Бесы Черного Городища

Мельникова Ирина

Часть II

 

 

Глава 1

На столе перед Иваном в заполненной окурками медной пепельнице тлела самокрутка. Это было первейшим признаком того, что старший агент сыскной полиции Вавилов страдает.

Замедлив шаг на пороге, Алексей окинул быстрым взглядом кабинет, в котором наряду с шестью агентами ютились они с Иваном. Сейчас те, кто помельче рангом, были в разгоне: выполняли поручения старших коллег, ловили на базаре щипачей, следили за «раками» — портными, что перешивали краденые вещи в трущобах на Разгуляе, или отирались среди голи перекатной на Хлудовке в надежде узнать что-нибудь занятное, для сыскных дел весьма важное: кто из «деловых» осел в городе, не крутятся ли где новые шулерские «мельницы» и не замешаны ли беглые с каторги в нападении на почтовый дилижанс, следовавший из Омска в Североеланск…

Но Иван и Алексей были теперь на особом счету, занимались самыми сложными преступлениями: убийствами, разбоями, грабежами, поджогами, и поэтому уже который день маялись от безделья. Ни тебе громких убийств, ни заезжих шаек. ни доморощенных банд… И кражи тоже все мелкие, скучные, без выдумки: то стянули штуку материи у лавочника, то с ночного извозчика целковый сдернули, то мастеровые без повода напились и у офени лоток с товаром отобрали и тут же бросили. Но крику-то было, крику! Офеня горластый попался, весь околоток на уши поставил, пока озорников не доставили в участок и не посадили в холодную.

Алексей неслышно вошел и встал за спиной приятеля. Всю поверхность стола, лежавшие на нем бумаги и даже захватанное множеством рук пресс-папье покрывали пушистые серые хлопья. Иван даже не удосужился сдуть пепел. Это говорило о крайней степени отчаяния, и Алексей тотчас понял его причину. Вавилов составлял очередную сводку для Тартищева о преступлениях, совершенных в губернии в прошлом месяце.

Это было нудное и неблагодарное дело, и друзья сговорились заниматься им по очереди. Правда, Иван всякий раз, как только наступал его черед писать бумаги, находил тысячу причин, чтобы перекинуть их Алексею, порой умолял его, порой ссылался на чрезмерную занятость. На сегодняшний день его долг составил три месяца, и Алексей самым безжалостным образом отверг его просьбы и даже вышел из кабинета, чтобы не видеть, как терзается приятель, стараясь свести воедино все происшествия, имевшие место в мае.

Сквозь висевшие над городом дождевые тучи впервые за многие дни проглянуло солнце. И сразу все вокруг засверкало, засияло, засветилось первозданной чистотой и свежестью молодой зелени, первых цветов в скверах и палисадниках, нетронутой травки на лужайках… Улицы запестрели летними нарядами дам, а сердца даже самых упрямых холостяков учащенно трепыхались и сбивались с ритма при виде нежных личиков местных барышень, число которых на улицах Североеланска увеличивалось с каждой весной чуть ли ни в геометрической прогрессии.

Совсем недавно отцвели черемуха и дикая яблоня, но на смену им пришли сирень и рябина. Воздух был насыщен горьковато-терпкими запахами зелени, влажной земли и… аммиака. Неподалеку находилась стоянка извозчиков, но это обстоятельство отнюдь не испортило Алексею настроения. За четыре года службы в полиции Алексей научился определять, что в жизни важнее: извозчик под рукой или более приятные ароматы. А со временем и вовсе перестал обращать внимание на подобные мелочи.

Он спустился в скверик напротив здания полицейского управления, постелил на непросохшую скамейку газету и уселся на нее, подставив лицо теплому ветерку. По дорожкам сквера сновала детвора, те, что попроще и победнее, играли в стуколку или в бабки, девочки прыгали через скакалку и в классики.

Те, что богаче, степенно шествовали в сопровождении гувернанток и учительниц, но с сожалением косились в сторону своих сверстников, не обремененных условностями и воспитанием.

Напротив скверика, на втором этаже управления виднелось окно, за которым исходил потом над полицейской сводкой старший агент Вавилов, а его напарник Алексей Поляков в это время наслаждался редкими минутами свободы. Начальство соизволило отбыть в кратковременный отпуск, другими словами, Тартищев внял наконец просьбам Анастасии Васильевны и повез ее вместе с маленьким Сережей и нянькой на заимку.

Алексей знал, три дня пролетят незаметно. Федор Михайлович вернется и свое возьмет с лихвой. Вспомнит он и про те дела, которые еще с осени отнесены в разряд «темных», и про те, по которым преступники хотя и определены, но до сих пор не пойманы… И неизвестно, когда еще получится побездельничать, как сегодня, посидеть под солнышком, понежиться под его лучами, ни о чем серьезном не думая и не беспокоясь по поводу грядущего разноса от начальства.

И все было бы хорошо, если бы Алексея не мучила совесть. Он знал, что Вавилов почти не спал ночью. У его младшего резались зубки, малыш капризничал, и Иван, позволив отдохнуть Маше, до утра возился с сынишкой. А после явился на службу усталый, невыспавшийся и злой, как тысяча чертей.

Алексей снова посмотрел на окно, оттуда валили сизые клубы дома. И это однозначно подтверждало: Иван снова засмолил свою самокрутку. И тогда старший агент сыскной полиции Поляков встал со скамейки и покинул скверик.

Иван сидел все в той же позе, в которой Алексей оставил его час назад. Перед ним лежала стопка чистых листов бумаги, правда, на первом из них уже красовался заголовок, и вся .страница была испещрена мелким убористым почерком. Грамоты Ивану недоставало, зато почерк у него был замечательный, буковка к буковке, словно бусы на тонкой девичьей шейке. Однако сейчас он занимался тем, что меланхолично следил за мухой, явно побывавшей в чернильнице. Она едва ползала по бумаге, оставляя на ней черные извилистые полосы. Иван, подперев щеку ладонью, с самым глубокомысленным видом наблюдал, как важный документ превращается в форменное безобразие, затем вздохнул, поддел муху пером и вернул в .чернильницу. Через секунду опять извлек на свет божий, подержал на весу, давая стечь избытку чернил, и вновь отправил ее в путешествие по испорченной сводке.

