Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 22

 

 

– Нет, ты невыносим! – послышался ему сердитый шепот, принадлежавший женщине. – Что ты кидаешься на человека, не разобравшись, в чем дело?

– Когда мне было разбираться? – виновато прогудел мужской голос. – Я снизу услышал шум, бросился в гору, вижу, дерутся, ну я ему и заехал...

– Он меня спас от этого громилы, – заговорила вновь женщина, – а ты его чуть не убил!

– Чуть-чуть не считается! – успокоил ее мужчина. – Парень здоровый, живо очухается! Только зря ты его домой велела принести, надо было извозчика нанять и в больницу отправить. Так безопаснее.

– Ничего подобного, – отрезала женщина, – там сразу в полицию заявят, а тебе хочется иметь дело с полицией?

– Ладно, тебе виднее, – уступил мужчина. Говорил он медленно, слова растягивал, и Алексей различил в них явный малороссийский акцент.

Он огляделся по сторонам. После удара по уху он несколько смутно воспринимал происходящие с ним события. Но хорошо помнил, что его несли на руках какие-то вынырнувшие из темноты мужчины. Внесли в дом, затем в эту темную комнату, судя по всему спальню, свет в которой не зажигали.

Женщина и ударивший его мужчина все это время находились рядом, в соседней комнате, и, видимо, что-то оживленно обсуждали, но что именно, Алексею поначалу из-за шума в ушах разобрать не удалось. Потом шум исчез, и он понял, что женщина сердится. И сердится из-за него. А мужчина оправдывается. И чувствует себя не очень уютно.

Но железные нотки в голосе женщины были Алексею уже знакомы, как и сам голос, и он с облегчением подумал, что первую часть плана выполнил без сучка и задоринки, а оплеуха в счет не идет. У него, похоже, привычка вырабатывается – получать их при каждом удобном случае.

Он выпростал руку из-под колючего суконного одеяла, судя по всему солдатского, и постучал кулаком в стену. Тотчас распахнулась дверь и на пороге возник высокий усатый человек. Он подошел к кровати и помог Алексею подняться на ноги.

– Что, оклемался? – произнес он насмешливо, подставляя ему руку, и тут же, понизив голос, добавил: – Ты уж, хлопче, прости, не рассчитал я... Уж больно рассердился! – Он оглянулся на дверь и в полный голос произнес: – Пойдем чай пить и знакомиться, – и протянул свободную руку, – отзываюсь я на Эдварда Лойса, но это у меня цирковое имя, а по паспорту я – Григорий. Григорий Яровой.

– Так вы борец? – поразился Алексей. – Тот самый?! Чемпион мира?!

Борец слегка поморщился.

– Тот самый. Но давай без титулов. Надежда страшно этого не любит.

– А кто это – Надежда?

– Надежда? – переспросил борец. – А вот сейчас узнаешь.

Они вышли на свет и очутились в уютной гостиной с кожаными диванами, широкими креслами, фикусом в углу и овальным столом, накрытым белой кружевной скатертью. Лампа под зеленым абажуром, висевшая над столом, освещала лишь центральную часть комнаты, которая по углам утопала в полумраке.

Женщина поднялась к ним из-за стола, на котором все было готово к чаю. Тень от лампы падала ей на лицо. Но волосы были освещены, и они были ярко-рыжего, почти огненного цвета, а затем Алексей увидел ее глаза и чуть не задохнулся от волнения. На фотографии они были темнее и строже, а здесь весело улыбались.

– Ну, что, мой юный герой, я вижу, вы окончательно пришли в себя, и надеюсь разделите нашу компанию за скромным поздним ужином, – произнесла она слегка нараспев и протянула ему руку, которую он не преминул тут же поднести к губам и прижаться к ней в долгом поцелуе.

Борец за его спиной выразительно кашлянул, и женщина, потрепав Алексея за вихор, произнесла, улыбаясь:

– Давайте знакомиться. Как вас зовут?

