Князь Григорий Панюшев вернулся домой в самом отличном расположении духа, которое не покидало его до самого вечера. Даже дождь, который обычно приводил его в угнетенное состояние, не смог повлиять на его настроение.

Аркадий слышал, как князь что-то весело напевает у себя в кабинете, но лезть к нему с расспросами не спешил, боясь нарваться на протест. После этого князь мог надолго замкнуться. Поэтому, исходя из прежнего опыта, Аркадий терпеливо дожидался того момента, когда Григорий соизволит пригласить его в кабинет. А пока ему оставалось теряться в догадках, какие события могли столь существенно повлиять на настроение князя.

Он удалился в свою спальню, хотел что-нибудь почитать перед ужином, ответить на давнее уже письмо тетушки, но ничего из этого не получилось. Совсем другие мысли одолевали его, и, не в пример князю, весьма противоречивые и печальные. После встречи с Ксенией Аркадий впервые серьезно задумался о своем будущем. За душой у него не было ни гроша, и поэтому он ни в коей мере не мог позволить себе этот роман. Ему даже в голову не приходило превратить его в легкую летнюю интрижку, хотя Ксения была настолько неискушенна и неопытна в амурных делах, что ему не составило бы большого труда закружить ей голову. Но впервые в своей жизни он вдруг почувствовал ответственность за свои поступки. И ему стало неимоверно стыдно даже от предположения, что он мог бы поступить подобным образом со столь чистым и искренним созданием, каким оказалась эта милая барышня.

Аркадия тянуло к ней все сильнее и сильнее, а после сегодняшней встречи все мысли его были только о Ксении. Уже в который раз он перебирал в памяти подробности их свидания. Взгляды, слова, которыми они обменялись… Девушка конфузилась и дичилась поначалу, краснела и отворачивалась, если он слишком пристально смотрел в ее глаза. Он до сих пор помнил тепло ее ладоней и то, как они подрагивали в его руках. А как она прелестно наклоняла голову и опускала глаза, когда смущалась, и Аркадий едва сдерживал себя, чтобы не коснуться губами ее щеки или ушка, выглядывавшего из-под легкой соломенной шляпки…

Странное тепло растекалось у него в груди, голова кружилась, а во рту пересыхало, стоило ему представить, что завтра он снова увидит эту чудесную девушку. И опять же впервые в жизни он понял, что не сумеет сказать ей о своих чувствах, потому что не в его силах обеспечить ей счастье.

Аркадий упал на постель, вжался лицом в подушку и застонал от бессилья. Каким же он был остолопом, когда просаживал свое состояние за карточным столом, в ресторанах, в кругу дешевых девок и столь же дешевых приятелей! И куда подевались все те, которые, казалось, безмерно любили его и дня не мыслили без его компании? Слишком поздно он догадался, что на самом деле все они являлись друзьями его толстого кошелька. И стоило тому похудеть, а состоянию иссякнуть, как тут же куда-то испарились и приятели, и любящие барышни, мечтавшие одарить его любовью, а если получится, разделить семейное ложе.

Что ж, наказание последовало незамедлительно. Созданное многими поколениями предков состояние, причем весьма приличное, теперь уже не вернуть. А расплата? Расплата — вполне справедлива! За все свои грехи, необдуманные поступки и прошлую чрезмерно веселую жизнь он ответит теперь по полному раскладу. И прежде всего счастьем, которое прошляпил по собственной вине, из-за собственного легкомыслия…

В дверь его спальни постучали и отвлекли от горьких мыслей.

— Ваша милость, — в щель между косяком и дверной створкой просунулась лохматая голова лакея, — барин велят вам срочно явиться к нему в кабинет.

— Сердитый? — справился Аркадий, приглаживая перед зеркалом растрепанные, как и его мысли, волосы.

— Не-а! — расплылся в улыбке лакей. — Веселые! Песни поют и насвистывают!

— Да? — Аркадий прищелкнул пальцами. — Поют, значит? А как дела на поле боя?

