Агент сыскной полиции

Мельникова Ирина

Глава 33

 

 

Ночь в горах наступает быстро. Стоит солнцу спрятаться за вершинами, как на тайгу наваливается темнота. Серые тучи опускаются ниже, гнездятся по отрогам гор, укрывают ущелья туманным одеялом, а из укромных уголков выползают промозглая сырость и комары – ночной кошмар для таежных обитателей.

Вокруг горели костры, фырчали и похрапывали в ближнем логу лошади, гомонили и суетились люди... Федор Михайлович и Лиза сидели под огромной буркой, которую Анастасия Васильевна велела привезти с заимки. Под ней было тепло и уютно. Дочь, прижавшись к отцову плечу, сладко посапывала у него под ухом. Она наотрез отказалась вернуться домой. И с момента его ранения неотлучно находилась рядом, держала за здоровую руку и виновато заглядывала в глаза.

Даже во время допроса Прохора не отошла от отца ни на шаг и только бледнела, когда тот слишком подробно описывал, как душил бедных старух, как убивал Дильмаца и Риту Адамини. И от Мамонта он избавился по одной лишь причине: тот знал, каким образом Прохор из списка живых перекочевал в список мертвых, обзавелся чужим паспортом и пристроился сторожем на кладбище, где хоронили умерших в каторжной тюрьме...

Сейчас Прохор с самым угрюмым видом наблюдал за тем, как поднимают на веревках сундуки, в которых покоились остатки миллионного состояния купца Лабазникова. Подобраться к самой пещере оказалось совсем не просто. Сначала спустили на веревках Алексея, затем Вавилова. Пришлось жечь факелы, к тому же ход был залит водой. В некоторых местах Алексей проваливался по самые плечи, а Ивана и вовсе накрывало с головой. Но все старания не прошли даром. Довольно быстро они отыскали более-менее сухой грот, где и обнаружили несколько проржавевших железных сундуков, запертых на огромные висячие замки.

Чутье сыщика и на этот раз не подвело Ивана. Пока Алексей ломал голову, как доставить тяжеленные сундуки к выходу из пещеры, Вавилов обрыскал близлежащие ходы и обнаружил вдруг отверстие в потолке одного из них, прикрытое тяжелой бревенчатой крышкой... Лабазников и впрямь обвел всех вокруг пальца. Видно, знал, что Прошка спит и видит, как завладеть его богатствами, вот и придумал канитель с браслетом. А на самом деле все оказалось проще пареной репы...

С большим трудом они сдвинули крышку с места... И как же велико было изумление толпящихся на краю обрыва людей, когда Алексей и Иван внезапно возникли за их спинами, грязные, как два беса из преисподней...

В течение часа сундуки оказались на поверхности. Замки сбили, и на всеобщее обозрение предстали пыльные и почерневшие от плесени пачки облигаций, кредиток, просроченных векселей и купонов. Тут же лежали грязные куски сахара, изъеденные плесенью огрызки хлеба, баранки, какие-то веревки, лохмотья, старое белье и платье. В других хранились потраченные молью дорогие собольи и куньи меха, шубы, горностаевые и лисьи палантины, и тут же рядом – свертки полуимпериалов, более чем на пятьдесят тысяч рублей. В других пачках еще на сто пятьдесят тысяч кредитных билетов, и еще на двести тысяч, и еще...

Анастасия Васильевна, с бледным лицом, стояла неподалеку и, прижав руки к груди, наблюдала, как полицейские вынимают, раскладывают на камнях и описывают найденное в сундуках. И лишь тогда лицо ее дрогнуло, а на глазах выступили слезы, когда она увидела слитки золота, наполовину заполнившие один из сундуков. Она что-то прошептала и, закрыв лицо руками, ушла в темноту.

Лиза, выскользнув из-под бурки, направилась за ней следом. И через пару минут Федору Михайловичу показалось, что он слышит всхлипывания уже двух женщин, и, возможно, впервые в жизни, сердце у него сжалось и ему захотелось тоже уйти в темноту. Но заботы опять навалились на него, заставив забыть о собственных желаниях: в это время Прохор попросил подвести его к сундукам.

Тартищев разрешил.

Двое дюжих полицейских, удерживая Прохора за локти и чуб, выполнили приказ. Прохор обвел взглядом наполовину сгнившее добро, хмыкнул и вдруг расхохотался:

– Ну, Василь Артемьич, купецкая вошь, сам себя, кажись, обхитрил!

И, извернувшись, вдруг лягнул одного из полицейских по ноге. Тот вскрикнул и выпустил из рук чуб Прохора. В следующее мгновение Прохор рванулся в сторону, отшвырнул от себя второго полицейского и прыгнул в обрыв...