— Маешься? — спросил вкрадчиво Алексей и положил руку на плечо товарища. — Казенное добро переводишь?

Иван дернул плечом, но не обернулся. Показывал, что до сих пор обижается. Но Алексей на это не поддался. Он понимал: если сейчас пойти на поводу у своего слишком ловкого приятеля, то сводки ему писать до морковкиных заговен. Иван найдет способ, как переложить эти обязанности на молодые плечи, на те, что поближе. Разумеется, это будут его, Алексея, плечи, а Вавилов не испытает при этом ни малейших угрызений совести.

— На чем застрял? — справился он деловито и выдернул бумагу из-под руки Ивана. Отправил щелчком в мусорную корзину многострадальную муху и прочитал вслух то, что успел изобразить приятель во время двухчасового корпения за столом:

— Донесение Его Превосходительству, Господину Полицейскому исправнику Североеланской губернии, Батьянову Аристарху Ивановичу с приложением полицейской сводки происшествий, имевших место быть в Североеланской губернии в мае месяце 1892 года от Рождества Христова. , 1. 2 мая сего года на горе вблизи села Кирвево Тесинского уезда с крестьянином Костомаровым повстречались восемь человек, ехавшие в повозке, с ямщиком в солдатской форме.

Остановили Костомарова: «Что, самогонку везешь?» Тот ответил, что нет. Тогда неизвестные злоумышленники начали обыскивать телегу Костомарова и его карманы, из которых взяли портмоне с 9 рублями денег и из телеги два фун, сахара и полтора фун, табака, ударили его два раза с приговором «сволочь» и спокойно направились к Тесинску.

Через два часа были задержаны урядником Зайцевым и опознаны крестьянином Костомаровым. Помешены в холодную, ведется дознание, так как есть подозрение, что сия шайка совершила несколько налетов на крестьянские обозы в соседней, Емельяновской волости.

2. В ночь на 5 мая сего года было совершено неизвестными злоумышленниками разбойное нападение на лавочника Ситничука, проживавшего по Береговой Качинской улице в доме № 12.

Раненый Ситничук, промаявшись несколько дней и не приходя в сознание, скончался. Но еще до его смерти, по точно установленным данным, были арестованы два главных участника разбойного нападения — Мишка Кривой (Михаил Пустоселов) и Николай Юсупов. Оба они известные преступники-рецидивисты с богатым прошлым, каждый по четыре раза был осужден уголовным судом за крупные кражи. Отбывали наказание в арестантских ротах, но по выходе на свободу снова включились в преступный промысел.

При задержании Пустоселова отличились околоточный третьего околотка Колобов, городовые полицейской стражи Захаров. Петров и дворник Агеев. Возглавил задержание агент управления сыскной полиции Корнеев.

Когда полицейские вместе с понятыми явились в квартиру Пустоселова, проживавшего за Качей по Подгорной улице в доме Громова, то нашли лишь его сожительницу Федосью Тарущенко, костюм преступника да его сапоги.

И только после более тщательного обыска агент Корнеев обнаружил Пустоселова, спрятавшегося за русской печкой.

Другой участник разбойного нападения, Юсупов, был арестован в Николаевской слободе. «Жаль, что сплоховал, а то бы не дался просто так!» — заявил он полиции, нашедшей у него при обыске револьвер и десять пуль к нему.

Оба задержанных злоумышленника категорически опознаны женой умершего Ситничука и другими лицами и в данное время находятся в старом своем жилище — Североеланском остроге. Есть подозрение, что Пустоселов и Юсупов были причастны к ограблению дома барона фон Миллера зимой сего года.

Дело это отнесено в разряд «темных», так как преступление совершено в отсутствие хозяев в промежутке времени с января по март, то есть когда семейство Миллера и он сам находились на водах в Австрии. Есть свидетели, которые заметили человека, похожего на Юсупова, вблизи усадьбы Миллера в означенное время. Ведется тщательное расследование…

По-моему, слишком много лирики, — сказал Алексей, приступая к чтению второго, не изгаженного мухой листа.

Иван на его замечание неопределенно хмыкнул и принялся разглядывать свои пальцы, изрядно испачканные в чернилах.

— Впрочем, Батьянов любит, чтобы излагали подробно, — добавил Алексей на всякий случай, чтобы у Вавилова не появилось желания передать сводку тому, кто уже поднаторел в составлении подобных документов. И продолжал читать вслух:

— 3. 12 мая сего года по дороге из станицы Калымской вблизи хутора на второй версте от Рузинского завода на проезжавшего по своим торговым делам казака Кубенина напали двое выскочивших из тайги неизвестных и при участии ехавшего с Кубениным провожатого Козлова нанесли ему две раны в голову гирькой и ограбили его. После этого злоумышленники, сев в подъехавшую к ним из тайги подводу, скрылись неизвестно куда. О происшедшем производится дознание, и двое из злоумышленников уже задержаны.

4. 16 мая сего года у мещанина города Кадинска Алексея Ильина украдена из ограды лошадь — кобылица карей масти, оба уха пороты, хвост острижен. Уездным приставом Лалетиным приняты самые энергичные меры к розыску вышеупомянутой лошади. На следующий день, утром, воры были задержаны в с. Михино и помещены в арестантскую. Ведется дознание.

5. 20 мая в лавку купца Калугина, проживающего по Садовому переулку в Североеланске, в собственном доме, ворвались четверо вооруженных револьверами неизвестных людей и произвели грабеж, взяв около 120 рублей деньгами и на неизвестную еще сумму разных вещей. В настоящее время двое грабителей задержаны, опознаны потерпевшим и находятся в арестантской камере уголовного сыска.

Часть похищенных вещей отобрана.

6. 21 мая сего года прачка Белянина, похитившая разного имущества на 200 рублей, арестована и переведена в тюрьму.