— Двух баб изместьевских задержали, — с готовностью сообщил лакей, — да трех мужиков. Пытались после обеда в Матуриху пробраться.

— Но ведь дождь поливает? — поразился Аркадий.

— Дак управляющий велел всем сторожам с постов не уходить, — охотно пояснил лакей, — чтоб, значитца, никто чужой не проскользнул.

— А у нас потери имеются?

— Никак нет, — лакей вытянул руки по швам, чем выдал свое солдатское прошлое. — Наши к емя не попадались. Тут Бобрыкин строго следит.

— Прекрасно, — ухмыльнулся Аркадий, — думаю, эти известия изрядно порадуют его светлость.

Он быстрым шагом направился к кабинету князя. Но не успел постучаться, как двери распахнулись и Панюшев возник на пороге.

— Где тебя носит? — спросил он сердито и, заметив красный рубец на щеке Аркадия, поинтересовался: — Спал, что ли?

Аркадий досадливо махнул рукой.

— В отличие от тебя, настроение у меня препакостное.

— Сейчас мы его поправим, — усмехнулся Григорий и распахнул дверь. — Проходи, я велел накрыть ужин в кабинете.

Аркадий шагнул через порог и тотчас заметил, что в камине полыхает огонь, а небольшой низкий стол сплошь уставлен бутылками и закусками.

— По какому случаю торжество? — справился Аркадий, усаживаясь в кресло рядом со столом. — Окончательную победу над графиней, как я полагаю, праздновать рановато. Так каков же повод для веселья, если не секрет?

Князь пожал плечами и с удивлением посмотрел на Аркадия:

— А разве обязательно нужен повод, чтобы посидеть за бутылкой хорошего вина?

— Нет, конечно, — согласился тот, — но я думал, что это вызвано какими-то счастливыми обстоятельствами. Все в доме заметили, что ты сегодня не по обычаю весел. Даже песни поешь, mon ami, чего я за тобой давненько не замечал. Честно сказать, мучаюсь в догадках: или боевые трофеи столь замечательны, или занятия с Павликом так тебя воодушевили?

Григорий покачал головой и как-то странно посмотрел на приятеля:

— Скажи, ты давно бывал в оранжерее? Как там розы? Цветут?

— Розы? — поперхнулся от удивления Аркадий. — С чего вдруг этот интерес? Уж не собрался ли ты на свидание? В такой-то дождь и слякоть? — кивнул он на окно, за которым в очередной раз сверкнула молния и раздался громовой раскат.

Князь не ответил. Опустившись в кресло, он закинул ногу на ногу и некоторое время молча смотрел в огонь, сцепив пальцы на колене.

Аркадий терпеливо ждал. Наконец князь отвел взгляд от пляшущего в камине пламени и поднял его на приятеля.

— Рассказывай, — сказал он требовательно, — что за черные мысли терзают тебя сегодня. Я же вижу, ты с лица спал за те несколько часов, что мы не виделись. Что случилось, Аркаша?

Аркадий сделал большой глоток из бокала с вином и отставил его в сторону. Теперь не надо было скрывать от князя плохое настроение, и он помрачнел лицом.

— Прошлые ошибки не дают мне покоя, Гриша, — ответил он глухо и с такой тоской, что князю на мгновение стало стыдно за свое любопытство. Но он понимал, что Аркадию надо дать выговориться, прежде чем самому рассказывать о своих радостных предчувствиях.

Впервые с момента их встречи в Санкт-Петербурге несколько месяцев назад Аркадий очень подробно поведал ему о тех годах своей жизни, которые он провел после таинственного исчезновения Григория. И никогда еще не был столь беспощаден в своих откровениях, рассказывая о прошлом беспутстве, о пьяных кутежах, бесшабашных выходках и скороспелых романах, безответственных пари и нескольких абсолютно пошлых дуэлях, которые только по счастливой случайности не привели к смерти пустоголовых дуэлянтов…

Аркадий рассказывал, и слезы стояли в его глазах. Ни разу в своем повествовании он не помянул причины столь безжалостного обличения собственных пороков, тех низменных страстей, с которыми он не сумел справиться в юности. Но князь и без его признаний догадался, что явилось поводом для этой исповеди. Милое юное личико, смущенно взиравшее на них из-под скромной шляпки, могло бы заставить забиться и его более искушенное сердце, не будь оно занято графиней Изместьевой.

