, ничего не скажешь. В то время, когда он по-особому сильно гусарил, любимым местом разгула местных купцов был трактир «Яр» по Моховому переулку. Занимал он целых два этажа и принадлежал купцу Курчатову. Сейчас его и в помине нет. Лет десять назад он полностью выгорел. Говорят, цыгане его подожгли в отместку за то, что один из завсегдатаев надругался над певицей из цыганского хора, а потом ославил ее перед гуляющей публикой, что она, мол, за деньги ему отдалась. Но это к делу не относится, – махнул рукой Тартищев. – Словом, был «Яр» местом такого разгула, о котором в других трактирах и не помышляли. В отдельных кабинетах отводили душу и купеческие сынки, и их папаши с бородой до пупа. Иной раз загуляют на неделю, а потом жалуются с похмелья: «Ох, трудна жизнь купецкая: день с приятелем, два с покупателем, три дня так, а в воскресенье разрешенье вина и елея – и к „Яру“ велели...» Говорят, это Лабазников ввел обычай – начало каждого дела в трактире обмывать. Впрочем, завершение его тоже хорошо отмечали. Бывало, по неделе гулеванили. Из одного трактира в другой переходили, но начинали гульбу непременно в «Яру», на верхней его половине, а заканчивали на нижней – в подвале. Окон там не было. Духота и вонь от табака, газа, сапог и кухни стояла страшенная. Песни, ругань, пьяный гогот, но женщины туда не допускались. Разговаривать было невозможно, орали друг другу на ухо. Народу всегда – прорва. А к вечеру и вовсе яблоку негде упасть. И все потому, что порции там были огромные, а цены – аховые. Сам посуди: водка – рубль бутылка, разные там портвейны, мадера, вина лиссабонские московской фабрикации от рубля или чуть выше, шампанское в пределах двух рублей... Сам Лабазников сильно любил побезобразничать спьяну. Устроит мордобитие или разгром в трактире и только спрашивает: «Скольки?» Вынет бумажник, заплатит и вдруг ни с того ни с сего хвать бутылку шампанского – и по зеркалам. Шум, грохот, а он за живот от смеха хватается. Набежит прислуга, буфетчик... А он опять спокойно достает бумажник и спрашивает: «Скольки?» Платит не торгуясь и снова бутылку – хрясь о прилавок! – Тартищев поморщился. – Форменное скотство, конечно, но деньги – великая сила! Многое списывалось на его веселый нрав и широту души. Пока, конечно, деньги платил.

– Вы что ж, это все своими глазами видели? – удивился Алексей.

– А как же, – усмехнулся Тартищев. – Я ведь околоточным начинал в свое время. Босота разная меня сильно боялась. Рука у меня тяжелая, а если еще и пинка отвешу, то надолго, скажу тебе, запоминалось. Так что, бывало, издалека заметят, и понеслось по околотку: «Турок, турок идет!» А почему «турок», до сих пор не пойму, видно, из-за усов да головы черной. Она ж у меня как осмоленная была.

– А Прошку встречали?

– Честно сказать, не помню, если б знать наперед, что понадобится, обязательно запомнил бы. – Федор Михайлович вновь взял в руки браслет, внимательно оглядел его и отложил в сторону. – Ты на всякий случай крестики эти срисуй, вдруг пригодится, хотя, на мой взгляд, эта история с кладом выеденного яйца не стоит. – Он задумчиво посмотрел в окно и неожиданно горестно вздохнул: – Гнусное это дело, Алексей, в прошлом копаться, почему-то всякая дрянь вспоминается, словно и не было ничего хорошего. К примеру, тот же Лабазников как-то возвращается после нескольких дней запоя ночью с приятелем на лихаче. Ему отворяют ворота, а он: «Не хочу в ворота, ломай забор!» А забор сажени три высотой из ошкуренных бревен. Но сам знаешь, слово хозяина крепко, а кулак и того крепче. Делать нечего. Затворяют ворота, ломают забор, и его степенство победоносно въезжает во двор. И никакого тебе сожаления. Если закусил удила, так надолго. Рассказывают, как-то жена стала его уговаривать в бане помыться, чтобы душу смягчить и от пьяного угара избавиться. Так он велел ей вместо бани погреб истопить. И она, ничего не попишешь, приказала в погребе печку поставить и спешно в баню его переделать. – Тартищев вернул браслет в кожаный мешочек и серьезно посмотрел на Алексея. – Интересное дело закручивается, сынку. Старухи, Дильмац, Казначеев... и везде – странный человек с повадками обезьяны. Мамонт ли это, Прохор или кто-то третий, кто под них славно косит. Сильный и ловкий... Думаю, что и тот тип, что висел на кладбищенской ограде, тоже каким-то образом в эту компанию вписывается. Пока не знаю как, но чувствую, что это звенья одной цепочки... Только надо их по порядку разложить, а потом свести воедино.

– Может, попробовать поймать убийцу на приманку? – предложил Алексей. – Попросим Анастасию Васильевну отнести браслет Басмадиодису.

– И что это даст? – осведомился Тартищев. – Убийца вряд ли знает, что ювелир замешан в этом деле. Иначе он давно бы выследил Синицыну. Сам говоришь, браслет вернулся к ней по ошибке.

– Но, возможно, в магазине попытаются исправить свой промах и направят браслет по правильному адресу. И тогда мы узнаем, кому на самом деле Дильмац хотел подарить браслет.

– Вряд ли грек захочет исправлять ошибку, – скривился Тартищев. – Дильмаца уже нет в живых, кто его проверит. Скорее всего он просто его прикарманит.

