Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 29

 

 

Алексей открыл глаза и потянулся. Солнце весьма солидно сместилось к западу, тени от деревьев стали еще длиннее, от реки несло прохладой, а на аллеях появились первые расфранченные парочки. Неподалеку готовился к выступлению духовой оркестр: вразнобой звучали трубы, изредка, как в бочку, бухал барабан... Иван до сих пор так и не появился. Алексей взглянул на хронометр и присвистнул от удивления. Без малого два часа он околачивается в саду и, кажется, даже подремать успел...

Окинув взглядом близлежащие кусты и деревья, в которых вили гнездо вечерние сумерки, Алексей вновь потянулся, зевнул и зябко повел плечами. Тартищев, должно быть, вернулся с доклада губернатору и сейчас наверняка рвет и мечет, что они с Иваном до сих пор не появились в управлении.

Вздохнув, Алексей натянул картуз и, заложив руки в карманы, слегка вразвалочку направился к выходу, все еще надеясь, что Иван вот-вот возникнет в воротах. Ему не терпелось обсудить последние события и почесать затылок по поводу убийства Калоша и Риты Адамини. Но Вавилов по непонятной причине задерживался, и, судя по всему, причина была отнюдь не приятной, иначе Иван нашел бы способ сообщить ему, чтобы не ждал его напрасно битых два часа в саду.

Вопреки ожиданиям Алексея, в управлении сыскной полиции было тихо и спокойно. Вестовой унтер-офицер дремал в приемной, по оконному стеклу ползала невесть откуда залетевшая усталая пчела. И Алексей открыл форточку, чтобы выпустить ее на волю.

Унтер-офицер одарил его туманным взглядом, сладко зевнул, расправил длинные усы и, вскочив на ноги, звонко щелкнул каблуками.

– Чего изволите, Алексей Дмитрич? – спросил он и кивнул на двери кабинета Тартищева. – У губернатора оне! Обещались с минуты на минуту быть, а вот нет пока... Поди, уж восьмой? – посмотрел он на хронометр, который Алексей вновь вытащил из жилетного кармашка.

– Да нет, уже девятый, – усмехнулся Алексей и справился: – Вавилов не появлялся?

– С утра не видел, – пожал плечами вестовой. – Федор Михалыч наказали его дожидаться, если вы с Вавиловым покажетесь. Велели, чтоб никуда не сбежали. Хучь до утра пусть сидят, сказали...

Алексей ничего не ответил и вернулся к окну. Красное солнце садилось в темно-лиловую тучу, и он тоскливо подумал, что наверняка ночью опять зарядит дождь... Дверь за его спиной скрипнула. Он обернулся и увидел Ивана. Походкой сильно уставшего человека Вавилов миновал порог и присел на край деревянного, обитого черной клеенкой дивана. Тяжело вздохнув, посмотрел на Алексея и как-то безнадежно выругался.

– Что случилось? – спросил Алексей, подошел и сел рядом с Вавиловым.

Тот махнул рукой.

– Все это чудило косорылое! Весь день бился с ним, как нерпа об лед, и никакого просвета. Ухмыляется или по матушке посылает, вот и весь сказ! Пытался припугнуть, тот же самый результат! Петли, говорит, не боюсь, а если вновь на каторгу отправят, то лучшего подарка тож не сделают. Дескать, теперь он все ходы-выходы знает, и даже с собаками его не словить. И сейчас бы всенепременно ушел, если бы не в ногу подстрелили... Одно хорошо, те мерзавцы, что Тартищева на кладбище чуть не ухайдокали, опознали в нем бугая, который их в «Магнолии» нанимал. Но здесь Мамонт и сам не отпирается. И даже показывает, что не собирался Тартищева изрядно калечить, лишь до лазарета довести и отвлечь его внимание от убитых старух.

– Выходит, он старух берет на себя?