А то, что оно оказалось занято, причем гораздо раньше, чем сам князь Панюшев об этом догадался, уже не вызывало у него никаких сомнений. И это обстоятельство породило в нем необыкновенный подъем и желание совершить что-то из ряда вон выходящее. Ведь этот день должен непременно запомниться ему независимо от того, как будут развиваться их отношения с графиней в дальнейшем. Ощущение небывалого счастья, которое не давало ему покоя с самого утра, утроилось, нет, удесятерилось с того момента, когда она взяла в руки его букет. Взяла, хотя должна была выбросить. Ведь графиня, несомненно, догадалась, кто осмелился на подобную проделку. Не могла не догадаться… И все же спрятала цветы на груди.

Князь почувствовал, как вспотели его ладони, и отставил бокал в сторону. Теперь он вполуха слушал излияния Аркадия, потому что представил, как чудесно смотрятся незабудки на обнаженной женской груди.

Аркадий тотчас заметил и отставленный бокал, и отсутствующий взгляд князя. По губам Григория бродила мечтательная улыбка.

— Гриша, — окликнул его Аркадий, — что случилось? Грешным делом, я тебе позавидовал. Кажется, у тебя дела обстоят лучше некуда?

— Прости, — сконфузился князь, — я только на миг отвлекся. — Он серьезно посмотрел на друга. — Не думаю, что твои дела так уж печальны. Ксения — удивительная девушка! И, в конце концов, если графиня не позволит ей пойти с тобой под венец, что тебе помешает умыкнуть свою невесту и обвенчаться где-нибудь в соседней губернии?

— О чем ты говоришь, Гриша? На что я буду содержать свою семью? Я ведь у тебя и так вроде приживала?

— Черт побери! — рассердился князь. — Что за вздорные мысли бродят в твоей голове? Если тебя угнетает подобное положение, ты вполне можешь исполнять обязанности поверенного во всех моих делах и жить в моем доме со своей семьей на полном основании. Жалованье я положу тебе приличное, тем более что мне иногда придется наведываться в Аргентину, а потому здесь нужен человек, которому я мог бы доверить свои дела в России.

— Спасибо, mon ami, — сказал Аркадий и опустил глаза, — это ответ на мои просьбы господу богу. Поверь, что мое легкомыслие осталось в прошлом, и ты не найдешь более преданного человека, Гриша, более честного и…

— Оставь это, — прервал его недовольно князь, — какие тут могут быть счеты, Аркаша? Помнишь, как ты принял на себя удар сабли итальянского улана? Помнишь, как тащил меня на себе? Ты ведь тоже был ранен, но не бросил меня под копытами конницы, когда мы бились под Малоярославцем. А помнишь, как нас чуть не посекло шрапнелью в сражении при Бородине или как мы чуть не попали в плен к французам под Смоленском в 1812 году? Так неужто я теперь не приду на помощь своему товарищу, коли он столько раз выручал меня и спасал от смерти?

В ответ Аркадий молча поднял свой бокал и выпил. И только после этого сказал:

— Клянусь, Ксения будет моей! Ты подарил мне надежду, Гриша. И это не красивые слова, но я словно родился сейчас во второй раз. Честно сказать, меня не смущает мнение графини. Если я уверюсь в том, что Ксения любит меня, ничто не помешает мне обвенчаться с ней.

— Я буду рад, если Ксения ответит тебе взаимностью, — улыбнулся князь. — И я вам помогу, ты же знаешь.

— Гриша, не находишь, что все бы решилось гораздо быстрее, если бы ты пошел на мировую с графиней? — осторожно спросил Аркадий. — Возможно, следует что-нибудь предпринять, чтобы ослабить напряжение? А то я слышал, после обеда твои сторожа схватили нескольких человек из Изместьева?