7. 22 мая взяты с поличным преступники Моисей Кошкин и Евдоким Карпеев, которые пытались ограбить австрийского подданного Вайса. При попытке к бегству злоумышленник Карпеев убит агентом сыскной полиции Гвоздевым. Кошкин был помещен в арестантскую, где дал признательные показания…

Зачем сводку испортил? — поинтересовался Алексей, отложив в сторону прочитанные бумаги. — Полдня сидишь, а результатов — ноль.

— Сил нет подобную чепуху писать! — произнес с досадой Иван и отодвинул от себя стопку бумаг. — Ни одного стоящего преступления. Все очевидные, ничего интересного.

По краже у Миллера много непонятного! Но Юсупов, думаю, рано или поздно расколется. За него сам Федор Михайлович взялся! — Он снизу вверх посмотрел на Алексея. — Но, смотри, уже три месяца по всякой ерунде работаем. Хоть бы шайка какая стоящая появилась, чтобы кровь разогнать, а?

— Типун тебе на язык! — засмеялся Алексей. — Хочешь по жаре с высунутым жалом бегать?

— Да лучше бегать, чем в кабинете от духоты загибаться, — вздохнул Иван и тоскливо посмотрел на сводку. — Этой дряни вздумалось в чернильницу свалиться. Я думал, она утопла, пером поддел, а она, глянь, извернулась и прямо на бумаги. Придется переделывать, глаза б мои на эту сводку не глядели. — И весьма красноречиво уставился на Алексея.

— Видишь, наш Егор опять отличился, — сказал Алексей, словно не замечая умоляющего взгляда приятеля. Он взял в руки сводку и прочитал:

— ..Через два часа задержаны урядником Зайцевым и опознаны крестьянином Костомаровым. — И улыбнулся. — Я уж думал, он в отставку подался, нет, смотрю, жив курилка! Служит!

— Да уж, Егору в руки только попадись! — сказал мрачно Иван и достал из кармана кисет. — Ты взгляни, какие бумаги от уездного пристава пришли! Премию Зайцеву испрашивают и медаль. Его ведь, оказывается, чуть не убили по осени, а мы даже не знали.

— Что ты говоришь? — Алексей покачал головой. — Это кто ж таким ловким оказался?

— А ты почитай, почитай!

Алексей взял лист бумаги с гербовой печатью. Это был рапорт станового пристава Быкова по поводу «выдающегося отличия урядника первого участка, четвертого стана, Базинской волости, Тесинского уезда Зайцева Егора».

Довожу до Вашего сведения, — обращался к начальнику полиции пристав, — что, 22-го числа октября месяца 1891 года полицейский урядник Зайцев, узнав об уводе с постоялого двора лошади казака Кириченко, отправился преследовать вора, которого и настиг на выезде из села Макарьева.

Вор ехал верхом на украденной лошади. Когда, вопреки приказу, он не захотел покинуть седло, урядник, спешившись сам и стащив вора на землю, повел его и лошадь обратно в село, держа ее в поводу. Изловчившись, вор ударил кнутом лошадь и, когда та, бросившись в сторону, потянула за собой урядника, внезапно нанес ему удар в бок острым шилом, которое хранил в голенище сапога. Урядник Зайцев схватил вора одной рукой за горло, а другой — за кисть с шилом, свалил его на землю и стал кричать, призывая помощь.

В это время вор, оказавшись довольно сильным, вырвал руку с шилом и нанес еще две раны уряднику — в шею и в руку. Зайцев не смог больше удерживать его, и тот скрылся…

— Да, — покачал головой Алексей, — что-то оплошал наш Егор, не проверил этого мерзавца на оружие. И почему-то Ермашки рядом не оказалось, они же друг без друга никуда?

Иван пожал плечами.

— Макарьево, между прочим, не Егоров участок. Оно верстах в двадцати от Тесинска, но там урядник заболел, вот и пришлось Зайцеву два участка обслуживать, — Все понятно, — сказал Алексей и снова взялся за рапорт.

Собрав последние силы, — читал он, — урядник Зайцев в изодранной одежде, истекающий кровью добрался до первого жилья, откуда и был перевезен для подания медицинского пособия в земскую больницу. Уведенная у Кириченко лошадь поймана и возвращена по принадлежности. После принятых затем розысков другим урядником Вепревым и сотником Савеловым задержан 27-го числа октября месяца того же года в селе Сорокине на базаре и вор с паспортом на имя мещанина Якова Лыкова.

Смею ходатайствовать. Ваше Высокоблагородие, об удостаивании урядника Зайцева через Кавалерскую Думу серебряной медалью «За усердие» на Анненской ленте с выдачей денежного пособия в пятьдесят рублей, а также единовременного вознаграждения в сто рублей, за проявленную храбрость при задержании опасного злоумышленника. Подобные поступки совершались урядником Зайцевым неоднократно и заслуживают исключительного по последнему поводу поощрения…

— Молодец! — улыбнулся Алексей. — Тартищев наверняка это представление подпишет.

— А я что говорю, — сказал печально Иван, — только бумаги на поощрение тоже надо успеть просмотреть, может, какая не по форме составлена, и сводку придется переписывать… — Он тяжело вздохнул. — Вот жизнь пошла, горше некуда. Жалованья на двадцать рублей больше, а работы — на двести. Почему было не передать сводки письмоводителю?

А то превратили нас в писарчуков! Больше пишем, чем живым делом занимаемся.

— Ничего, напишешь, — похлопал его по плечу Алексей, — еще два дня до возвращения Федора Михайловича.

Поспеешь! А бумаги письмоводителю все равно не отдадут, потому что он к секретам не допущен, а сводки, сам знаешь, разглашению не подлежат.

Иван не ответил. Длинными ловкими пальцами он неторопливо и тщательно сворачивал самокрутку. Лизнул край листа, расправил влажный шов и закрутил один конец, затем прикурил, поднялся со стула и подошел к окну.

Алексей, засунув руки в карманы брюк, покачивался с пятки на носок и наблюдал за приятелем.

