Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 32

 

 

Россыпи камней перешли в плоское плато, сплошь заросшее карликовой березой с мелкими, в ноготь, листочками. Под ногами пружинил толстый слой мха, а под ним хлюпала и пузырилась вода. Идти стало гораздо труднее. Ноги путались в ветках, проваливались в незаметные глазу щели и промоины. Но тем не менее преследователи передвигались теперь гораздо быстрее, чем Прохор. И уже почти настигли его и Лизу, когда Прохор вдруг оглянулся...

Ветер отнес в сторону то, что он выкрикнул, равно как и желтоватое облачко порохового дыма. И то, что он стрелял из револьвера со столь дальнего расстояния, подтверждало одно: он в панике. Он понимает, что клетка вот-вот захлопнется. А что делает зверь, загнанный в угол? В последнем броске он рвет преследователя клыками и когтями, в единственном стремлении не отдать свою жизнь за грош с полтиной!..

Алексей не заметил, как прибавил хода, обогнав и Анастасию Васильевну, и Вавилова. Иван лишь хмыкнул озадаченно, а Синицына крикнула вслед:

– Осторожнее, Алеша! Не рискуйте напрасно!

Но Прохор вдруг остановился. На всякий случай Алексей упал в заросли березки. Но Прохор уже не обращал внимания на преследователей. Гораздо больше его занимало то, что было у него под ногами. Он вдруг оттолкнул от себя Лизу и принялся что-то кричать, показывая то на себя, то на девушку, бессильно поникшую на камнях.

– Похоже, торгуется! Видно, Федор Михайлович и впрямь ему трубу перекрыл. – Иван плюхнулся в мох рядом с Алексеем. – Давай попробуем обойти его с двух сторон. Если что, стреляй по ногам, попадешь куда выше, не твоя вина! Меньше дергаться будет!

Где пригнувшись, где ползком, они начали медленное движение, обходя Прохора по широкой дуге, постепенно смыкая круг, чтобы выйти ему со спины, в аккурат за небольшой скальный гребень.

Но только они поравнялись с гребнем, как Прохор, оставив Лизу на камнях, стал спускаться вниз, продолжая что-то кричать и размахивая зажатым в руке револьвером.

Его патлатая голова мелькнула и исчезла среди камней. Иван и Алексей, не сговариваясь, вскочили на ноги и бросились следом.

Плато обрывалось вниз крутым, саженей этак в двести высотой, откосом. У его основания, выставив вверх ружья, лежали несколько полицейских. Всадники, среди которых Алексей узнал Лямпе и Ольховского, расположились чуть дальше, но и они держали оружие на изготовку.

Алексей поискал глазами Тартищева. Федор Михайлович сидел на камнях, привалившись спиной к одному из них, лицом к склону и держал на коленях револьвер. Прохор спускался прямо на него. Ветер продолжал относить в сторону звуки. Но те, что долетали, хотя и были отрывочны и малопонятны, все-таки позволяли догадываться, что Тартищев и Прохор продолжают о чем-то спорить.

– Точно, торгуется! – вздохнул Вавилов и затолкал револьвер за опояску. – Пошли посмотрим, что с Лизой.

Но рядом с девушкой уже была Анастасия Васильевна. Она обмыла ей лицо из небольшой лужицы, полной мягкой снеговой воды. И теперь Лиза, изредка всхлипывая, жаловалась Синицыной, что Прохор ей чуть ли не полкосы выдрал, когда тащил на лошадь.

– Идите, идите, – махнула Анастасия Васильевна рукой, заметив, что Алексей и Вавилов приближаются к ним. – Мы сами тут справимся!

Они повернули обратно, и как раз вовремя. Прохор уже достиг полосы первых деревьев – приземистых кедров, которые росли чуть ниже того места, где он теперь находился. Он замер на некоторое время, оглядываясь по сторонам, вероятно, выбирая удобный проход среди валежин и огромных камней, которых становилось все больше и больше. Но Лямпе понял это по-своему. Неожиданно он дал лошади шенкеля и направил ее вверх по склону навстречу Прохору.

