Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 27

 

 

Лиза тараном прошла сквозь оцепление жандармов и, подхватив под локти Ольховского, оттеснила его к пролетке, возле которой двое санитаров укладывали тело Калоша на носилки. Девушка бросила взгляд на труп, судорожно всхлипнула и, неожиданно размахнувшись, влепила пощечину начальнику охранного отделения.

Ольховский отпрянул от нее и, зацепившись ногой за носилки, непременно свалился бы на труп, если бы один из санитаров не удержал его, ухватив за плечо и оторвав при этом погон.

– Лиза! – рявкнул Тартищев и устремился было к дочери, но Анастасия Васильевна удержала его за руку и приказала:

– Стойте, Федор Михайлович! Лиза знает, что делает!

Ольховский тем временем оттолкнул Лизу от себя, и теперь они стояли друг против друга, как два петуха, только что отведавшие шпор противника: Лиза – сжав кулаки, а Бронислав Карлович – отдуваясь и норовя пристроить погон на прежнее место.

– Вы мерзавец! – звонко выкрикнула Лиза и сделала шаг в сторону Ольховского. – Вы гадкий и противный! Вы... – Она опять всхлипнула и продолжала с еще большим гневом: – Это вы заперли меня в этой мерзкой сторожке! Я чуть не сгорела по вашей милости! – Она вытерла глаза кулаком, отчего на лице появилась жирная черная полоса, и заплакала навзрыд. Потом опустилась на колени перед мертвым Калошем и, подняв голову на Ольховского, опять выкрикнула: – Это вы его убили, Бронислав Карлович!

– Что ты мелешь, дура? – Ольховский пришел в себя и, окинув девушку брезгливым взглядом, процедил, почти не разжимая губ: – Поезжай домой, выпей брому, истеричка! – И взглянул поверх ее головы на Тартищева. – Что вы, надворный советник, застыли пнем! Забирайте свою дочь и везите домой, пока я не принял действенные меры!

Лиза вновь вскочила на ноги и обратила свой взор на ошеломленного Лямпе.

– Александр Георгиевич, немедленно арестуйте его, – она ткнула пальцем в сторону Ольховского, – это он похитил меня, когда я приехала вчера в цирк. Обманом посадил в свой экипаж и увез в лес. Негодяй! – топнула она в ярости ногой. – Рот мне какой-то тряпкой заткнул, руки связал!..

– Постойте, постойте, Елизавета Федоровна, – недовольно скривился Лямпе, – охолоните чуток, увезли вас из цирка ради общего блага, иначе вы таких бы дел натворили...

Неожиданная реплика жандарма заставила Алексея перевести дыхание. И он сообразил, что застыл с открытым ртом с той секунды, как увидел Лизу на откосе. Он бросил быстрый взгляд на стоящего рядом Вавилова, узрел ли Иван, с каким дурацким видом он наблюдает за творящимся на берегу безобразием. Но тот уставился на Лизу с гораздо большим изумлением и тоже с открытым ртом. Алексей успокоился и оглянулся на Тартищева. Синицына продолжала удерживать его за локоть.

– Отпустите меня, – сказал он сердито и, выдернув руку из ее ладоней, направился к Лямпе. Остановившись напротив жандарма, Тартищев сцепил пальцы за спиной и подчеркнуто спокойно произнес: – Извольте объяснить, господин штаб-офицер, ради какого общего блага произошло похищение моей дочери?

Маленькие глазки Лямпе трусливо забегали. Усы встопорщились, а лицо пошло багровыми пятнами. Он словно сжался в комок и, оглянувшись на Ольховского, торопливо, сквозь зубы попросил:

– Ради бога, Федор Михайлович! Я вас умоляю, увозите Лизу! Я вам все объясню в управлении. – Он пробежался мгновенным взглядом по склону, где количество зевак основательно увеличилось, и добавил: – Вы ведь не хотите, чтобы нам перемывали кости? Зачем вам скандал? – И повторил: – Умоляю вас, срочно увозите Лизу. Нам пришлось пойти на такие меры, чтобы не сорвать операцию...