– Алексей Поляков. Служу в управлении полиции...

Борец озадаченно крякнул и посмотрел на женщину, но она, кажется, даже ухом не повела на подобное известие, а протянула в ответ руку и произнесла весело:

– А я – Надежда Рябцева, всего лишь кассир в цирке. – Она повернулась к борцу: – А это...

– Мы уже познакомились, – прервал ее борец. Его настроение после того, как Алексей назвал себя, явно ухудшилось.

– Что ж, прекрасно! – Женщина зябко поежилась и стянула на груди концы пуховой шали. – Сегодня такая отвратительная погода, что в самый раз попить горячего чая с вареньем. А может, все-таки вина? – Она опять рассмеялась, слегка закинув голову назад. – Да-да, непременно вина! За мое счастливое спасение! Григорий, – она посмотрела на борца, – вы не могли бы достать нам пару бутылочек чего-нибудь приличного? – И объяснила Алексею: – Обычно я дома не держу вина, но по такому случаю просто грех будет не выпить!

– Надежда... – борец осуждающе покачал головой, – я думаю...

Женщина махнула рукой.

– Прекрати, я наперед знаю, что ты думаешь! Могу я позволить себе маленькое исключение из правил? – И уже строго приказала: – Иди, делай, что я велела!

Григорий ничего не ответил, по-солдатски щелкнул каблуками, сделал «кругом» и вышел.

– Алеша... Можно я буду называть вас Алешей? – справилась она, присаживаясь на диван рядом с ним.

Алексей едва сдержался, чтобы не отодвинуться, настолько его поразило ее внезапное превращение. На свету женщина смотрелась значительно старше, лет этак под сорок. Продольные морщины избороздили ее лицо – серое лицо очень уставшей и больной женщины. Покрытые жестким, хотя и редким темным пушком скулы явно излишне выдавались над впалыми щеками, под прекрасными когда-то глазами – мешки, а кончики губ, когда она не улыбалась, печально опускались вниз. Да и всем свои обликом она напоминала ворону, печально поникшую под проливным дождем на деревенском заборе.

Женщина, видно, что-то прочитала в его глазах, потому что еще плотнее закуталась в свою шаль и смущенно произнесла:

– Вы меня так разглядываете... Право, я неловко себя чувствую.

Алексей нервно закашлялся. И виновато посмотрел на нее.

– Вы меня не узнали?

– Вас? – опешила женщина. – Разве мы раньше встречались?

Алексей прочитал испуг в ее глазах, но это продолжалось всего лишь мгновение. Тотчас выпрямившись, она окинула его высокомерным взглядом, а затем уже более основательно прошлась им по лицу Алексея.

– Этого просто не может быть! Очевидно, я похожа на кого-то из ваших знакомых.

– Нет, я не ошибся. У меня хорошая память на лица. «И на фотографии», – добавил он уже про себя. – Мы с вами определенно встречались. – Он отвел взгляд в сторону и уставился в пол, а потом с выражением сильнейшей муки на лице вновь посмотрел ей в глаза. – Год назад в Санкт-Петербурге, недалеко от Английского клуба... Помните? Я остановил тогда пролетку, чтобы вас не схватили... Ну вспомните же... Жандарм бежал за вами...

– Господи! – Она поднесла руки ко рту и потрясенно воскликнула: – Так это вы?! Молоденький подпоручик! Но как вы здесь... – Она схватила его за руки. – Вас наказали?

– Конечно. – Он поправил галстук, потому что ему на самом деле стало душно, – Североеланск – почти ссылка для меня, причем я даже не знаю, закончится ли она когда-нибудь.