Что-то яростно и, кажется, упреждающе прокричал Тартищев. Но Лямпе, похоже, его не слышал. Лошадь, с разгона преодолевшая более пологий участок откоса, дальше пошла с трудом. Жандарм вытащил револьвер и навел его на Прохора. Полицейские и жандармы внизу вновь ощетинились ружьями. Тартищев опять что-то крикнул и безнадежно махнул рукой.

Прохор заметался по обрыву. Оглянулся и с тоской посмотрел вверх, но увидел Алексея и Вавилова. И тогда, взвизгнув, бросился с камня вниз на Лямпе. Лошадь заржала и отпрянула в сторону. Лямпе едва удержался в седле. Но Прохор проделал в воздухе замысловатый кульбит, которому опять же с двумя ногами позавидуешь, и уцепился руками за нижние ветви растущего ниже кедра. Раскачавшись, перепрыгнул на следующий, потом еще на один...

– Вот тебе и горилла! – произнес потрясенно Вавилов. – Руки-то, смотри, как у обезьяны, длинные да цепкие.

И Алексей вдруг вспомнил рассказ Марии Кузьминичны, которая отметила это особое умение Прохора Сипаева перемахивать с одной ветки на другую, с дерева на дерево... Теперь это ему пригодилось, даже вдвойне, потому что, как бы ни был он пронырлив и ловок, с одной ногой ему ни по каким статьям от погони не уйти...

– К Провалу пытается махнуть! – усмехнулся Иван. – Вот там-то мы его и стреножим!

Полицейские и жандармы внизу галдели и задирали головы, наблюдая за столь необычным перемещением Прохора. Кедры росли часто, и ему не составило особого труда преодолеть с десяток деревьев, но дальше шло большое безлесное пространство, и на его краю толпились всадники, радостно гомонящие и хохочущие от предвкушения удачи – Прохор шел к ним в руки, хотя и не совсем обычным способом.

И на том его попытки уйти от погони наверняка бы и закончились, но опять вмешался случай. Вряд ли самому Лямпе снова захотелось проявить геройство, скорее всего, зловредный сибирский овод цапнул его лошадь в неподходящее место. Она нервно дернула головой, захрапела, взлягнула и понесла вдруг хозяина как раз мимо того дерева, на котором и должна была закончиться свободная жизнь Прохора Сипаева. Возможно, лошадь пролетела б вскачь до самой поляны, но Лямпе натянул поводья, поднял ее на дыбы, и в это мгновение Прохор раскачался на ветке и прыгнул на штаб-офицера сверху...

Вавилов с остервенением пнул первый попавшийся под ногу булыжник, издав при этом ясно переводимый набор звуков (быстрый выброс воздуха через рот и ноздри, говорят, и породил самое известное русское слово), уже без слов махнул Алексею рукой с зажатым в ней револьвером и помчался навстречу Тартищеву, который тоже что-то ожесточенно кричал им снизу, но из-за всеобщего гвалта и совершенно взбесившегося эха они его не слышали.

А Прохор, точно любимого сына, обхватил Лямпе сзади, вырвал у него поводья и на полном скаку прорвался сквозь толпу полицейских и жандармов, пустив жеребца в карьер так, что мелкие камни веером взмыли из-под копыт. В несколько мгновений он достиг противоположного края пустоши и, издав свой трудно передаваемый крик, вдруг поднял коня на дыбы. Пытаясь избавиться от захвата, Лямпе трепыхнулся в его руках. Прохор покачнулся, но не упал. Оглянувшись на толпу все еще не до конца опомнившихся преследователей, он ухватил штаб-офицера за шиворот и выдернул его из седла...

