Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 26

 

 

На улице ярко светило солнце, но в голове Алексея царил туман, а во рту – привкус помоев. Как ни старался он подавить в себе смятение от встречи с Завадской, на душе было пасмурно и тоскливо. Чтобы отвлечься от неприятных воспоминаний, он решил заговорить с Тартищевым, сидевшим рядом с ним на узком и жестком сиденье полицейской кареты. Но Федор Михайлович, отвернувшись от него, молча смотрел в пыльное окно. С лица его до сих пор не сошло напряжение. После появления Боровиковского он изменил планы и направил к циркачам Вавилова, но Алексей подозревал, что Тартищев все же очень сильно волнуется из-за непонятного исчезновения Лизы. И хотя Федор Михайлович всячески пытался скрыть это за ворчанием и негодованием по поводу сумасбродства дочери, обеспокоен он был не на шутку. Но даже в таком положении посчитал делом первейшей важности выехать на место обнаружения утопленника.

Алексей вздохнул. На душе у него по-прежнему было неспокойно, но теперь это беспокойство переросло в тревогу за Лизу, и на протяжении всего пути до набережной он пытался понять, зачем ей понадобилось убегать из дому. После недавних событий в цирке, когда он получил несколько крепких затрещин от тамошних служителей, Лиза перестала подкусывать его при каждом удобном случае, и хотя по-прежнему смотрела исподлобья, но отчасти виновато и, кажется, с сочувствием... И он даже пожалел ее, представив вдруг, насколько ей одиноко и тоскливо без подруг, в компании старого Никиты и глухой Авдотьи...

Он перевел взгляд на полицейского врача Олябьева, тщедушного человечка в длиннополом черном сюртуке, в то и дело сползающих на кончик носа очках в металлической оправе. Он примостился напротив с потертым саквояжем на коленях. Олябьев славился тем, что мог спать с открытыми глазами, используя любой свободный от службы промежуток времени. Он и сейчас дремал, расслабленно откинувшись спиной на стенку кареты.

Рядом с ним сидел крепкий, среднего роста агент Корнеев. Насупив густые светлые брови, он усиленно ковырял в ухе спичкой и задумчиво цыкал зубом. У него были спокойные серые глаза и ровные белые зубы. Внешне он смахивал на ничем не примечательного приказчика мелочной лавки, но между тем на его счету было семеро убитых преступников, оказавших сопротивление при задержании, – четверо армян из шайки, вырезавшей целые семьи, и трое беглых, которых он уложил из револьвера, находясь в совершенно безвыходном положении, по крайней мере, так казалось каторжникам, встретившим его по весне в одном из закоулков на Хлудовке.

Заметив, что Алексей наблюдает за ним, Корнеев полез в карман и достал плоскую жестяную коробку с папиросами «Антракт». Одну папиросу сунул в рот, пожевав ее, откинул назад голову и, прищурившись, внимательно посмотрел на Алексея.

– Что такой смурной? Небось никогда утопленников не видел?

Алексей промолчал.

– Интересно, зачем он полез в воду? – не отставал от него Корнеев. – Или кто его туда столкнул? Ты думал об этом?

– Пока нет, – ответил односложно Алексей.

– На месте разберемся, – пробурчал, не поворачивая головы, Тартищев, – но чует мое сердце, неприятностей с этим венгром не оберешься...

Карета, скрипнув рессорами, остановилась на обочине, и Тартищев приказал:

– Выходи!

Они вышли и оказались под деревянной облезлой аркой, за которой начинался спуск к пристани, крутой и скользкий после обильного ночного дождя. Под аркой толпились зеваки, в основном бабы и ребятишки, жившие поблизости в рыбачьей слободе, и пара репортеров из местных газет. Один из них, черноглазый, с редкими усиками на розовощеком молодом лице, подтянул дешевые штучные брюки и резво бросился наперерез Тартищеву, но тот молча отстранил его рукой и прошел мимо городового, не пускавшего посторонних на набережную. Алексей и Корнеев последовали за ним, но Олябьев опередил их и оказался на набережной раньше самого Тартищева, что было весьма удивительно для человека, только что сладко дремавшего на всем пути от полицейского управления до места происшествия.