– Бедный вы мой. – Она пододвинулась к нему, обняла за плечи и притянула к себе. Женские пальцы впились в его затылок, горящие глаза приблизились вплотную к его лицу, и она прошептала, задыхаясь: – Значит, вы страдали из-за меня? Вы такой чистый, неиспорченный мальчик, видимо, из хорошей семьи... Вы бросились мне на помощь. – Она на мгновение впилась в его рот сухими горячими губами. Тут же оторвалась от него, слегка откинула голову и, нервно облизав губы, торопливо произнесла: – Вы сами не понимаете, что вы сделали. В тот момент вы спасли меня от виселицы. – Она на пару вершков отодвинулась от него и погрозила пальцем: – Надеюсь, вы не продадите меня? Как вы поняли, я здесь под чужим именем.

– Григорий тоже под чужим?

– А это вам уже ни к чему, – произнесла она мягко, но взгляд у нее стал более напряженным. – Вполне достаточно, что вы узнали меня. Думаю, мое настоящее имя для вас тоже не секрет?

– Да, вы – Александра Завадская. Вы покушались на жизнь великого князя и шефа жандармов. И к тому же я знаю, что впоследствии вас судили и отправили в Тару. И еще... вы потеряли ребенка.

Александра болезненно поморщилась и отстранилась от него.

– Да, борьба за идеалы требует жертв. Люди не понимают нас и осуждают порой, но все больше и больше лучших из лучших становятся в наши ряды, Алеша. И им не страшны ни каторга, ни тюрьмы. Они знают, что их участь – погибнуть в борьбе с царскими сатрапами, но, если моя смерть хотя бы на миг приблизит светлое будущее, я готова умереть хоть сейчас.

Глаза ее полыхнули странным огнем, а взгляд прошелся выше головы Алексея и уставился в окно. Вероятно, в ночной темноте ей виделись проблески того самого светлого будущего, за которое она могла умереть в любой момент. «Или убить того, кто встанет на пути к нему», – подумалось вдруг Алексею. Но он отогнал от себя эту мысль. Эта женщина достойна была самого непритворного восхищения, и он не упустил возможности выразить его.

– Я искренне преклоняюсь перед вами, Александра. – Он взял ее руку и поцеловал. – Вы такая хрупкая и нежная... Невозможно поверить... – Он опять поцеловал ее руку, от которой пахло табаком и лекарствами. – Скажите, чем я могу помочь вам... Я, знаете ли, мало что умею, но всеми силами... – Он опять потянулся к ее руке, но Александра освободила свою ладонь и положила ему на лоб, заставив его задрать подбородок.

– Посмотрите мне в глаза! – сказала она повелительно. Черные пятна зрачков сузились, хотя она продолжала улыбаться. Только улыбка стала более напряженной, будто приклеенной на полоску блестевших в тусклом свете зубов. Алексей нервно сглотнул. Александра сняла руку у него со лба и тоже нервно рассмеялась. – В молодости мы все готовы к подвигу, но если всяжизнь становится подвигом, это мало кто выдерживает. Именно такие мальчики, как вы, совестливые и искренние поначалу, ломаются в первую очередь. Нет, Алеша, я не хочу, чтобы вы считали меня источником ваших бед. Подумайте, прежде чем делать подобное заявление.

– Но я очень много думал об этом... Я готов буквально на все... Я восхищен вами... и хочу быть рядом. Конечно, если вы позволите... – Он вновь взял ее за руку. – Я ведь даже нарисовал ваш портрет. Только я не видел ваших волос, поэтому на портрете они темные...

Завадская расхохоталась.

– Они на самом деле темные, а выкрасила я их после побега с каторги. Жутко ядовитый цвет, но кое-кому очень нравится, – произнесла она слегка кокетливо, но взгляд ее по-прежнему оставался напряженным. И Алексею вдруг показалось, что с ним играют в кошки-мышки, правда, лениво, без азарта, но роль кошки отвели явно не ему...

– Хорошо, – произнес он с обидой, – если вы меня отвергаете... Возможно, вы не верите мне? Из-за моей службы? Но, честное слово, я совсем ею не дорожу! Я могу уйти хоть сейчас. Вы только скажите!