Он произнес еще несколько фраз уже шепотом, отчего Тартищев побагровел и подошел к Лизе, опустившейся на колени перед носилками. Продолжая всхлипывать, девушка то и дело проводила ладонью по щекам, размазывая слезы вперемешку с копотью. Склонившись к дочери, Федор Михайлович мягко обнял ее за плечи, помог подняться и молча повел по набережной, потом вверх по склону, к видневшемуся чуть дальше арки экипажу с привязанной к нему серой в яблоках лошадью.

Синицына, подобрав юбки, последовала за ними. И Алексей понял, что экипаж принадлежит вдове, так же как и лошадь под дамским седлом, на которой она, видимо, совершает прогулки верхом.

Тартищев пропустил женщин вперед, но перед тем, как исчезнуть в дверях кареты, обернулся и приказал:

– Алексей – со мной! Иван – живо в тюрьму! Корнеев остается здесь! Доложить обо всем в восемнадцать ноль-ноль!

Лиза, прижавшись к отцовскому плечу, притихла, лишь изредка всхлипывая или молча, кивком, подтверждая слова Синицыной, которая взялась рассказывать, что же на самом деле произошло с девушкой за сутки с момента ее исчезновения из дома.

Анастасия Васильевна сидела рядом с Алексеем, и он разглядел, что руки у нее исцарапаны не меньше, чем у Лизы, а нарядная амазонка прожжена в нескольких местах. Белые кружева, обрамляющие шею женщины, почернели от сажи и копоти. Запах дыма от женской одежды в карете ощущался гораздо сильнее, чем снаружи, и поэтому рассказывать вдова стала не с начала, а с конца...

– С утра я выехала на рудник проведать тетушку, – пояснила она, глядя на Тартищева. И, как заметил Алексей, на протяжении всего рассказа она не сводила глаз с Федора Михайловича, а тот словно нарочно отводил взгляд в сторону, хотя слушал внимательно, не пропуская ни единого слова. Алексей это понял по тем редким, но существенным замечаниям и вопросам, которые делал его начальник в разговоре с Анастасией Васильевной.

– Со мной были четыре лакея и Малаша, – продолжала женщина, – они ехали на телегах за каретой. Я везла в подарок церковноприходской школе книги, кое-какую мебель и учебные пособия, а также фортепьяно. Оно хоть и старенькое, но все – радость детворе! – Женщина едва слышно вздохнула. – С десяток верст по прохладе я всегда еду верхом, а потом перехожу в карету, но в этот раз решила обогнать обоз и несколько срезать путь по старой дороге до Елового Лога. Там когда-то была смолокурня моего отца, и мне захотелось проехать мимо, посмотреть, осталось ли что-нибудь из построек.

– Когда вы бывали там в последний раз? – быстро спросил Тартищев.

– Уже и не помню, лет восемь, а то и десять назад, – ответила Анастасия Васильевна. – Я постоянно езжу этой дорогой на рудник и про смолокурню даже не вспоминала, а тут словно подтолкнуло что-то свернуть в Еловый Лог. – Она опять вздохнула. – Запах гари я услышала за версту, но решила, что это горят костры, на которых варят смолу. Подумала, что там люди, и еще неизвестно какие... – Она стиснула ладони и виновато посмотрела на Тартищева. – Словом, как-то неуютно мне стало и захотелось вернуться назад. Но тут над лесом поднялся столб дыма, и я услышала слабый, но такой отчаянный крик. Мне показалось, что закричал или заплакал ребенок. И я уже ни о чем больше не думала, развернула лошадь и поскакала на крик. К счастью, я подоспела вовремя. Лизе удалось выбраться на карниз крыши из чердака сторожки, куда ее упрятал Ольховский на пару с венгром, но руки у нее были связаны, и ей никак не удавалось сбить пламя со своего платья... – Синицына кивнула на приличную дыру с обгоревшими краями, зиявшую на подоле Лизиного платья. – Вдвоем мы справились с огнем, я развязала веревки на ее запястьях и с несказанным удивлением узнала, что Лиза – ваша дочь, Федор Михайлович!