– Никак нет! Про это и речи не идет, а Тартищева, говорит, пожалел только потому, что тот справедливой души человек и в этапной тюрьме его от цинги спас. Во время допросов отваром шиповника, оказывается, поил... – Иван вздохнул. – Каторга, даже беглая, шибко Федора Михайловича уважает за такую справедливость. Сколько раз при арестах был он и ранен, и бит, даже не счесть. Но не со злобы, просто болдохи шкуру свою спасали. Всякий свое дело знал: один ловил и держал, другой скрывался и бежал....

– Так Мамонт сам висел на ограде?

– Пришлось, говорит, повиснуть. – Вавилов ожесточенно потер заросшую черной щетиной щеку. – Та шатия-братия, что он подрядил Тартищева поучить, слегка припоздала по какой-то причине. Вот и кинулся он на ограду, чтобы задержать Федора Михайловича. Знал, собака, что тот никогда мимо такого дела не пройдет...

Хлопнула входная дверь, и оба сыщика, как по команде, уставились на Тартищева, возникшего на пороге. Начальник уголовного сыска был багров, как вечерняя заря, глаза его метали молнии, а вспотевший затылок, казалось, дымился от бешенства. Мгновение – и на головы агентов обрушились первые грозовые раскаты.

– Что расселись, как бабы на привозе? – рявкнул Тартищев. – Еще не лень пень колотить? Сидите тут, лясы точите, а Мамонта тем временем придушили прямо в камере! – Он стукнул кулаком по спинке дивана. – Геть отсюда! Чтоб духу вашего не было, пока из-под земли не достанете эту сволочь!

– Не понял! – побледневший как бумага Иван поднялся с дивана. – Часа не прошло, как я из тюрьмы...

– Не понял? – взвился Тартищев. – Ничего, поймешь, когда я тебе башку в пятки вобью! – Он распахнул дверь в свой кабинет и приказал: – Заходи!

Метнув с порога фуражку в дальний угол кабинета, Тартищев вновь выругался, но уже не так грозно. Смерив взглядом притихших агентов, он неожиданно спокойно приказал:

– Докладывайте.

Сначала Иван, а вслед за ним Алексей сообщили в подробностях, что удалось узнать и сделать за день. Причем Тартищев все это время молчал, лишь хмыкал то одобрительно, то крайне язвительно. Но когда Алексей доложил об убийстве Риты Адамини, покачал неопределенно головой и прокряхтел почти по-старчески устало:

– Доигрались, дуроплясы, допрыгались... – Он окинул Ивана грозным взглядом. – Что делать будем? Опять от печки плясать? Мамонта удавили, и концы в воду?

– Как его могли удавить? Тут что-то не так! – возразил угрюмо Вавилов. – Небось сам удавился?

– Не мог он сам удавиться, – буркнул Тартищев, – кто-то сквозь решетку его крепко уцепил. И, как я понимаю, силищи у него поболе, чем у Мамонта. Так его даванул, что Мамонт не трепыхнулся. Гортань как орех раздавил!

– Но как Мамонт добрался до окна? Его ж к кровати приковали? – удивился Алексей.

– А вот и добрался, – потер лоб Тартищев, – выворотил кровать из пола и вместе с ней дотащился до окна. Кто-то хорошо знакомый его подозвал, не иначе. Но кто это был? Может, из конвойных? – произнес он задумчиво и покачал головой. – Вряд ли... Мы всех просмотрели... Есть среди них крепкие, но не до такой степени, чтобы с Мамонтом сладить. И чует мое сердце, именно этот тип приветил и старух, и Дильмаца, и всех остальных, вплоть до наездницы. Страсть, что ль, у него такая, людей, как мышей, давить?

– Неужто все-таки Прохор? – Глаза у Вавилова возбужденно блеснули.

– Прохор? – Тартищев запустил пальцы в бороду и почесал подбородок. – Прохор червей в нерчинской тайге кормит!

– Так про Завадскую тоже сообщили, что она от чахотки в Таре скончалась, – возразил ему Алексей, – а она живее некуда оказалась!

– Скончалась... Оказалась... – одарил его недовольным взглядом Тартищев. – Тебе и карты в руки, коль слишком умный. Поди разгадай, если Прошка живой остался, то как он по земле передвигается без ног-то? Их ему не понарошке отрезали и новых взамен не пришили! На костылях по крышам не поскачешь. Да и как он мог в тюрьму пробраться, если туда даже золотарей только по казенной бумаге допускают?