— У тебя такой вид, словно сам в чернильницу попал.

Иван обвел его хмурым взглядом, но ответить не успел, потому что открылась дверь и в кабинет ввалился старший агент Савелий Корнеев.

Он был не по обычаю мрачен и, не поздоровавшись, прошел в глубь кабинета и буквально обрушился на стул.

Иван и Алексей с любопытством наблюдали, как он ерзает по сиденью, словно под ним находилась не казенная клеенка, а дюжина верблюжьих колючек.

— Ну, дьявол! — выругался он наконец и потянулся к графину с водой. Выпил подряд два стакана и откинулся расслабленно на спинку стула, вытянув ноги и сцепив руки на затылке.

— Умаялся, сердешный? — язвительно справился Иван. — Видно, насмарку поработал?

Корнеев окинул его недружелюбным взглядом.

— Тебе все шуточки, Иван, а от меня сегодня такой лосина ушел. Первый раз его в городе встретил, и сдается мне, на наше горе он здесь появился.

— Чем же он тебе не показался?

— Показаться-то показался, да что толку! Выглядит как крепкий купчина, рослый, бородатый, кулаки не меньше, чем твоя голова, Ваня. При нем два мужика помоложе, может, сыновья, а то приказчики. Следуют за ним не впритирку, а чуть сзади и по бокам, точно охрана какая. Я сначала внимания на них не обратил, мало ли купчин по базару слоняется. Я за шайкой Наумки-дисконтера наблюдал. Мало ему, жидовской морде, того, что деньги в рост дает, решил вспомнить молодость, собрал возле себя ораву босоты малолетней, обучил щипаческому делу, и теперь от них нигде нет спасения, ни на базаре, ни на постоялых дворах. А Наумка опять же свой гешефт каждый день имеет, и весьма приличный. И подхода к нему нет, потому как добычу свою щипачи, сам знаешь, тут же «свинкам» сбрасывают. — Корнеев вздохнул, снова налил в стакан воды и залпом выпил. — А купчину этого я еще третьего дня заметил, удивило меня то, что он как бы без дела слоняется. По сторонам головой вертит, возле телег крутится, в шинок заходит, но тут же выходит. Ничего не покупает и даже не приценивается.

— Похоже, ищет кого-то или приглядывается? — спросил Иван.

— Вот-вот, это самое и мне в голову пришло. С виду вроде приличный мужик, но глаза, глаза… — Корнеев покрутил удрученно головой. — Глаза у него, как у Васьки Рябого, помнишь, который семью часовщика вырезал в Каинске? Вприщур и бегают…

— Выходит, ты про Наумку забыл и к этому купчине приклеился? — поинтересовался Алексей. — И что же ты выходил?

— Тут мне повезло! Наумкины босяки решили его затырить. Приклеились к нему в толпе, и так и этак прижимаются, толкают, затирают с трех сторон. А купец, вижу, сразу их усек, перемигнулся со своими и чешет себе как ни в чем не бывало. И все же смотрю, у одного босяка в руке «соловей» на цепочке блеснул и в рукаве исчез. Я только Черненко знак подал, что взяли купца, а тот сам уже хвать эту рвань за ухо и приподнял, да так, что босота эта заверещал, словно крыса под сапогом. Тут его помощники подскочили, и тех двоих, что затыривать помогали, тоже ухватили. Я Черненко отмашку сделал, дескать, глядим, что дальше будет. Куча зевак тотчас на визги сбежалась, но купчина и его подручные в шею всех растолкали, а босяков в пролетку загрузили, сами следом и направились, как понимаете, не в полицию, а к Наумке на блатхату.

Я Черненко на базаре оставил, извозчика поймал и следом за ними. Оттуда и узнал, что они прямиком к Наумке поехали.

Расплатились с извозчиком чин-чинарем, щипачей поперед себя подталкивают, прошли в дом, причем солидно, как хозяева, головами по сторонам не крутили. Я после того два часа в кустах отсидел, караулил, но они зашли и как в воду канули.

Наконец я не выдержал, нашел дворника дома, где наш жидок проживает, и велел Наумку навестить, квасу попить. Через полчаса дворник вернулся и доложил, что, окромя Наумки со свежим фингалом под глазом, его сожительницы Евдокии Пермитиной да совместно прижитой малолетней дочери Варвары, в доме никого не оказалось — ни босяков, ни купчины с его парнями. — Корнеев посмотрел на Ивана, затем перевел взгляд на Алексея. В глазах его была явная растерянность. — Я что думаю, купчину Наумкина шобла пришить не могла, не те у них силы, но как купец со своими помощничками сумел от меня улизнуть, просто ума не приложу! Я ведь с окон и дверей глаз не спускал. А у черного хода дворник крутился. Я его еще раньше предупредил, чтобы посторожил.

— Понятно, — протянул глубокомысленно Иван, — купчина твой явно не промах. Но зачем ему Наумка? Или решил его за мошну потрясти? Но у дисконтера в клиентах деловые значатся, а твой купчина, судя по всему, мужик с понятиями и не стал бы связываться. Весь город знает о Наумкиных покровителях. Впрочем, теперь можно только гадать по поводу его интересов. Жаль, что ты купца упустил!

— Это еще не все. — Корнеев посмотрел на них и вовсе печально. — Вернулся я на рынок, обсказал Черненко все, как положено, велел, чтоб тотчас доложил, если этот купчина снова появится, а сам прямиком в управление. Только вышел на Миллионную, смотрю, один из людей купца объявился и на углу возле Почтамта болтается. Рослый такой, в поддевке, в юфтевых сапогах и плисовых штанах. На голове картуз с лаковым козырьком. Я его по одежке узнал, а лица не разглядел под картузом, слишком низко он его надвинул. Я тут же зашел в табачную лавку, купил дюжину папирос, выхожу на улицу, парнина толкается среди извозчиков на стоянке. Я — в трактир, выпил квасу, вышел оттуда, смотрю, он разглядывает напротив витрину галантерейной лавки. Я — в гостиницу «Кандат», спросил портье, не поселился ли у него человек, похожий на моего купчину, нет, говорит, никого похожего не было. Оглянулся, парнина маячит у входа… Словом, пришлось изобразить, что я живу в гостинице, а после уходить дворами.