Она немного странно посмотрела на Тартищева, и тот вновь быстро отвел взгляд в сторону.

– Премного вам благодарен, Анастасия Васильевна, – произнес он слегка охрипшим голосом, по-прежнему стараясь не смотреть на женщину, и еще теснее прижал дочь к себе, – кроме Лизы, у меня никого не осталось...

– Она у вас молодец! – Синицына смущенно улыбнулась. – Я бы непременно растерялась. – Она помолчала мгновение. – Ума не приложу, зачем Ольховскому было похищать ее? Лиза говорит, что они с венгром вели себя как старые приятели, и венгр, похоже, иногда говорил с ним в приказном тоне. По крайней мере, связать Лизу и заткнуть ей рот тряпкой – идея не Ольховского, а Калоша.

– Как ему удалось заманить тебя в коляску? – Тартищев строго посмотрел на дочь.

– Брониславу Карловичу? – переспросила Лиза. Выпрямившись на сиденье, она поправила волосы и, одарив отца угрюмым взглядом, пробурчала: – Он сказал, что должен немедленно отвезти меня в лазарет. Вас, мол, тяжело ранили... – Она вновь судорожно всхлипнула и уткнулась лицом в отцовское плечо. – Я к этой коляске бежала, не чуя ног под собой. А там Стефан с какой-то тряпкой. Он тут же прижал ее к моему лицу. Запах ужасный! Я потеряла сознание. Очнулась уже в сарае, на чердаке, а может, это заимка какая разрушенная, точно не знаю. Бронислав Карлович и Стефан о чем-то совещались внизу. Больше, конечно, спорили и, кажется, упоминали про ювелирный магазин... Я стала кричать, тогда они меня связали и заткнули рот тряпкой. Я чуть не задохнулась... Правда, Стефан меня уговаривал вести себя благоразумно, дескать, они не станут держать меня здесь слишком долго и скоро отправят домой. А Бронислав Карлович все время ругался и называл меня дурой и чертовым семенем. И еще я слышала от него, что Тартищев должен непременно клюнуть на удочку...

– Тебе все понятно? – посмотрел Тартищев на Алексея.

– Абсолютно, – кивнул головой Алексей, – они хотели на время отвлечь ваше внимание от цирка, чтобы вы занялись поисками дочери, а они могли спокойно ограбить магазин Басмадиодиса и скрыться. Но откуда им было знать, что Никита решит прикрыть Лизу и не сообщит вам о ее побеге.

– А я и не собиралась никуда убегать, – вздохнула Лиза и виновато посмотрела на отца. – Просто хотела узнать, как быстро вы меня хватитесь, и потому написала записку.

– И переполоху наделала выше крыши, – не менее тяжко вздохнул Тартищев и вновь обратился к Алексею: – Что ты думаешь по поводу Ольховского?

– Не думаю, что он их сообщник. Наверняка охранка работала параллельно с нами, а Калош был их агентом.

– Все к тому идет, но зачем тогда ему убивать венгра? – Федор Михайлович повернулся к Лизе. – С чего ты взяла, что именно Ольховский убил Калоша?

Девушка пожала плечами.