На набережной собралась небольшая толпа. Алексей заметил Ольховского, Лямпе и нескольких жандармов, столпившихся вокруг черной пролетки, с верха которой стекала вода. С нее еще не успели снять подъемные цепи и не отцепили ручную лебедку, с помощью которой пролетку поднимали из воды. Неподалеку один из жандармов, вероятно, тот, кто лазил в воду и надевал на пролетку цепи лебедки, вытирал мокрые волосы полотенцем.

Тартищев поздоровался с начальником охранного отделения и шефом жандармов. Они скорбно посмотрели на него и молча кивнули в ответ. Жандармы из оцепления расступились, пропуская Алексея и Корнеева, и тут же без единого слова сомкнулись за их спинами. Олябьев тем временем взгромоздился на ступеньку для пассажиров и заглянул внутрь.

Пролетка была сильно помята. Кожаный верх в нескольких местах зиял дырами со свисавшими по краям клочьями, но колеса почти не пострадали, хотя экипаж стоял слегка перекосившись, из-за того, видно, что от удара погнулись рессоры. Обшивка сиденья намокла от воды и почернела, и на набережной скопилась приличная лужа, в которую продолжали сбегать бойкие ручейки с верха и пола пролетки.

Венгр находился внутри, а не на козлах, что, видимо, и удивило Лямпе, отправившего адъютанта за Тартищевым. Уткнувшись неестественно вывернутой темной головой в угол экипажа, он сжимал в руках обрывок вожжей. Прежде красивое лицо побелело, глаза под приспущенными веками закатились под лоб, так что виднелись одни белки, а в открытый рот набился песок. На лбу справа виднелся огромный кровоподтек, а на нижней челюсти – изрядная ссадина.

Тартищев отошел от пролетки и, окинув хмурым взглядом сначала Лямпе, затем Ольховского, снял фуражку. Потянул было ладонь к затылку, хмыкнул с досадой и спросил:

– Что случилось?

Лямпе молча кивнул на откос, с которого, судя по колее, пролетка съехала в воду... Один из зевак держался за деревянный, потемневший от времени столбик, к которому возчики обычно привязывают своих лошадей. Столбик почти вывернуло из земли, а на его поверхности ясно виднелось светло-желтое, цвета свежеспиленной древесины пятно.

– В этом месте пролетка налетела на столб, – пояснил с явной неохотой Лямпе. – Разгон сильный был, катилась вниз – будь здоров! – Он криво усмехнулся. – О воду ее тоже садануло прилично, но парня, слава богу, не выбросило. А то ищи его, свищи потом в порогах!

– Дерево внутри сухое, значит, случилось это после дождя, – подошел к ним Ольховский. – Где-то после полуночи или чуть позже.

– Вы абсолютно правы, Бронислав Карлович, – вежливо согласился с ним Тартищев, – в пятом часу утра он был еще жив-здоров, это нам доподлинно известно. – Он искоса посмотрел на Алексея и тут же вновь перевел взгляд на Лямпе и Ольховского. – Честно сказать, ума не приложу, когда он успел себе шею свернуть? – Он повернулся к Корнееву. – Сколько на твоих?

– Коляска, видно, сразу воды набрала, а то бы ее дальше снесло, – сказал Корнеев, вытаскивая карманный хронометр, и посмотрел на него. – Сейчас без четверти час... Почти пять часов прошло, как мы его упустили.

– Во сколько его обнаружили? – спросил Тартищев и проследил внимательным взглядом, как жандармы вытаскивают труп из пролетки.

– В десять утра сюда рыбаки пришли, смотрят – из-под воды верх коляски торчит, – пояснил Лямпе и подошел к краю деревянной набережной. Внизу билась о камни желтая вода, выбрасывая на берег разлохмаченную щепу, куски коры и грязно-бурую пену. – Вон в том месте... – Он протянул руку в направлении темного пятна, проступившего сквозь толщу мутной воды. – Позвали городового, а в это время один из агентов Бронислава Карловича, – кивнул он на Ольховского, – проезжал мимо... Нашел неподалеку на барже лебедку, пролетку кое-как вытащили, а в ней труп... – Он с сожалением посмотрел на мертвое тело. – Какой красавец был! Я его в цирке видел...