— Значит, тебя засекли, — сказал Иван и принялся скручивать уже третью за день самокрутку. — Где-то прокололся!

Но что-то слишком уж откровенно они тебя пасли! Хотели показать, что не боятся, или решили попугать?

— Это зависит от того, за кого они Савелия приняли! — сказал Алексей. — Если за полицейского, то такая наглость просто вызывающа, если за себе подобного, то вряд ли стали бы церемониться. Надавали бы по шее или пришили в первом же глухом переулке.

— А по мне, Корнеюшка, — сказал Иван ласково и пыхнул несколько раз самокруткой, выпустив в окно клубы черного, как из пароходной топки, дыма, — у тебя голова помутилась от грядущих неприятностей. Через два дня Михалыч появится, а вы с Черненко никак Наумку и его шаромыжников на нары не законопатите. Оборзели они, просто спасу нет, а вы все миндальничаете, вокруг да около ходите. Видно, мужик этот, купец, шустрее тебя оказался и по-своему с Наумкой разобрался. Иначе откуда у жидка фингал нарисовался?

— Так то и Дунька могла запузырить, — вздохнул Корнеев и с тоской посмотрел на Ивана, — она баба заводная.

— Дунька не Дунька, но тебе мой совет, Корнеюшка, дуйка ты на базар и забудь про купчину! — Глаза Ивана блеснули. — Я тебе по секрету скажу: Михалыч перед отъездом приказ подписал, дескать, кто из агентов карманника или еще какого жулика в холодную определит, то ему половина от того барыша, что вор поимел, в награду переходит, да вдобавок еще десятая доля — премия, так сказать!

— Врешь? — Лицо Корнеева оживилось. — Опять провести хочешь?

— А это твое дело, — Иван пожал плечами и смерил его равнодушным взглядом, — хочешь, верь, а хочешь, не верь!

Мы вот с Алешкой тоже решили после обеда на базаре попастись. Лишние финажки кому помешают?

Корнеев натянул картуз на голову, встал со стула и сказал:

— И впрямь дело говоришь, Иван! Засиделся я тут с вами! — И, кивнув на прощание, вышел из кабинета.

— Что ты ему опять нагородил? — сказал Алексей с досадой. — Какой приказ? Какая премия? Добьешься, что Федор Михайлович вздует тебя за твои шуточки!

— Какие шуточки? — напыжился Иван. — Я за дело болею. Ни Черненко, ни Корнеев за неделю ни одного босяка не поймали. Обленились, как коты монастырские, мышей не ловят. Вот их-то Михалыч как раз и вздует, когда сводку увидит!

— Боюсь, что сводки он как раз не увидит, — сказал Алексей и обреченно предложил Вавилову:

— Давай помогу, все равно ведь не мытьем, так катаньем своего добьешься!

Иван покачал головой.

— Премного благодарен, только сейчас не до сводки будет. Гляди, кто к нам пожаловал. Наверняка что-то необычное случилось, если Карп Лукич самолично в полицию прикатил.

Алексей выглянул в окно. Внизу у крыльца управления переминался с ноги на ногу плотный широкоплечий человек с заметным брюшком и с красной, изрядно вспотевшей лысиной, которую он то и дело вытирал носовым платком. Одет он был по-европейски, но в лакированных сапогах, а в руках держал котелок и тяжелую трость черного дерева. Алексей тотчас узнал его. Это был известный в городе спиртозаводчик Полиндеев, по многим причинам полицию не любивший. Поэтому Иван правильно заключил, что только из ряда вон выходящее событие могло привести Карпа Лукича в здание, с которым у него был связан целый ряд грустных воспоминаний.

Иван свесился в окно и весело прокричал:

— Неужто в гости. Карп Лукич?

Полиндеев вскинул голову и с испугом посмотрел на Вавилова, но, видимо, узнал, потому что развел руками и глухо ответил:

— Все пути господни! Коли бы не нужда…

— Что ж, поднимайтесь на второй этаж и сказывайте, что за нужда такая объявилась, — приказал Иван уже более строгим голосом и посмотрел на Алексея. — Будь ласков, встреть его на лестнице, а то дежурный докопается, куда да зачем…

Алексей кивнул и молча вышел, а Иван прошел за стол, аккуратно разложил бумаги, поправил пресс-папье, переставил чернильницу на ее исконное место, пригладил волосы и усы, натянул форменную фуражку и с самым важным видом стал ожидать появления неожиданного визитера.

 

Глава 2

При близком рассмотрении Карп Лукич Полиндеев был выше ростом и гораздо тучнее, чем казался из окна второго этажа. Он тяжело отдувался после подъема по лестнице. Его жесткие усы топорщились, а лицо выражало крайнюю степень испуга и растерянности. Ему было прилично за пятьдесят, но двойной подбородок, виски в густой проседи и обширная лысина делали его еще старше. Руки его неприкрыто тряслись, и поначалу спиртозаводчик даже не понял, что ему говорит Иван. И только после третьего приглашения он наконец осознал, что ему предлагают присесть на стул, придвинутый Алексеем с этой целью к столу, за которым важно восседал Вавилов.

— Нуте-с! — произнес строго Иван. — Какие скорбные дела привели вас в полицию, Карп Лукич? Рассказывайте! Сегодня я замещаю господина Тартищева, и мне решать, насколько ваш вопрос интересен для уголовного сыска.

Спиртозаводчик не ответил, лишь с обреченным видом посмотрел на Вавилова, затем перевел взгляд на Алексея и следом опять на Ивана.

— При Алексее Дмитриче можно говорить все, что угодно. Он старший агент сыскного отделения, один из лучших сыщиков, так что если ваше дело и впрямь очень серьезно, то скорее всего он будет им заниматься, — сказал Иван, словно не замечая весьма красноречивого взгляда «одного из лучших сыщиков».