— Их уже отпустили, — ответил князь, — но ты прав. Пожалуй, пришла пора перейти в наступление.

— В наступление? — опешил Аркадий. — Ты хочешь окончательно вывести графиню из себя?

— Нет, я имею в виду другое наступление, — улыбнулся Григорий, — и оно никакого отношения к целости моих угодий не имеет. Хотя может повлиять на мою свободу…

Он подлил себе вина из бутылки и весело прищурился на приятеля:

— Не притворяйся, ты уже догадался, зачем я позвал тебя в кабинет. Знаешь, я не склонен делиться своими переживаниями даже с очень близкими мне людьми, но сегодня я, как никогда, нуждаюсь в твоем совете, Аркаша…

И он рассказал о своей встрече с графиней у озера. Правда, избавил Аркадия от лишних подробностей, которые особо поразили его воображение, справедливо полагая, что они не составили бы ему чести как истинному джентльмену. Но о своей проделке с букетом он упомянул, опять же без одной существенной детали: того, что графиня спрятала его на груди.

— Так получилось, Аркаша, что я многое понял за те несколько мгновений, когда она смотрела на мой букет, — произнес князь задумчиво в завершение своего рассказа. — Мне показалось, нет, я в этом абсолютно уверен, ей впервые в жизни подарили цветы. Это полнейшая дикость, но, похоже, мой букет поразил ее до глубины души. У меня до сих пор стоит перед глазами этот растерянный, какой-то затравленный взгляд… Она боялась взять его в руки… Понимаешь, я хотел подшутить над ней и вдруг увидел несчастное, измученное создание. Внешне она еще держится, но ее сердце, ее душа страдают, Аркаша! Мне вдруг захотелось послать все к дьяволу, выйти к ней и повиниться во всем. Но я не посмел, вернее, потерял момент, когда это можно было сделать безболезненно… Словом, она ускакала, а я вылез из этой грязи и… — Князь досадливо махнул рукой и потянулся к коробке с сигарами.

— Но еще не все потеряно, Гриша! — сказал тихо Аркадий. — Кажется, ты вспоминал про розы? Сегодня с утра я был в оранжерее, там наберется на приличный букет. И я готов тебя сопровождать.

— Нет, не надо! — Князь отложил сигару. — Я еду немедленно. И еду один. А ты подождешь меня здесь. Не годится попадать в плен вдвоем.

— А ты собрался попасть в плен? — поразился Аркадий. — Я что-то никак не вникну в твои соображения?

— Нет, сдаваться в плен я не намерен, но мимо сторожей легче проскользнуть в одиночку. Сегодня я попытаюсь пробраться на усадьбу и, если получится, встретиться с графиней.

— Смотри, ночью там наверняка спускают собак и сторожа вокруг бродят.

— Не думаю, что графиня ждет нападения на усадьбу. Мы ж не разбойники, в конце концов, поэтому вряд ли она усилит охрану.

— И все же будь осторожнее! — посоветовал Аркадий. — Дороги развезло, в лесу темно, как у арапа под мышкой.

— Дождь да слякоть для лазутчика — первейшие друзья и помощники! — рассмеялся князь. — Помнишь, как мы резвились по тылам французов? По неделе в седле, грязные, как бесы…

Аркадий хлопнул его по плечу:

— Ладно, собирайся, а я пока велю цветов нарезать. Доверяешь моему вкусу?

— Пока ты меня не подводил, надеюсь, и сейчас не подкачаешь, — усмехнулся Григорий и вышел из кабинета.

Через час князь был уже у озера. Дождь прекратился, но он вымок с ног до головы, когда пробирался сквозь лес, где каждая ветка норовила сбросить на него ушат ледяной воды. Мулату тоже досталось. Он всякий раз негодующе фыркал, когда на них обрушивался холодный водопад, и передергивал шкурой.