– Золотарей!– Алексей почувствовал, как сердце покатилось куда-то вниз, словно санки под горку. – В это время там былизолотари?

– Постой... – Тартищев весь подобрался. Зрачки у него сузились. – Что ты имеешь в виду?

Алексей побледнел.

– Я еще не знаю... Но Мозалевский в своих показаниях вспоминал: в то время, когда они с Казначеевым поджидали Дильмаца, мимо дома проехал со своей бочкой золотарь. И запах, помните, он говорил, про запах... Человек, который его обхватил сзади... От него воняло... – Алексей побледнел еще больше и судорожно перевел дыхание. – И еще... Когда я спешил к Марии Кузьминичне по поводу последнего изумруда, дорогу мне тоже перекрыли золотари... Вам не кажется, что слишком много совпадений?

– Силачи... Золотари... Совпадений – куль с охапкой, а посмотришь – хрен под шапкой! – буркнул сердито Тартищев, но скорее для порядка, чем для устрашения. Окинув суровым взглядом свою гвардию, неожиданно хлопнул ладонью по столу и с торжеством в голосе произнес: – Были там золотари! Всенепременно были! Амбре стояло просто замечательное! При мне начальник тюрьмы окно пытался плотнее закрыть и жаловался, что не ко времени выгребную яму прорвало. Пришлось золотарей вечером вызывать, а не ночью, как обычно!

– У золотарей в слободке его надо искать, непременно у золотарей! – Иван вскочил на ноги и обвел всех возбужденным взглядом. – Прохор или нет, но именно там его хаза!

– Вот и действуй! – усмехнулся Тартищев. – Поднимай весь личный состав по тревоге. Золотари в слободку к утру возвращаются. Назначаю облаву на четыре ноль-ноль! Конечно, самое собачье время, но и служба у нас собачья! – Он потер затылок. – На всех дорогах и тропинках агентов выставить! В слободку запускать всех, но чтоб муха из нее не вылетела, блоха не проскочила! – Он поднялся с кресла и сказал совсем уж весело: – Ну, Алешка, если хлопнем сегодня золотаря, я тебе свой «смит-вессон» отдам! Помяни мое слово! – И постучал по столешнице костяшками пальцев. – Дай бог, чтоб не сглазить!

* * *

Рыгаловка... Так называли в Североеланске слободу золотарей. Находилась она в низине, в двух верстах от города. Как ручьи в болото, спускались вниз по холму с десяток кривых и грязных улочек. Над Рыгаловкой всегда клубилось зловонное облако. К вечеру оно словно распухало, увеличиваясь в размерах. А чуть-чуть туман упадет или сразу после дождя – жуть берет! Ворочается желто-белая тяжелая масса, словно откормленная к Рождеству свинья, и вонь тоже стоит соответствующая... Поэтому горожане объезжали Рыгаловку за версту. И осмеливались здесь селиться разве что самые отчаянные, самые что ни на есть изгои, которые больше пятака сроду в своих руках не держали. Голь перекатная! Рвань коричневая! Потому как из одежды на них лишь «смена до седьмого колена», где сквозь дыры просвечивает голое тело, а заплаты не ставят вовсе... Не из чего ставить заплаты!..

В четыре утра слобода жила развеселой жизнью. В тумане двигались людские тени, мелькали возле мутных, как в бане, огоньков. Золотари возвращались со своего промысла и, прежде чем залечь в своих берлогах, толпились около местных торговок, столь же оборванных и вонючих, как их покупатели и кавалеры. Они сидели на огромных чугунах или корчагах, не давая остыть своим зловонным кушаньям, откликаясь на скабрезные шутки хихиканьем и не менее скабрезными присказками. Здесь торговали жареной протухшей колбасой, кипящей в железных противнях над жаровнями, тушеной картошкой с прогорклым салом, щековиной, горлом, легким и завернутой рулетом коровьей требухой – рубцом, которую в Рыгаловке нежно называли «рябчиком».