– Ну что вы, Алеша! – Завадская ласково посмотрела на него. – Зачем же так резко! Просто я боюсь, что вы быстро во всем разочаруетесь и я стану виновницей ваших разочарований.

– Но я могу быть полезен вам. – Алексей вскочил на ноги. – Наша вторая встреча не случайна. Видно, там, – он ткнул пальцем в потолок, – все это давно определено. Иначе мы бы просто разминулись. Я ведь по чистой случайности, из-за дождя, задержался у приятеля. И вы наверняка тоже совершенно случайно оказались на этой тропинке одна.

– Да, – удивленно произнесла Завадская, – я действительно никогда не хожу по этой тропинке одна. Но извозчик умудрился застрять в канаве, и мы с Григорием битый час помогали ему оттуда выбраться, пока я окончательно не вымокла и не замерзла. Тогда Григорий отправил меня домой. Но вам не кажется, что грабитель знал, что я буду возвращаться одна, и поджидал именно меня, потому что по этой тропке даже днем мало кто ходит?

– Вы наверняка ошибаетесь, – возразил Алексей, – возможно, он поджидал первого, кто попадется. Не выйди я от приятеля чуть позже, вполне мог оказаться на вашем месте.

– Но тем не менее вы очень удачно появились, как раз вовремя, иначе я просто бы умерла со страху! И вы так ловко уложили его! А ведь у него и револьвер был, и нож...

– Когда-то я тоже увлекался французской борьбой, – смутился Алексей, – даже из дому убежал в пятнадцать лет. Полтора года скитался с одним цирком. Там и научился кое-чему. Чемпионских лент не заработал, но зато встречался со многими борцами. Правда, Григория вижу впервые.

– Вы убегали из дома?! – изумилась Завадская. – И ваши родные не искали вас?

– Конечно же, искали, а я слишком поздно понял, что натворил. Отец нашел меня в Саратове и даже за уши не отодрал, просто сказал, что матушка чуть не умерла после моего исчезновения.

– А сейчас ваша матушка здорова?

– Слава богу, здорова! После смерти отца никуда не выезжает, живет в нашем имении под Смоленском.

Завадская с интересом взглянула на Алексея, хотела что-то еще спросить, открыла было рот, но в этот момент на пороге возник Григорий. Многозначительно посмотрев на Завадскую, он скрылся за дверью, которая вела из гостиной в прихожую. Это Алексей постарался запомнить, когда его вносили в спальню.

– Алеша, простите, но я вынуждена на некоторое время покинуть вас, а вы пока займитесь чем-нибудь. Газету почитайте, что ли... – Она ласково улыбнулась, но по взгляду, который Завадская бросила вслед борцу, Алексей догадался, что она встревожена.

Женщина торопливо вышла, а Алексей пересел на край дивана поближе к двери, взял в руки газету «Сибирские ведомости» и тут же наткнулся на сообщение об ограблении ювелирного магазина Вайтенса. Быстро пробежал его глазами, остановившись на паре абзацев, с особым восторгом повествующих о разгроме, учиненном неизвестными преступниками в одном из самых шикарных магазинов города. Дальше шли домыслы репортера о сумме похищенных драгоценностей, и Алексей поморщился, представив лицо Тартищева в тот самый момент, когда эта газетенка попадет ему в руки. После подобной статейки непременно вызовут Федора Михайловича на ковер к губернатору, это уж как пить дать вызовут... Но главные события произойдут чуть позже, и можно только догадываться, в какой крендель завьются хвосты личного состава сыскной полиции после визита Тартищева к высокому начальству...

Алексей отбросил газету в сторону и прислушался. За дверью что-то крайне возбужденно обсуждали. Два или три раза он уловил слово «грек», произнесенное почти трагическим шепотом. Говорил мужчина, и наверняка Изя Фейгин, потому что иногда срывался на фальцет. Борец гудел басом, но редко. Похоже, его мнением не слишком интересовались. Преобладал в разговоре голос Завадской. Выходит, прав оказался Вавилов, когда предполагал, что эта дама верховодит всеми этими господами с сомнительным прошлым...