– Вечером в самый дождь они уехали вместе, а под утро прискакал на лошади один Стефан. Я узнала его по голосу. Он зашел в сарай и принялся что-то передвигать, потом что-то уронил и выругался. Я начала стучать по потолку, чтобы он обратил на меня внимание. Но он только крикнул, кажется: «Потерпи, Лиза!» или «Подожди!». После этого вышел на улицу. И тут снова кто-то подъехал. Я подошла к окошку чердака, но на улице было еще пасмурно, да и туман мешал. Я только и разглядела, что это мужчина. Он принялся хватать Стефана за грудки, что-то говорить, похоже, ругался, но очень невнятно, потом ударил его чем-то по голове, и тот упал. Он подхватил его под мышки и куда-то потащил. Затем вернулся, поднял что-то с земли и ушел. Я боялась, что он вспомнит про меня, и затаилась... Присела на корточки под окном. Потом чувствую, дымом откуда-то наносит. Я выглянула наружу, смотрю, тот же самый дядька быстро уходит в сторону леса, а внизу под стеной костер полыхает... – Она поднесла руки к лицу. – Я чуть с ума не сошла от страха. Кое-как тряпку выплюнула и стала кричать. Дверь, что с чердака ведет, на замок изнутри была закрыта, я не смогла ее открыть. А дыму уже под самые стропила. Я раму ногой выбила. Смотрю, а из лесу женщина на коне скачет... На землю спрыгнула и лесину с сучками к карнизу тянет. Я в дыру кое-как протиснулась и по этой лесине вниз спустилась... Потом меня Малаша молоком отпаивала, потому что я много дыма наглоталась!

– И что ж, этот человек действительно был похож на Ольховского? – спросил Алексей.

– Не знаю, – виновато улыбнулась Лиза, – я его больше со спины видела. – Хотя нет, – встрепенулась вдруг она, – он выше Ольховского и в плечах шире. И еще... ходит как-то странно, – добавила она тихо. – Переваливается, точно утка. То ли нога у него одна короче, то ли хромает... Нет, – произнесла она более уверенно, – на Ольховского он не похож. – Она посмотрела на отца. – Вы уже догадываетесь, кто это был на самом деле?

– Да уж, – ответил тот неопределенно и приказал: – Алексей, я еду в управление, а ты отвези Лизу домой, а потом возьмешь извозчика и проедешь до смолокурни. Надеюсь, Анастасия Васильевна сумеет объяснить тебе дорогу.

– Попробую, – улыбнулась женщина и с некоторым вызовом посмотрела на Тартищева. – Вероятно, вы считаете меня этакой гусыней, глупой и полуграмотной, Федор Михайлович? Вы ошибаетесь, я получила хотя и домашнее, но очень даже приличное образование.

Тартищев смешался.

– Ну что вы, Анастасия Васильевна, я вовсе не считаю вас гусыней и... – Он замялся, подыскивая слова, и неловко улыбнулся: – Я вообще-то хотел попросить вас проводить Алексея до смолокурни, но вижу...

– Ничего вы не видите, Федор Михайлович, – твердо произнесла женщина, – я обязательно провожу Алексея Дмитриевича, но у меня есть одна просьба. – Она бросила беглый взгляд на Лизу. – Если ваша дочь согласится, я могу взять ее с собой на рудник. И ей, и мне веселее будет, да и вам меньше беспокойства... Места там замечательные! Верхом будем кататься, на покосы съездим... На горячие ключи...

Лиза мгновенно выпрямилась и умоляюще посмотрела на отца:

– Папенька...

– Ладно, чего уж, – неожиданно быстро согласился Тартищев и вдруг весело улыбнулся. – Вы, гляжу, уже заранее сговорились? Ладно уж, отпущу, – повторил Тартищев и погрозил Лизе пальцем, – но смотри у меня...

Девушка обняла его за шею, чмокнула в щеку, и деловито произнесла:

– Мне надо помыться, переодеться, а вещи собрать – раз плюнуть! – И тут же не преминула съязвить: – Радуйтесь, Алексей Дмитриевич, перестану вам наконец докучать и от разговоров с папенькой отвлекать!

Алексей хмыкнул, но ничего не ответил, подумав, что этого ему, видно, и будет недоставать. Перепалки с Лизой, как ни странно, не угнетали его, а были вроде ледяного душа: бодрили и закаляли...