Алексей проследил взглядом за мелькнувшими в воздухе щегольскими сапогами жандарма. Лямпе отлетел в сторону за груду камней, упал, но, судя по крикам, остался жив. Прохор тоже соскочил с лошади. Потеряв равновесие, едва удержался на ногах и тут же нырнул в заросли молодого пихтарника, укрывающего противоположный горный склон и совершенно непроходимого для лошадей.

С криками и руганью преследователи спешились и снова бросились в погоню.

– Ничего, зеленые ноги, – процедил сквозь зубы Иван, когда Алексей догнал его, – теперь уж точно никуда не денешься, чудило поганое! – Вавилов перешел на шаг и даже задержался у ручья: зачерпнул ладонью воды и с наслаждением выпил.

Наконец они поравнялись с Тартищевым.

– Алексей, Иван, к Провалу! Перехватите его у моста, а мы обложим здесь с трех сторон, чтоб ни влево, ни вправо, ни назад... – приказал он и, повернувшись, крикнул Ольховскому, показавшемуся из-за камней, в которые только что Прохор сбросил Лямпе: – Ну что там, Бронислав Карлович? Жив Александр Георгиевич?

– Жив, – махнул рукой Ольховский. – Ногу, кажется, только сломал. Олябьев его осматривает.

– Ну, слава богу, – вздохнул с облегчением Тартищев и сердито уставился на Алексея и Вавилова. – Что застыли, как сопли на морозе? Приказа не слышали?

– Так мост же снесло, Федор Михайлович, – пояснил Вавилов, – а через водопад ему в жизнь не перебраться.

– У тебя что, с устатку мозги расплавились? – почти вежливо справился Тартищев. – Мне тебя учить, кому он первому в руки должен попасть? Лямпе с копыт слетел, но Ольховский-то зуб на него по-прежнему точит. Так что одна нога здесь, другая там, но чтоб через полчаса Прохор сидел вот на этом камне! – хлопнул он ладонью по плоскому обломку и добавил: – И не сносить вам головы, если охранка шустрее окажется!

* * *

Они выскочили на взлобок горы, и Алексей отшатнулся назад, пораженный увиденным. Прямо под ними гора падала отвесно вниз, в заполненную водой гигантскую чашу, со всех сторон окруженную столь же высокими неприступными скалами. «То ли кратер древнего вулкана, то ли воронка после взрыва метеорита», – подумал Алексей. Но Вавилов, деловито рыскавший по краю обрыва в поисках безопасного спуска, объяснил:

– Говорят, лет пятьдесят назад здесь целая гора взяла и враз ухнула в тартарары. То ли старые медные рудники обвалились, то ли пещера... – Он перекрестился. – Теперь чуешь, какой водопад образовался! – Он ткнул револьвером в сторону мощного потока, падающего с отвесной стены справа от них. Над ним стояла высокая радуга, а из-за грохота пенящейся и бьющейся о камни воды приходилось кричать во все горло.

– Сама река под гору уходит, вон там, – рука Вавилова сместилась влево. – В детстве дед меня сюда бывало привезет и спрашивает: «Ну что, хочешь послушать, как черти в аду возятся и грешники дурниной орут?» Я – ухо к земле, а там и вправду шум, вой, грохот... Вода под скалой дорогу бьет и выходит наружу аж через десять верст. Мужики пробовали здесь бревна корявые сбрасывать, так они потом выплывали или размочаленные вдрызг, или ошкуренные добела... Во какая силища! Говорят, что Провал потому и не наполняется до краев, что дна у него вовсе нет... – Иван посмотрел вниз и тяжело вздохнул. – Видишь полоску гальки вдоль воды? Если Прохор спустится туда, то сможет уйти в пещеры, оттуда его никакими дымовухами не выкуришь. Старики говорят, одна аж до самого Каштулака тянется. Хотя, может, и врут, кто их знает? Охотники, знать, по неделе в некоторых бродили, да и мы в прошлом году два трупа в них нашли. Один господь ведает, чьи? То ли беглые какие заплутали, то ли пастухи... – Вавилов вновь перекрестился. – Непременно надо Прохора до водопада остановить. Смотри, – он неожиданно расхохотался и показал на столпившихся на краю обрыва жандармов, – вниз лезть дураков нет, а нас с тобой об этом никто и не спрашивает.