То одна, то другая, а то все вместе торговки вдруг принималась неистово вопить, стараясь перекричать друг друга:

– А вот студень коровий! Оголовье! Свининка-рванинка вареная! Лапша-лапшица – к душе ложится!..

На вечный смрад здесь не обращали внимания. Он стал таким же обыкновением, как грязь, вши, дурные болезни, отвратительная брань и мерзкие бабы, потчующие своих собутыльников и сожителей не менее мерзкой пищей. Даже сильнейшие махорочные и дегтярные запахи не могли справиться с вонью от деревянных бочек золотарей, прелых портянок и постоянного перегара, витавшей в воздухе и придававшей облаку, зависшему над Рыгаловкой, грязный желто-серый цвет.

Несколько облезлых кляч с полчаса назад миновали скрытые посты и исчезли в смрадном облаке. После этого на дороге никто не появлялся, и Тартищев приказал начинать облаву. Хмурый рассвет завис над низиной, и Федор Михайлович полагал, что в слободу вернулись последние золотари.

Быстрые тени скользнули по склону холма и, таясь за редкими деревьями и камнями, начали движение в сторону Рыгаловки. Резко залаяла собака, затем другая, но вдруг, взвизгнув, замолчала. И тут же вновь разразилась таким неистовым лаем, что Тартищев не выдержал, выругался:

– Развели, к едрене фене, собачню!..

Еще мгновение, и облако словно взорвалось изнутри. Шум, яростные крики, ругань, возня... Клубы тумана расступились на долю секунды и тут же вновь сомкнулись. Но Алексей успел разглядеть с десяток оборванцев, лежавших на земле с заведенными назад руками, и еще нескольких полицейские волокли за шиворот из низких, крытых корой хибар, причем и те и другие в выражениях не стеснялись.

Алексей и Вавилов в облаве не участвовали. Они стояли в оцеплении и должны были задерживать всякого, кто попытается смыться от полиции, воспользовавшись суматохой и всеобщей паникой.

И вскоре подобные бегунцы подоспели. Прямо в объятия поджидавших их полицейских. Удерживая пойманных за лохматые чубы и заломленные назад руки, несколько дюжих городовых подвели к Тартищеву трех беглецов. Но тот лишь покрутил носом, оглядывая голодранцев. С первого взгляда было ясно – «обратники» с каторги, и еще совсем свеженькие, с чирьями и коростами на ногах от многолетнего ношения железа, с затылками, чья правая сторона обросла более короткими волосами, чем левая...

На смену им привели толстую бабу с одутловатым лицом и подбитым глазом. Она только что плеснула раскаленным жиром в лицо одному из полицейских, но спьяну промахнулась, зато схлопотала приличную гулю и место в тюремной карете, куда залезла без особого огорчения. Затем пришел черед двух беглых солдат с желтыми и опухшими от извечной пьянки рожами. Из одежды на них были лишь донельзя изодранные шаровары и просившие каши опорки из шинельного сукна.

Но тот, кто нужен был им позарез, до сих пор обнаружен не был. Тартищев все чаще и чаще косился на посмурневших своих агентов, но пока помалкивал. Правда, дал в морду одному из задержанных, босому оборванцу в грязной женской рубахе с короткими рукавами, открывающей могучую шею и здоровенные плечи. При виде Тартищева он загремел:

– Многая лета Федору Михайловичу, многая лета! – Но, получив свое, замолчал и полез в тюремную карету, уже битком набитую арестантами. Карета тут же тронулась с места, а из нее вновь загудело «многая лета».

Тартищев, усмехнувшись, пояснил:

– Степка Махалкин это. Соборным певчим был, семинарист... А на Пасху стишки богохульные пел на площади, спьяну, конечно! Городовой его задержал, а он ему рожу раскровенил и сбежал... Вот я ему тот случай и припомнил, чтоб знал, как чужие рожи бить!

Внезапно где-то в закоулках Рыгаловки глухо бухнул выстрел, следом другой... Тартищев встрепенулся. Глаза его хищно блеснули.