Низкие тучи затянули небо. Кромешная тьма поглотила все вокруг, и князь ориентировался лишь по тускло блестевшему справа зеркалу озера да лужам на дороге, которые Мулат форсировал, казалось, бессчетное количество раз.

Григорий предпринимал всяческие попытки, чтобы передвигаться бесшумно, но это плохо у него получалось, вдобавок он чуть было не наткнулся на странный обоз из пяти или шести подвод, на которых сидели, судя по разговорам и огонькам цигарок, десятка два мужиков с заступами и ломами. Князь вовремя принудил Мулата отступить с дороги под защиту деревьев. И даже зажал ему морду ладонями, чтобы тот не выдал их тайное убежище ржанием.

Обоз медленно миновал их укрытие и удалился в сторону озера. Князь проводил его недоуменным взглядом. Что еще придумала графиня? Он не сомневался, что эти ночные подвижки личного состава сопряжены не с чем иным, как желанием соседки каким-то образом досадить ему. Но как он ни ломал себе голову, ни одного стоящего предположения так и не посетило его. Что ж, успокоил себя Григорий Панюшев, он еще успеет разобраться, какую каверзу затеяла на этот раз его неугомонная соседка.

Еще через полчаса князь был в полуверсте от ее усадьбы. Со всех сторон его окружал мрачный, неприветливый лес. Темнота была густой и вязкой, как смола. Он ничего не видел на расстоянии протянутой руки и поэтому, спешившись, повел Мулата в поводу. Несколько раз он останавливался, чтобы проверить, не отвязался ли аккуратный тючок, который Аркадий притачал сзади к седлу. Десятка три белых и с дюжину пунцовых роз они бережно завернули в скатерть. Букет получился великолепный. Конечно, друзья полагали, что потерь не избежать, и все же большинство роз должно выдержать столь бесцеремонное обращение. По крайней мере, Аркадий уверил Григория, что единожды уже прибегал к подобной доставке цветов, и ничего, бедняги выжили…

По-прежнему ни единого огонька не виднелось впереди, не раздавалось ни единого звука. Не было ничего, что смогло бы князю подсказать, в каком направлении двигаться дальше. Даже дворовые собаки не лаяли, вероятно, попрятались бестии от непогоды, подумал князь с досадой, забыв, что ему бы пришлось не сладко, вздумай сторожевые псы доказать свою бдительность. Поначалу он хотел оставить Мулата в лесу, но вовремя сообразил, что, возвращаясь, может попросту не найти его.

Конечно, он понимал, что графиня вряд ли выставила кордоны вокруг усадьбы, но все ж передвигался с большой осторожностью, останавливаясь через каждые пятнадцать-двадцать шагов и прислушиваясь, не раздастся ли где поблизости посторонний шорох, шум шагов или стук копыт. Однако вокруг по-прежнему стояла глубокая тишина. И даже ветер не тревожил отяжелевшие от сырости травы и кроны деревьев.

Постоянное ощущение настороженности безмерно утомило Григория, и все-таки он едва не вскрикнул от неожиданности, когда лес внезапно расступился. Прямо перед собой князь обнаружил высокую ограду, которая огибала усадьбу с трех сторон. Причудливая чугунная решетка заканчивалась сверху остроконечными пиками, похожими на те, которые в руках славных казачков атамана Платова наводили панику в рядах отступавших французов и их бедолаг союзников во время победного марша русских войск на Берлин и Париж.

Князь привязал Мулата к решетке ограды. Заросли густого кустарника укрывали коня с головой. К тому же они пришлись ему по вкусу, и, двинувшись вдоль забора в поисках лазейки, Григорий некоторое время слышал громкое хрумканье и фырканье довольного Мулата.

К счастью, лазейка нашлась довольно быстро. Князь с трудом протиснулся в узкий пролом в решетке. Букет он бережно прижимал к груди и надеялся, что тот еще протянет некоторое время.