Спиртозаводчик тяжело вздохнул, вытер вспотевший лоб платком и заговорил с явным надрывом в голосе и с безмерно тоскливым выражением в заплывших жиром глазках.

— Мы будем первой гильдии купцом, Карпом Лукичом Полиндеевым, — важно сообщил он, обращаясь теперь уже к Алексею, — владеем своим домом в Североеланске, бакалейной торговлей и винокуренным заводом в двенадцати верстах от города. — Он болезненно скривился и махнул рукой. — Впрочем, это не имеет теперь никакого значения. Перед вами, господа начальники, не человек, а живой пока труп.

— Труп? С чего бы это? — переглянулись в удивлении Алексей и Вавилов. Полиндеев походил на кого угодно, только не на человека, готового отдать богу душу.

— Очень даже просто, господа! — Губы купца затряслись, он прикрыл глаза скомканным платком и глухо произнес:

— Какой я живой человек, если завтра лютую смерть приму!

Иван тотчас подобрался, бросил быстрый взгляд на Алексея. Но тот был весь внимание и приказал визитеру:

— Говорите яснее! Вам кто-то угрожает, или вы запутались в делах и решили покончить счеты с жизнью?

— Что вы! Что вы! — Спиртозаводчик покрутил головой.

Его лицо от напряжения налилось кровью, и он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — В какой грех вы меня ввергаете! Я не самоубийца, дела у меня с каждым годом идут все лучше и лучше, семья тоже крепкая, супруга и две дочери.

Нет, здесь другое! Я вам все как на духу расскажу. За тем и шел. Одна на вас надежда, оградите меня от напасти. Не оставьте своей помощью! — Он вдруг сложил молитвенно руки, глаза и лицо его покраснели, и купец принялся рассказывать о том, что вынудило его обратиться в полицейское управление.

«И надо же было так случиться, чтобы Иван оказался в тот самый момент возле окна…» — думал Алексей, глядя на перепуганную физиономию купца и слушая его дрожащий от страха голос.

— Вчера-с я, как и кажный день, запер в девятом часу лавку, отпустил приказчиков, подсчитал выручку, приказал сторожу закрыть окна и двери изнутри и направился в контору. Там я переговорил с моим новым управляющим завода, он привез для торговли партию водки и красного вина. С ним я задержался до десяти часов вечера, затем оба спустились в трактир, выпили по чарке, поужинали. Потом я направился домой, а управляющий обратно на завод. Обычно он у нас ужинает, но вчера у него были срочные дела, поэтому мы разъехались. У нас собственный выезд, да и живем мы в двух кварталах от конторы, так что через четверть часа я уже сидел с моей супругой Катериной Савельевной в гостиной за самоваром и пил чай. Выпили мы с ней стаканчика по три, с вареньем, с пирогами, и мне что-то невмоготу стало. И понять не могу: почему? Вроде не болит ничего, а дурно, просто спасу нет! Катерина Савельевна женщина умная, четыре класса образования имеет, сразу заметила, что нам не до разговору, а до чаю тем более! «Карпуша, голубчик, — говорит, — дай подолью тебе свеженького». А я ей: «Нет, Катенька, что-то не пьется сегодня. Не по себе как-то: сердце ноет, и под ложечкой сосет». — «Это ты окрошки перекушал за обедом», — отвечает она. «Нет, окрошки я съел в плипорции. Не в ней дело. Душа У меня ноет, свербит прямо. Кабы беды не случилось». — «Типун тебе на язык, Карпуша!» — Супруга даже сплюнула, так рассердилась. А тут вдруг звонок на двери — звяк, звяк!

Мы с ней переглянулись. Господи, кого это несет в такую пору? Свои все дома, значит, чужие? А по ночам в гости только злые вести являются! Тут входит в столовую кухарка и подает письмо. «Откудова?» — спрашиваем. «Да какой-то малец занес, — отвечает, — сунул в руку и был таков». Чудно нам это показалось. По коммерции своей я часто письма получаю, но утром и по почте, а это — на ночь глядя, и без марки к тому же. Забилось у меня сердце, ищу очки — найти не могу, а они рядом на столе лежат. Катерина Савельевна говорит: «Давай, Карпуша, я распечатаю и прочту. Глаза у меня помоложе». И правда, ей еще и тридцати пяти нет. «Сделай одолжение, — говорю, — а то мне как-то боязно!» Катерина Савельевна раскрыла конверт, вытащила письмо, развернула да как закричит: «Господи-святы! С нами крестная сила!»

И листок отбросила, а сама побелела, слова сказать не может и только крестится, крестится… Я всполошился, сердце в груди трепещет, весь потом покрылся. «Что с тобой, душенька? — спрашиваю. — Отчего переполох?» А у самого руки трясутся, хотел воды испить и чуть стакан не разбил. «Смотри, Карпуша, — говорит мне Катерина Савельевна и пальцем в бумагу тычет. — Смотри, а то я со страху помру!» Я поглядел и тоже обмер. Свят! Свят! Свят! Страсти какие! На листочке слова написаны. А внизу-то, внизу… — Полиндеев побледнел, перекрестился и шепотом произнес:

— Внизу листочка пририсован страшный шкилет, тут же черный гроб и три свечи… — Он полез трясущейся рукой в карман сюртука и извлек из него помятый, сложенный вчетверо лист бумаги. — Да вот, извольте сами просмотреть! — и протянул письмо Ивану.

Тот пробежал его глазами и передал Алексею.

— Прочитай вслух!

Строчки шли вкривь и вкось, словно писавший был пьяным или пребывал в сильном испуге. Но он явно был грамотным человеком и дружил не только с «ятями», но и с «ерами».

Алексей тотчас высказал по этому поводу свои соображения и зачитал письмо:

— Приказываю Вам послезавтра, т, е. 7 июня сего года, принести запечатанный конверт с тысячью рублями в лес к озеру Рыжее, не позднее восьми часов вечера, к завалившемуся пню, что находится в пятидесяти шагах на запад от старой купальни. В случае неисполнения этого приказа будете преданы лютой смерти.