– Вот это, кажется, наше! – Он перекрестился и посмотрел на Ивана. – Давай, с богом! – И повернулся к Алексею: – Пошли!

И тут Алексей впервые увидел, как бегает начальник сыскной полиции. Придерживая рукой шашку, он мчался с холма вниз, и даже легкий Иван едва поспевал за ним. Алексею было труднее. Он еще не научился так ловко, с лета преодолевать таежные преграды: трухлявые валежины, старые пни и поросшие лишайниками базальтовые глыбы, скрывавшиеся в зарослях низкого кустарника. От самой тайги только эти препятствия и остались, но тем не менее Алексей едва не вывернул ногу и основательно расшиб локоть, прежде чем достиг первых хибар Рыгаловки.

Тартищев и Иван на бегу растолкали громко галдящих и что-то окруживших полицейских. Их было не меньше взвода, распаленных и возбужденных только что случившимися событиями. При виде Тартищева они расступились, и один из них, здоровенный унтер-офицер с красным потным лицом, пояснил, кивнув головой на лохматого, в мокрой рванине обитателя Рыгаловки, сидевшего на земле с неестественно вывернутой правой ногой и заведенными назад руками:

– Кажись, споймали кого велели, вашскобродие! У него тут яма выкопана для жилья. Пытался стрелять, но мы по-своему управились. Вон, Григорьев, – кивнул унтер-офицер на одного из полицейских, – ему на голову полбочки «золота» вывернул, так он из той ямы так сиганул, ну точно тетерев из-под снега. Теперь вот воду на него льем, чтоб дух перешибить. Вонят он больно!

Тартищев подошел к задержанному. Это был крупный, широкоплечий детина, заросший по самые глаза кудлатой с пятнами седины черной бородой. Слипшиеся мокрые лохмы волос падали ему на лоб, закрывая глаза. Он поднял голову и блеснул взглядом на окруживших его людей. Алексей почувствовал вдруг совершенно необъяснимый ужас. Глаза у человека были неестественно желтого цвета, с узкими кошачьими зрачками. «Как у дьявола!» – невольно подумал Алексей и едва сдержался, чтобы не перекреститься.

– Сипаев, что ли? – почти весело справился Тартищев и ткнул носком сапога задержанного в бок.

– Али признал? – осклабился тот, показав на мгновение изрытые цингой десны. – Долго ж ты меня ловил, легавый! – Он грязно выругался и сплюнул в натекшую вокруг него лужу. И вдруг закричал, пронзительно, с надрывом: – Все равно уйду! Суки! – Он склонился к плечу и вдруг рванул прикрывавшую его ряднину беззубым ртом, и тут же упал на землю, забился в судорогах, в углах рта запузырилась, запенилась слюна...

К нему бросились несколько полицейских, но Тартищев остановил их взглядом. Затем приказал унтер-офицеру:

– Дай ему раза под ребра, чтоб перестал арапа заправлять! Артист! – Отвернувшись от враз притихшего Прохора, приказал Ивану: – Бери конвойных и грузи мерзавца в арестантскую карету. Остальных задержанных отправить под шары своим ходом. – И пригрозил: – Смотри, упустишь Прохора, в полиции тебе больше не служить! – И вновь обратился к унтер-офицеру: – Нашли что при нем?

– Нашли! – кивнул тот с готовностью головой и крикнул полицейскому, чуть не утопившему Прохора в дерьме: – Неси, Григорьев, саквояж!

И уже через минуту они разглядывали саквояж, на дне которого лежал злополучный браслет и с пяток аккуратно нарезанных листков бумаги, остатки «кредиток», изготовленных руками Вавилова.

Мрачный Григорьев достал тем временем из-за пазухи «наган» и завернутую в тряпицу кожаную перчатку и тоже передал их Тартищеву.

Тот с веселым изумлением уставился на перчатку и, отвернув подкладку, громко прочитал название фирмы: «Ланге и K°».

Затем, присвистнув от удовольствия, с торжеством посмотрел на Прохора.

– Вот тебе и барашек в бумажке, разлюбезный ты мой! Что нам и требовалось доказать!