Впрочем, самое поразительное в этой истории было то, что он совершенно спокойно, как само собой разумеющееся, воспринял превращение цирковой кассирши в Александру Завадскую. Независимо от собственного сознания он долгое время жил предчувствием этой встречи, ждал ее, знал, что она неминуема, но только слегка опешил, когда обнаружил, что вторично выступил в роли спасителя этой странной женщины, которая пытается ввести убийство в ранг добродетели.

А ведь как заныло его сердце в то мгновение, когда Тартищев сообщил о ее смерти, как сжалось при виде огня, превратившего в пепел ее портрет... Алексей недовольно поморщился. Конечно, судьба опять свела их на узкой дорожке, но почему-то на этот раз он не испытывал даже частички того душевного трепета, который ощущал вплоть до уничтожения портрета. Возможно, блестевшие, словно в горячке, глаза и дряблая шея сумели гораздо быстрее, чем его дядька или Тартищев, развеять тот романтический ореол, который весьма исправно создавало его воображение. Вдобавок рыжий цвет ее волос мгновенно вызвал в памяти те весьма нецеломудренные откровения, на которые расщедрился Дильмац в своем дневнике.

И хотя Алексей понимал, что нельзя видеть в каждой рыжеволосой женщине порочную бестию, которую столь яркими красками живописал старый бонвиван, на всякий случай решил не сбрасывать со счетов и Завадскую. Кто ее знает? Возможно, у нее в порядке вещей не только убивать, но и торговать своим телом ради призрачных идеалов, ради светлого будущего, за которое она, не задумываясь, готова сложить свою голову.

Знать бы только, для кого это будущее станет светлым? И скоро ли?

Тем не менее он чувствовал себя крайне гнусно. Было неимоверно стыдно за свой давний, неосмотрительный поступок. Он спас эту женщину от виселицы, но скольких людей она приговорила к смерти только за то, что они исправно исполняли свой долг перед государем и Отечеством, а сколько еще поплатятся жизнью, и все по той причине, что Алексей Поляков позволил ей когда-то скрыться с места преступления?..

Он опять прислушался. Спор за стеной продолжался, только голос еврейчика звучал более устало, а Завадской – более раздраженно. Борца и вовсе не было слышно, словно он переместился в другую комнату...

В какое-то мгновение Алексею захотелось подкрасться к двери и приложить ухо к замочной скважине, но, смерив взглядом расстояние от дивана до порога, он тут же отбросил эту мысль как весьма опрометчивую – вряд ли он успеет добраться до дивана, если Завадская со своими приятелями вздумают неожиданно вернуться в гостиную.

Поэтому, отбросив попытки понять, что происходит за дверями гостиной, он принялся ломать голову над тем, каким не поддающимся разумению образом Александре Завадской удалось не только воскреснуть, но и бежать с Тары.

Если Тартищев сказал, что бежать оттуда невозможно, значит, действительно невозможно! Алексей успел не раз убедиться в том, что его начальство зря слов на ветер не бросает. Но у этой дамы получилось совершить невозможное – благополучно улизнуть с каторги. Теперь она занята подготовкой побега своих приятелей. И, судя по масштабам планируемой операции, весьма уверена в успехе. Алексей покачал головой. Да, дерзости ей не занимать! Так действуют или на грани полного отчаяния, или от чрезмерного самомнения, необыкновенной веры в собственную исключительность...

Он прислушался. Спор за дверью разгорелся с новой силой. Теперь голос еврейчика звучал снова громко и возбужденно. Похоже, он был вне себя от злости.

Алексей взял в руки газету, и, как оказалось, вовремя. Когда Завадская, Григорий и Изя Фейгин появились на пороге, их нечаянный гость с веселой улыбкой на устах изучал последнюю страницу «Сибирских ведомостей», на которой по традиции смаковались подробности очередных городских скандалов.