Ухватившись за выступающие над землей корни низкорослого кедра, Вавилов опустился на камни и заглянул под скальный карниз, нависший над обрывом. И, хлопнув себя по бокам, с несомненном восторгом выкрикнул:

– Ох и упрямый подлец! Ползет ведь!

Алексей лег рядом и тоже увидел Прохора. Тот почти висел над пропастью, цепляясь за ветви и корни растущих на откосе ив и ольховника. И не просто висел, а продолжал медленно и осторожно спускаться, скорее, скользить на животе вниз.

– Давай быстрее! Уйдет, стервец! – приказал Вавилов. И они помчались по кромке обрыва к тому месту, где он существенно понижался. Несколько агентов охранного отделения во главе с Ольховским пытались преодолеть скользкий участок. Они почти лежали на спине, упираясь пятками в глинистую, вперемешку с камнями почву, но в отличие от Прохора, едва лишь закрепились на поверхности, не спустившись вниз ни на йоту.

– Ну, чудилы! – не преминул вспомнить Вавилов любимое слово уголовного сыска. – Так им до утра придется кувыркаться.

Он опять нырнул в камни. Алексей, недолго думая, рванул следом...

И уже через четверть часа, благодаря лишь отчаянному везению и умению Ивана выбирать безопасный путь сквозь адскую смесь грязи, камней и валежника, они стояли в полуверсте от того места, где ревущий поток срывался в пропасть. От навесного моста остались всего лишь две толстых ржавых цепи, перекинутые с одного берега на другой. Нижнюю почти полностью заливало волной. Вторая висела выше, но ее тоже немилосердно трепало водой, и только в крайней степени безумства можно было допустить, что кто-то решится перейти по ним реку.

За считанные секунды водяная пыль, висевшая в воздухе, пропитала насквозь их одежду, и уже через минуту зубы принялись выстукивать дробь, соразмерную лишь с боем армейских барабанов.

Но зато они перекрыли дорогу Прохору. Теперь, чтобы спастись, он должен или ступить на мокрые и скользкие цепи, или признать свое поражение и сдаться в руки агентов уголовного сыска...

Со стороны остальных преследователей попытки спуститься вниз прекратились. Видно, решили не рисковать. И это, несомненно, понравилось Вавилову. Когда наваливаются толпой, всегда есть риск оказаться подстреленным своим же братом полицейским.

Сверху посыпались камни, куски земли и прошлогодняя листва.

– Идет! – одними губами прошептал Иван и показал глазами на щель между камнями, в которую Алексею следовало скользнуть и броситься сзади на Прохора. Вавилову предстояло обойти его справа и выйти неожиданно навстречу с револьвером на изготовку...

Но Прохору, видно, и вправду помогал не кто иной, как сам звериный бог. За секунду до прыжка Алексея он с отчаянным криком бросился вперед, сшиб с ног Вавилова и кубарем покатился к берегу. Едва поднявшись на четвереньки, цепляясь за мокрые камни, Прохор с трудом подобрался к каменному столбу, за который были захлестнуты цепи. На коленях перелез на нижнюю цепь, ухватился за верхнюю и пополз над потоком, который заливал его с головой, но Прохор продолжал ползти – медленно, осторожно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.

Вавилов, ругаясь на чем свет стоит, метался по берегу, а Алексей с расстроенным видом наблюдал, как уходит от них Прохор. Он уж совсем было ступил на цепь вслед за беглецом, но Вавилов приказал ему не лихачить и оставаться на месте, опасаясь, что цепи просто-напросто не выдержат двух человек.

Со стороны обрыва послышались громкие крики. Алексей явственно различил голос Тартищева, но не повернул головы, опасаясь потерять из виду Прохора.