Грозный атаман лихой шайки — Черный Ворон.

— М-да! — сказал Иван и принялся за новую самокрутку. Покончив со столь полезным занятием, он пристально посмотрел на Полиндеева. — Продолжайте, Карп Лукич! Продолжайте!

— А что продолжать? — опешил купец. — Вот оно письмо! Теперь хватайте, ловите подлеца! — Он бросил беглый взгляд на Алексея. Но вид у того был абсолютно непроницаемый.

— Я хочу узнать. Карп Лукич, о том, чем вы занимались начиная с момента, когда получили это письмо, насколько я понимаю, вчера поздно вечером, и до сегодняшнего дня, вернее, до двух часов пополудни, когда вы изволили появиться в управлении полиции. Вы не пришли рано утром, почему? Какие у вас были соображения? И какие действия вы намерены предпринять? — Иван затянулся самокруткой и выпустил изо рта струю дыма, которая повисла над его головой в форме сизого ореола.

Купец насупился.

— Если б знал какие, то сюда бы ни ногой, господа начальники! — И с гораздо меньшей охотой стал рассказывать дальше:

— Стали мы тут с Катериной Савельевной препираться, кому письмо читать. У нее глаза вострее, а мои даже с очками перестали видеть. Я о том ей говорю, а она на меня взбеленилась: «Ты, — кричит, — хозяин и мужского пола, ты и читай!» Спорили мы так с полчаса, и, концы к концам, кликнул я Веру — это, стало быть, старшую дочку мою. Она у нас поболе матушки образованна, в прошлом годе гимназию закончила, да только не в меру горда. Ну ладно! «Верочка, — прошу я дочь, — голубушка, прочти-ка нам это письмецо и объясни все по порядку, что происходит. Может, мы рехнулись враз вместе с маменькой?» Дочка взяла листок, громко прочитала все, что там нацарапано, покачала головой и говорит мудрено так и вовсе непонятно: «Папенька, — говорит, — вы стали объедком этого, как его… еско… тьфу! еспроприятера!..» я, обомлел. В первый раз такое слышу. «Объясни, — прошу, — Верочка, только по-простому. Каким таким объедком я стал? Мы, слава богу, жизнь прожили — и не то что объедками никогда не бывали, а люди еще от нас кормились». Признаюсь, я даже закричал на нее сгоряча: «Ах ты, дурища!» — так мне обидно стало за это глупое слово. Вера пожала плечами, фыркнула и ушла, а на пороге уже сказала: «Какой вы, папаша, необразованный, совсем ничего не понимаете!» Тут я и вовсе не сдержался. Сопливая еще девчонка поучать меня вздумала. И выговорил ей вслед в сердцах: «Я хошь и необразованный, а вас с Наденькой — это моя вторая дочь, младшая — вырастил, выкормил, наукам обучил, а ты теперь родителю помочь не хочешь в смертельных опасностях!»

Полиндеев огорченно развел руками.

— Да что с них возьмешь, с детей-то? Они наши денежки уважают, а нас самих терпят только до поры до времени…

Купец вздохнул и вытер платком лысину, которая покрылась крупными каплями пота. Расстегнув сюртук, под которым оказался бархатный жилет с выглядывавшей из кармана массивной золотой цепочкой, он снова стал рассказывать:

— Повертел я мозгами так и эдак, подумал и решился отнести деньги на указанное место. Хошь отвалить тыщу целковых вовсе не с руки и не по нашим капиталам, но что поделаешь — живот мошны дороже. Расстроился я просто — во как! Однако Катерина Савельевна мне говорит: «Не дело ты надумал, Карпуша! Ты человек семейный, и не пристало тебе подобными деньжищами швыряться почем зря!» — «Хорошо тебе говорить, — отвечаю, — у меня самого сердце кровью обливается, но умирать тоже неохота. Да и как вы без меня останетесь? Заклюют вас все, кому не лень, по миру пустят!»

А супруга свое твердит: «Пользы, что деньги атаману отдашь, никакой! Поймут душегубы, что ты пугливый да покладистый, и через неделю уже три потребуют! Что ж, ты им три тоже выложишь? А потом и все пять, если не десять прикажут принести». И расстроила она меня, господа начальники, этими словами, хоть плачь! Я и впрямь бы заплакал, только моя Катерина Савельевна, мудрая женщина, говорит мне: «Послушай моего совета, Карпуша! Иди-ка ты в сыскную полицию да отыщи там самого главного начальника, фамилия его Тартищев, а звать Федор Михайлович. От него, говорят, никакой пощады жуликам не бывает. Расскажи ему все как есть. Так вернее будет! И защитит он тебя от мазуриков, да и деньги при тебе останутся». До сегодняшнего обеда мы с ней судили да рядили. Поверите, за всю ночь глаз не сомкнули. Ведь Федора Михайловича я без подсказки супруги давно знаю. Суров он, ох как суров! И все-таки Катерина Савельевна на своем настояла. И вот я пришел к вашей милости, не оставьте без внимания, защитите!

Полиндеев умоляюще посмотрел на Ивана и вдруг неожиданно бухнулся на колени и прижал ладони к груди.

— Но-но! — Иван погрозил ему пальцем. — Что за театр!

Встаньте сейчас же!

Он вышел из-за стола и приблизился к купцу. Тот снова взгромоздился на стул и застыл, понурившись, словно в ожидании смертельного приговора. Вавилов слегка встряхнул его за плечо.

— Успокойтесь же. Карп Лукич! Скажите спасибо Катерине Савельевне, что на нужный путь вас наставила. Мошенников поощрять нельзя, это она правильно заметила. А мы вас защитим, но только и вы должны нам помочь!

— Ну, за этим дело не станет! — Полиндеев заметно повеселел. — Ежели расходы какие или, к примеру сказать, благотворительность, то мы с превеликим нашим удовольствием! — И он полез в карман за бумажником. — Скажите сколько, никаких денег не пожалею!