– Красавец, нечего сказать! – проворчал Тартищев.

– Верно, пьян был, – буркнул агент охранки, который первым прибыл на место происшествия. – Только интересно, куда лошадь подевалась? Оглобли переломаны, постромки оборваны. Или отнесло ее, а может, выплыла?.. Но после такого удара... – Он покачал головой, видно, не слишком веря, что лошадь осталась жива.

Жандарм, который вытирал голову полотенцем, подошел к ним и так громко отхаркался в воду, что все повернулись к нему.

– Песку наглотался, – пояснил он и вновь сплюнул. – Меньше, чем покойник, но тоже досталось.

– Может, и пьян, – отозвался от трупа Олябьев. – Разве трезвый с подобного откоса поедет? А пьяному и море по колено!

– Пьяный! Как бы не так! – возмутился Лямпе. – Посмотрите на след, Федор Михайлович, что на обрыве остался. Следов копыт и в помине нет, а коляску действительно как пьяную из стороны в сторону бросало. А лошадь наверняка выпрягли. – Он удрученно вздохнул. – Столкнули его, непременно столкнули...

– И у вас, Александр Георгиевич, есть подозрения, кто бы мог это сделать? – осведомился Тартищев.

– Увы! Пока никаких версий, – развел руками Лямпе. – На голове у него приличный фонарь, вы заметили? Вполне возможно, венгра прежде хорошенько приветили по морде, а потом отправили в свободное плаванье. По мне, это убийство, но кому понадобилось убивать циркача? – Он с недоумением посмотрел на Тартищева, затем перевел взгляд на начальника охранного отделения. Тот недовольно поморщился, но ничего не сказал в ответ, а посмотрел на своего агента.

– А ты что скажешь, Коровин?

Агент, польщенный вниманием начальства, как-то весь подтянулся и с готовностью ответил:

– Думаю, это убийство! Вполне возможно, парня сначала крепко напоили, а потом столкнули в воду. А голову разбил уже при падении...

– Ишь ты, глазастый, – ласково похвалил его Тартищев, а Корнеев слегка ухмыльнулся и посмотрел на Алексея, уловив едва заметную иронию в голосе своего начальника. – Венгра обыскали? – отвернувшись от агента, деловито справился Тартищев у Лямпе. Но тот промолчал, заметив многозначительный взгляд Ольховского.

Тартищев тоже заметил этот взгляд, но ничего не сказал, лишь поднял одну бровь и покосился на Алексея и Корнеева.

– Ладно, потом, – махнул он рукой и направился к Олябьеву, который продолжал возиться с трупом, осматривая его. Обогнав на несколько шагов Лямпе и Ольховского, Федор Михайлович торопливо шепнул Корнееву: – Срочно узнай, был ли при нем саквояж. – И когда тот ушел в сторону, крикнул ему вдогонку: – Расспроси рыбаков, что первыми пролетку обнаружили, околачивался ли кто поблизости, когда доставали экипаж.

Остановившись за спиной Олябьева, Тартищев сцепил руки за спиной и, задумчиво покачиваясь с пятки на носок, стал наблюдать, как тот осматривает покойника. Пройдясь пальцами по голове венгра, врач тщательно исследовал кровоподтек и ссадину, повертел обеими руками шею, задрал мокрый сюртук и рубаху и прощупал ребра. Затем поднял безжизненную руку, взглянул на ногти, сморщенные подушечки пальцев, подержал ее на весу и отпустил, проследив, как она падает, после чего отошел в сторону и, достав из саквояжа лист бумаги, стал писать протокол осмотра трупа.

– Непосредственная причина смерти – по всей вероятности, перелом шеи, – сообщил он, не отрываясь от писанины, – а это значит, что он не успел наглотаться воды. Из этого следует, что сейчас он начнет быстро коченеть, хотя гораздо медленнее, чем при холодной погоде.

– Когда наступила смерть? – спросил Тартищев.

– Часа четыре-пять назад, – неохотно произнес Олябьев, – точнее скажу после вскрытия.

– А синяк откуда взялся? При падении?

Олябьев оглянулся на труп.