Тут его приняли в свои нежные объятия заросли крапивы, затем пришлось преодолеть сопротивление огромных лопухов, потом пройти сквозь строй чертополоха… Вскоре ноги вывели Григория на малохоженую тропинку, но к этому времени он не только вымок, но и покрылся с головы до пяток грязью, к которой прилипли перья, пух, сухая трава, листья. Руки его горели от крапивных ожогов и укусов комаров, которые немилосердно атаковали открытые части тела, совершенно беспардонно лезли в рот, в нос, в глаза и в уши. И князь при всем желании не мог себе позволить выругаться, чтобы не выдать своего присутствия на запретной для него территории.

Тропинка привела его к беседке, которую он заметил еще тогда, когда впервые проезжал мимо «Антика с гвоздикой». Пробравшись в нее, он развернул скатерть. К его удивлению, розы почти не пострадали. Он быстро перебрал их и отложил в сторону два облетевших цветка. Теперь можно было приступить ко второй части плана: попробовать проникнуть в дом. В худшем случае, это должна быть гостиная, в лучшем — кабинет или спальня графини.

На мгновение он задумался. Бобрыкин, как умел, рассказал ему о расположении комнат в доме. Но сам Кузьма в Изместьеве давненько не бывал, а графиня с ее-то характером, бесспорно, успела раз пять поменять местами и свою спальню и кабинет. Причем Григорий даже представить не мог, как ему удастся узнать их нынешнее расположение.

Он всмотрелся в дом. Да-а, в собственном кабинете, после нескольких бокалов доброго вина задачка казалась вполне разрешимой, но сейчас Григорий, приведенный в чувство холодным душем из дождевых капель, полностью осознал, насколько его поступок безрассуден.

И все же он не привык отступать. Чтобы не оказаться в дураках, следовало незамедлительно осмотреться и прояснить для себя обстановку.

Ночью «Антик» показался ему и вовсе огромным. Лишь в двух или в трех окнах маячил слабый свет. Два из них располагались на втором этаже, одно — на первом. Какое-то из них вполне могло оказаться окном графини, но узнать, так ли это, не представлялось пока никакой возможности.

Но господин счастливый случай, как известно, большой приятель всех авантюристов и сорвиголов. И на этот раз он не изменил своим привычкам. Князю не пришлось долго сидеть в засаде и ждать ответа на свой вопрос. Свет в одном из окон на втором этаже внезапно погас, а через пару минут створки его распахнулись. На подоконник облокотилась, а после и вовсе присела на него женщина в длинной ночной рубахе. Она зябко куталась в пуховую шаль, устремив свой взор в сторону озера, отливающего платиновым блеском в тусклом сиянии звезд, кое-где проклюнувшихся сквозь серый саван облаков.

Издалека князь не мог определить, кто это: графиня или ее младшая сестра. Он окончательно продрог и едва сдерживал себя, чтобы не выбить дробь зубами от холода. И с каждым мгновением понимал, что решился на самую дурацкую выходку в своей жизни, которые не позволял себе даже в юности. Но в то же время ни к одной из встреченных им ранее женщин его не тянуло с такой силой, ни про одну из них он не вспоминал с таким восторгом, который поселился в его сердце с того момента, когда он увидел изящную женскую фигурку верхом на арабском скакуне.

Удивительно, но одно только воспоминание об этой женщине заставило сильнее забиться его сердце, кровь резвее побежала по жилам, и он почти согрелся, несмотря на промокшую одежду и ноги.

Женщина в окне тем временем сменила позу. Теперь она стояла, облокотившись о подоконник, и, кажется, что-то держала в руках. На счастье, луна в это мгновение скользнула из-за облаков, залив все пространство перед домом серебристо-матовым светом. Сердце князя и вовсе забилось, как парус под порывами штормового ветра. Ему стало жарко, будто горячий памперо пронесся внезапно над его головой, заставив расстегнуть верхнюю пуговицу сюртука.