Вскоре его подняли. Изломанное страшным ударом, окровавленное тело было уже мертво. И лишь желтые кошачьи глаза на изуродованном лице продолжали жить и гореть странным огнем. И когда Тартищев склонился над ним, глаза полыхнули явным торжеством, а изорванные губы с трудом прошептали:

– А все-таки сбег!.. – Кровавая слюна запузырилась в уголках губ. Свет в глазах потух, голова конвульсивно дернулась, выпуская на волю последний выдох, а вместе с ним и грешную душу Прохора Сипаева...

* * *

Через три часа Федор Михайлович и Анастасия Васильевна пили чай в маленькой гостиной, в той самой, где еще днем Прохор держал их с Лизой привязанными за ногу. Она сама попросила Тартищева задержаться после ужина, объяснив, что хочет серьезно с ним поговорить.

– Я должна вам все рассказать, – женщина отставила в сторону чашку с недопитым чаем, стиснула в руках кружевной платочек. Щеки ее побледнели, а на крыльях изящного носа выступили крошечные капельки влаги. – Дело в том... – она нервно сглотнула, – это я спасла Прохора от каторги, хотя догадывалась, что смерть отца его рук дело. Один из слуг видел, как он крался за ним той ночью... Но Прошка убедил меня, что всего лишь следил за ним, чтобы тот не сотворил беды в приступе горячки. Но, дескать, не успел... Отец совершенно неожиданно бросился в Провал. Конечно, я не слишком поверила Прошке, но тогда я не видела причины, зачем ему вздумалось убивать отца. Возможно, просто пожалела... Отца все равно не вернешь! А записку, которую я после предъявила полиции, на самом деле я нашла за год до этого случая. Отец тогда по-особому сильно пил и действительно был на грани помешательства. И поэтому все, что говорилось в записке про Каштулак, совершенно не привлекло моего внимания. А он и вправду припрятал часть нашего состояния. – Она покачала головой. – А ведь мы с теткой готовы были по миру пойти... – Анастасия Васильевна тяжело вздохнула. – Если б я знала, что отец надумал жениться, если б он сказал мне... А я ведь видела, что он изменился. Перестал пить, ожил, повеселел... – Она развела руками и виновато посмотрела на Тартищева. – Но Прошка валялся у меня в ногах, умолял подтвердить, что он не виновен. И тогда я вспомнила об этой записке и отдала ее полиции... Но судьба слишком жестоко наказала меня за эту ложь! – Она вновь судорожно вздохнула и прижала платочек к глазам.

Тартищев крякнул, поднес руку к затылку и смущенно произнес:

– Полно, Анастасия Васильевна! Не стоит душу бередить! – И вдруг совершенно растерянно добавил: – Выходите за меня замуж, чего там!

Женщина побледнела и уставилась на него полными слез глазами.

Тартищев отвел взгляд в сторону и заговорил торопливо и несколько бессвязно:

– Вряд ли я найду случай, чтоб сказать вам об этом вторично... У меня служба... День и ночь... Я не могу дать великого счастья... Но... – Он яростно потер затылок и уставился на Анастасию Васильевну откровенно больным взглядом. – Я – грубый и бестактный. Я старый «сусло», и многие меня терпеть не могут в Североеланске, многие попросту боятся... – Он вновь отвел взгляд и пробурчал: – Кажется, я влюбился в вас по уши... И если вы согласны?..

– Согласна, – быстро сказала Анастасия Васильевна и улыбнулась сквозь слезы. – Я б непременно сама вам об этом сказала, Федор Михайлович, если б вы не решились. Я ведь смелая женщина, и еще тогда, когда вы растоптали мою любимую этажерку и уронили ширму, я поняла, что вы никуда от меня не денетесь.

– Ширму? – поразился Тартищев. – Но вы тоже придумали. Понаставили их на дороге...

– Ничего, – Анастасия Васильевна махнула рукой, – я думаю, мы заведем более прочную мебель.

Она подошла к Тартищеву и безбоязненно поцеловала его в губы. Федор Михайлович словно поперхнулся от неожиданности и быстро, точно испугавшись, что женщина передумает, обнял ее. И в тот же миг зацепил ногой изящный туалетный столик и уронил его. На пол с грохотом и звоном посыпались какие-то баночки, флакончики, коробочки, корзинка с рукоделием и несколько белоснежных, мал мала меньше мраморных слоников... Тартищев чертыхнулся и в полной растерянности уставился на сотворенное им бесчинство.

Анастасия Васильевна расхохоталась, обняла его за шею, заглянула в глаза и снова поцеловала. И тогда Тартищев вздохнул и, словно сдаваясь на милость победителя, тоже поцеловал ее в губы, крепко и основательно...