– А если поговорить с приказчиком, припугнуть его или заплатить немного, пусть вспомнит, по какой такой причине перепутал адрес. Может, сам Дильмац неправильно его записал? – предположил Алексей. – Но только я теперь не пойду в магазин. Меня там слишком хорошо запомнили. Пусть Иван попробует. У него это хорошо получается.

– Ну что ж, – произнес задумчиво Тартищев, – попытаться стоит. Ивана он не знает, а ты в магазине достаточно засветился... – Он покачал головой. – Но тебе тоже придется поработать как следует. В любительских театрах не приходилось раньше играть?

– Приходилось, – усмехнулся Алексей. – У нас в имении летом мы часто домашние спектакли ставили. Мольера играли, Шекспира, Шиллера, да и сами кое-что сочиняли.

– Ну, значит, сам бог велел тебе в одном спектакле поучаствовать. Слушай сюда... – Тартищев достал из сейфа лист бумаги. – Дело в том, что Надежда Рябцева, кассирша из цирка...

* * *

Все вокруг насквозь промокло от дождя. Под ногами чавкала грязь, деревья стояли понурые, с обвисшими ветвями и с радостью низвергали водопады на голову неосторожного прохожего, избавляясь от избытка влаги. Алексей аккуратно свернул промокший насквозь дождевик и перебросил его в руки кого-то из агентов – кому именно, в темноте не различишь.

Из-за низко спустившихся на город туч тьма стояла кромешная. Ближайшие деревья просматривались хорошо, стоявшие чуть дальше намного хуже.

Алексей пересек поляну и почти на ощупь вышел на утоптанную тропинку, но сейчас всю в сплошных лужах и скользкую. Впереди возникли смутные очертания забора, а за ним – дома.

Невдалеке послышался тихий мужской кашель.

На мягкой, влажной траве шаги Алексея едва ли были слышны. Но он пошел осторожнее. Мужчина вновь кашлянул, но приглушил кашель носовым платком или рукавом. Алексей сделал еще несколько шагов в сторону и вскоре разобрал маячившую рядом с тропинкой тень. Он встал за дерево и пригнулся. В этот момент мужчина повернулся в его сторону. В темноте его лицо должно было казаться белым пятном, но оно оставалось темным. Алексей облегченно вздохнул. Человек был в маске. Пока все шло как по маслу. Алексей прислушался, поискал глазами второго, но никого не обнаружил. И это тоже говорило о том, что все идет, как задумывалось...

Прижавшись к дереву, он стал ждать.

Через некоторое время на невидимой тропинке послышались легкие шаги. Явно женские. Стоящий вблизи Алексея мужчина пошевелился. Темнота была настолько густой, что на нее, казалось, можно было опереться. Женщину Алексей поначалу не разглядел, только чуть позже на тропинке возникли нечеткие очертания ее высокой фигуры, вероятно, оттого, что одета она была в светлую одежду. Что-то в высокомерной посадке ее головы показалось ему смутно знакомым. Но в этот момент мужчина сделал ей шаг навстречу, и Алексей обратился в слух. Две темные фигуры как бы соединились. Несколько секунд стояла мертвая тишина. Затем раздался мужской голос, сильно измененный, подумал Алексей, потому что звучал он слегка неестественно:

– Стой, девка, не шевелись! Вякнешь что, получишь пулю в лоб. Давай сумку.

Женщина застыла на месте. На мгновение Алексею стало ее жалко. Он даже представил тот ужас, который она испытывает, оказавшись один на один с грабителем всего в двух шагах от дома. Она стояла совершенно неподвижно, и Алексею почудилось, что он слышит ее хриплое дыхание – будто кто-то водил напильником по мягкому дереву.

– Только пикни, – опять пригрозил мужчина, – все мозги вышибу!

Женщина не издала ни звука. И не сдвинулась с места.

– Не бойся, у меня твои финажки не залежатся, – послышался сухой смешок.

Алексей обеспокоенно оглянулся на лес. Там было тихо, но он знал, что не менее пяти пар глаз наблюдают за происходящим на тропинке. Но агент почему-то до сих пор не произнес условную фразу, а стал рыться в женской сумке. Затем он спрятал что-то за пазуху. События на тропинке явно развивались не в том направлении... Алексей громко кашлянул и вышел на тропу сзади грабителя. Тот резко повернулся к нему, и в грудь Алексею уставился револьвер. Но рука грабителя, видно, от волнения ходила ходуном. Недолго думая, Алексей выбил оружие у него из рук, а следующим приемом перебросил мужчину через себя. Грабитель шлепнулся в лужу, мгновенно вскочил на ноги, но теперь в его руке был нож, который он выхватил из-за голенища сапога.

«О черт! – подумал Алексей. – Мало ему, что ли?» – И, заломив нападавшему руку за спину, вырвал у него нож и забросил в кусты. Грабитель заскулил от боли и грязно выругался. Алексей уложил его на траву, лицом вниз. Связал ему руки припасенной для этой цели бечевкой и, склонившись, прошептал:

– Успокойтесь уже!

Он повернулся лицом к женщине и перебросил ей сумку, которую отобрал у грабителя. Затем сунул ему руку за пазуху и тут вдруг услышал чей-то яростный крик. И в следующее мгновение его так звезданули в ухо, что он чуть не перекувырнулся через голову и с шумом полетел в мокрые кусты, успев подумать, что планом Тартищева оплеухи не предусматривалось...