Через некоторое время Федор Михайлович в грязном мундире с оторванным рукавом, без фуражки, возник рядом с ними и спросил, слегка задыхаясь:

– Уходит, мерзавец?

– Уходит, – понурился Вавилов, а Алексей промолчал. Ему казалось, что Прохор оттого только и держится, что он не сводит с него взгляда.

– Федор Михайлович, – подал голос Иван, – позвольте я его сниму? – Он вскинул револьвер и прицелился.

В это мгновение Прохор оглянулся и, оторвав от цепи правую руку, выхватил из-за пазухи револьвер. Звуки выстрелов слились в один. Тартищев охнул и схватился за левое плечо, и тут же из-под пальцев потекла-побежала алая струйка...

Но Алексей не видел, что произошло дальше... После он даже не мог вспомнить, каким образом оказался вдруг рядом с Прохором. Пулей Вавилова тому оторвало палец на левой руке, но в последний момент он успел перехватить цепь правой рукой, уронив револьвер в воду. Потоком его сбило с нижней цепи, и если бы не Алексей, через секунду Прохора размолотило бы в мочало о саму цепь и невидимые подводные камни.

Но Алексей успел ухватить Прохора за шиворот, выдернуть из воды и передать в руки Вавилова, вмиг забывшего про собственные запреты и бросившегося ему навстречу по сильно провисшей нижней цепи.

На берегу Прохора перехватили полицейские, отвели и усадили в камни. Он не сопротивлялся, лишь глухо мычал и крутил очумело головой, и даже его звериный взгляд как-то потух, а глаза помутнели. Вавилов связал ему руки веревкой и на всякий случай притянул спиной к дереву неподалеку от Тартищева. Федор Михайлович сидел на камнях не по обычаю бледный и молчаливый. Корнеев поддерживал на весу его руку, а вездесущий Олябьев бинтовал плечо.

Алексей вскарабкался по горному склону и устроился на камнях чуть выше гомонящей внизу толпы. Водяная пыль сюда не долетала, а лучи почти севшего на вершину Каштулака солнца приятно согревали не только тело, но и душу. Он стянул с себя рубаху и сапоги, оглянулся по сторонам, раздумывая, как поступить с тоже насквозь промокшими и изрядно пострадавшими при спуске брюками, и вдруг, не веря своим глазам, замер на месте, вмиг забыв обо всем на свете...

Солнце скользнуло нижним краем за самую высокую вершину Каштулака. И всего лишь на пару секунд, но высветился вдруг на вершине огненный столб, только отдаленно напоминавший крест, но все-таки крест, и ничто другое! Почти мгновенно розовато-желтый предзакатный луч, отраженный от вершин Каштулака, ударился в противоположную от них стену Провала... И Алексей чуть не задохнулся от волнения.

Наверняка все объяснялось только игрой света и тени, но отчего ж его ноги стали вдруг ватными и подкосились в коленях? Конечно, это моглобыть игрой света и тени, но вместе с тем очень сильно напоминало мастерски выполненное распятие, вернее, его верхнюю часть, со склоненной набок человеческой головой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь рваные облака и скалы Каштулака, освещали терновый венец из рассыпанных по обрыву темно-зеленых пятен можжевельника. Резкие мазки теней, спускавшиеся от носа до уголков губ, придавали лицу выражение скорби и глубокого страдания, полузакрытые глаза смотрели вниз на кипящую воду, а чуть ниже, словно зияющая на груди рана, чернело пятно. Пещера?!

Солнечный луч над Каштулаком мигнул и погас. И тотчас видение исчезло, оставив вместо себя лишь грубые каменные разломы да редкие заплаты зелени на мокрых и голых скалах. Алексей с шумом выдохнул воздух и оглянулся, чувствуя, как трясутся у него руки и ноги от волнения. Но, похоже, никто ничего не заметил. Он окликнул Вавилова и, пытаясь снять напряжение, несколько раз быстро перекрестился.