Князь с трудом перевел дух. Он не ожидал подобного эффекта. Незатейливая шутка обернулась настоящим потрясением для графини. И в этом он нисколько не сомневался. Шел третий час ночи, скоро рассвет, а графиня до сих пор не ложилась, а провела уже довольно много времени возле открытого окна. И все это время не выпускала из рук его скромный подарок. Возможно, и на озеро она смотрела по той же причине. Ведь за ним пряталось в лесах его Завидово…

И все ж, несмотря на искушение, князь мыслил достаточно трезво и попытался избавиться от столь самонадеянной оценки своего дневного поступка. Но в глубине души эта мысль продолжала согревать его. И он подумал, что не зря все-таки пробирался сегодняшней ночью сквозь лесную чащу, получал синяки и шишки и собрал на себя всю грязь, какую только можно было собрать на задворках имения графини.

И даже если не получится пробраться в ее комнату, он оставит розы на крыльце. Наташа догадается, она поймет… Впервые, пусть не вслух, но он назвал графиню по имени. И почувствовал вдруг нестерпимую нежность к этой женщине, не знавшей счастья в любви, одинокой и измученной житейскими неурядицами. Он многое бы сейчас отдал, многим бы пожертвовал, чтобы оказаться рядом с ней в ее спальне. И тогда бы уж он нашел, что сказать ей, как объяснить свои чувства. А может, слова бы не потребовались. Им вполне хватило бы рук и губ, чтобы ощутить себя счастливыми…

Григорий Панюшев был жестким и резким в суждениях человеком. В жизни ему приходилось много сражаться, чтобы отстоять свое право жить так, как ему того хотелось. Он никогда не считал себя склонным к сантиментам и презирал людей, готовых распустить слюни по любому поводу. Но сейчас он впал именно в такое состояние и нисколько им не тяготился. И того больше, с готовностью забыл бы на какое-то время о повседневных заботах, о скучных и жестоких реалиях мира и с радостью променял бы завоеванную свободу на счастье пребывать всю жизнь рядом с любимой женщиной…

Время тянулось медленно. Князь продрог до невозможности. И едва сдерживался, чтобы не чихнуть. Правда, беседка находилась довольно далеко от дома, но все-таки любой звук в тишине прозвучал бы столь же громко, как выстрел вражеской мортиры. Графиня пару раз отходила от окна, но тут же возвращалась, словно ждала кого-то. Это не позволяло Григорию прокрасться к крыльцу, чтобы оставить на нем цветы. Он уже подумывал, как достойно отступить, как вдруг услышал топот копыт. Кто-то скакал по направлению к усадьбе.

Холодный пот прошиб князя. Неужто он ошибся и у графини есть тайный поклонник, которого она ждет с явным нетерпением? Тогда понятно, почему она не расстается с букетом. Наверняка она приняла его за подарок своего возлюбленного. Но кто бы это мог быть?

Через пару минут князь получил ответ на свой вопрос. Всадник миновал ворота усадьбы и подъехал к окну.

Графиня сверху требовательно спросила:

— Ну что, Корнила? Получилось?

— Получилось, барыня, получилось! — сообщил радостно неизвестный князю Корнила, судя по голосу, мужик лет этак пятидесяти с гаком. — Копнули совсем маленько да камни отвалили, водица так и хлынула!

— Прекрасно! — обрадовалась графиня и приказала: — Приведи ко мне Зарницу, а я пока оденусь. Хочу сама посмотреть, что у вас получилось!

— Но, Наталья Кирилловна, темень же кругом и грязь, — произнес сконфуженно Корнила и почесал в затылке. — Сподручно ли вам…

— Сподручно, сподручно! — перебила его графиня. — Давай не мешкай! Чтобы через четверть часа Зарница была у крыльца.

Графиня скрылась в окне, тотчас в ее комнате вспыхнул свет, а Корнила, что-то бормоча себе под нос, направил своего коня в сторону конюшен.

Вскоре два всадника покинули пределы усадьбы. Князь Панюшев выждал пару минут, огляделся по сторонам, прислушался, затем подхватил букет и, пригнувшись, побежал по росной траве к дому, который почти затянуло предрассветным туманом, наползающим со стороны озера.