– Не похоже! Его приложили тяжелым предметом еще до наступления смерти, а вот ссадина на челюсти могла появиться от удара о стенку кареты при падении в воду.

– Выходит, его сначала огрели по голове, а потом сбросили в воду? – спросил Тартищев.

– Вполне возможно, – кивнул головой Олябьев, нагнулся за своим саквояжем и направился по склону вверх. Под арку задним ходом въезжала санитарная карета.

Тартищев проводил врача взглядом и посмотрел на Лямпе.

– Пожалуй, мы поедем к себе.

– Подождите, Федор Михайлович, – поморщился жандарм, – что вы все торопитесь? Объясните, если не секрет, что вы имели в виду, когда сообщили нам, что в пятом часу Калош был еще жив?

– Калош? – хмыкнул Тартищев. – По-моему, он такой же Калош, как я – китайский мандарин. – И произнес язвительно, заметив огонек нетерпения в глазах жандарма: – Видите ли, Александр Григорьевич, не иначе как в пятом часу утра этот бравый наездник ушел от моих агентов верхами по огородам после ограбления ювелирного магазина Басмадиодиса. Кое-кого из этой шайки-лейки мы пристрелили, кого-то схватили, а этот стервец скрылся вместе с саквояжем, полным денег.

– Что ж вы так обмишурились, Федор Михайлович? – пробормотал Ольховский, наблюдая, как труп укладывают на носилки.

– И на старуху бывает проруха, – развел руками Тартищев и, уже не таясь, спросил у вернувшегося Корнеева: – Ну что, был саквояж?

– Никак нет, – ответил агент, – по крайней мере, когда пролетку достали, рядом с Калошем его не обнаружили.

– Выходит, тот, кто убил Калоша, прибрал к рукам и саквояж, – задумчиво произнес Тартищев и посмотрел поверх головы Корнеева. – Смотри-ка, Иван!

Он быстрым шагом направился навстречу Вавилову, почти бегом спускавшемуся по начинающему подсыхать склону.

– Ну что там? – спросил Тартищев взволнованно. – Что с Лизой?

Вавилов виновато посмотрел на него.

– Пока ничего! – И торопливо добавил: – Она в цирке не появлялась! Я точно все разузнал. – И отвел глаза. – Партнерша Калоша Рита Адамини тоже исчезла. И говорят, накануне отъезда труппы из города. Меблированная комната, где она проживает, на замке, и если она съехала, то куда, никто не знает. В цирке она уже три дня не появлялась. Калош сказал директору, что она якобы ногу подвернула. А хозяин комнат пояснил, что видел ее позавчера в последний раз, бегала по лестнице в свой номер вверх-вниз как ни в чем не бывало.

– Ну хоть какие-то новости, – сказал глухо Тартищев и, сняв с головы фуражку, протер голову носовым платком. Потом посмотрел на возникшие в небе кучевые облака. – Опять солнце палит, к вечеру точно дождь будет.

– Чем прикажете заняться? – спросил Вавилов.

Тартищев оглянулся на Лямпе и Ольховского. Жандарм, судя по выражению лица, что-то выговаривал Ольховскому, и, кажется, не совсем вежливо. Тот стоял понурив голову, бросая в ответ короткие фразы. Видно, пытался оправдаться.

– Милые бранятся, только тешатся, – усмехнулся Тартищев, но на своих агентов посмотрел серьезно. – Ты, Иван, займись Мамонтовым, а Поляков и Корнеев... – Он вдруг замолчал и побледнел, устремив взгляд за их спины. Агенты, как по команде, обернулись. Не разбирая дороги, вниз по склону летела растрепанная, без шляпки, вся в копоти и саже Лиза Тартищева, а за ней, подобрав пышные юбки, едва поспевала Анастасия Васильевна Синицына в зеленой бархатной амазонке и с хлыстом в руках.

Тартищев сердито чертыхнулся и произнес севшим от волнения голосом:

– Господи, Лизка! Отыскалась пропажа!..

И в этот момент Алексей ухватил боковым зрением полный ужаса взгляд Ольховского, устремленный на Лизу. Начальник охранного отделения отступил за спину Лямпе и растерянно завертел головой по сторонам, словно искал более надежное укрытие...