— Да вы никак свихнулись, голубь мой, с перепугу? — рассердился Иван. — Уберите деньги! Мы царево жалованье получаем, и ваши деньги нам без надобности. Вы нам должны помочь другим образом. Завтра в назначенный час вы придете к озеру и будете ждать этого Черного Ворона, а когда он явится, сунете ему в руки конверт с газетной бумагой. В этот момент наши люди схватят его.

Полиндеев схватился за сердце и чуть не кувыркнулся со стула:

— Ну уж нет, господин начальник! От этого увольте!

С чего я на рожон полезу? А если этот Ворон пальнет в меня или прирежет? У меня как-никак жена, дочки, завод, торговля! Я не то чтобы встречаться, за версту этого душегуба видеть не хочу! Нет уж, сделайте милость, управьтесь как-нибудь без меня!

— Чудак вы человек! — засмеялся Алексей и в свою очередь встал и подошел к Полиндееву. — Без вас нам и вправду не обойтись. Ведь если вместо вас придет другой человек, Ворон его просто не узнает и пройдет мимо. И тогда мы его точно не поймаем. А если он разозлится и подкараулит вас в городе? Тогда вам точно крышка!

— Мать честная! — Купец воздел руки к небу. — Святые угодники! Куда ни кинь, всюду клин! И так обернешься — плохо, а эдак — того хуже! Вот истинная напасть и выхода нет!

— Выход есть, — сказал Алексей мягко, и купец тотчас уставился на него с мольбой и надеждой одновременно. — Послушайте нас, — Алексей перевел взгляд на Вавилова, — меня и Ивана Александровича, и все будет хорошо. Мы вам слово даем, ни один волос не упадет с вашей головы.

— А может, я господина Тартищева дождусь? — Полиндеев совсем оробел и, кажется, даже уменьшился в размерах со страху.

— Нет, не дождетесь, — ответил Иван, — Федор Михайлович вернется через два дня, то есть уже восьмого июня.

Все надо решать сейчас, и как можно скорее. Ведь мы должны заранее осмотреть место и приготовить наших людей.

— Боязно мне все-таки!

— Чего вы боитесь? Подумайте сами! Вы принесете конверт, как приказывал атаман, передадите его, и вся недолга, — сказал Алексей. — С чего ему вас убивать?

— Так-то оно так! А ежели он откроет конверт, а там труха? Что тогда?

Алексей улыбнулся.

— Не успеет. Мы ему рта не дадим раскрыть, не то что конверт!

И тогда Полиндеев решительно махнул рукой, словно топором рубанул.

— А, была не была! Пан или пропал!, — И тут же снова просительно заглянул в глаза Вавилову. — А вдруг все-таки отыщется какая-нибудь забубенная головушка, решится заместо меня пойти? Я ведь никаких денег не пожалею!

— Ну вот, — рассердился Иван, — на колу мочало, начинай сначала. Неужто не понятно, что Ворон вас в лицо знает, если велел лично деньги принести? Писал он вам и поджидать будет вас!

Словом, пришлось потратить на уговоры трусливого купца еще не менее часа, упрашивая Карпа Лукича не волноваться и сделать все, как ему посоветовали. Наконец проводили его восвояси.

Оба агента подошли к окну и какое-то время наблюдали сверху, как Полиндеев стоит на крыльце, вертит удрученно головой, вытирает лицо и лысину платком.

— Никак опять вернется? — вздохнул Иван, когда спиртозаводчик поднял лицо и посмотрел вверх, видно, пытаясь отыскать окно их кабинета. Сыщики успели вовремя от него отпрянуть, иначе, кто его знает, Полиндеев вполне мог возвратиться и отказаться на этот раз от затеи захватить мошенника с поличным.

Но когда через несколько минут Алексей и Иван снова выглянули из окна, купец садился в коляску, и они с облегчением вздохнули.

— Ну, свербило трусливое! — с досадой сказал Иван. — Сколько времени отнял! Надо будет послать пару младших агентов и дворнику наказать, чтобы посмотрели за ним сегодня и завтра да чтоб от дома до озера проводили. Бес его знает, этого Ворона, вдруг там и впрямь шайка, могут сразу за порогом финажки отнять у нашего, как его… объедка. С них станется!

— Объекта! — расхохотался Алексей. — Не объедка, а объекта экспроприации. Экспроприация — это изъятие денег или других ценностей, которые якобы нажиты путем угнетения других людей. Вспомни Мамонта и Завадскую. Вот тебе яркий пример экспроприации и экспроприаторов.

— А по мне, так самый обыкновенный разбой. Всем финажки нужны, чтобы весело жить, только одни не скрывают своей корысти, а другие с вывертом, с идеями всякими в пустой голове эту самую, как ее, эксприя… тьфу на нее! выдумывают! А итог один — каторга да острог! — Иван с интересом посмотрел на Алексея. — Только откуда эта девица такие мудреные слова знает? Уж не с ее ли подачи атаман лихой шайки объявился? Как ты думаешь?

— Думаю, не помешает проверить! — согласился Алексей. — Возможно, этот Ворон свил гнездо в купеческом доме.

Посуди сам, деньги потребовали у купца, дочь которого знает, что такое экспроприация. Скажи, много у нас в городе имеется девиц, чтобы смогли бы это слово не просто без запинки выговорить, а объяснить его значение?

— Точно, Алешка! Верно заметил! Надо Ворона в семье искать или в друзьях этой слишком умной барышни. Пошлюка я не двух, а трех агентов. Пускай проверят вдобавок ко всему, с кем дочь купца якшается. Может, у нее есть жених какой или воздыхатель?

— И наверняка из бедных, — снова высказал свое соображение Алексей, — и как бы эта девица не вздумала с ним бежать! Ведь для каких-то целей им деньги понадобились?

— Твоя правда! — оживился Иван и глубокомысленно заметил:

— Очень меня, Алешка, его дочь заинтересовала.

Теперь я почти на все сто уверен, что Карпу Лукичу искать заговор надо в собственном доме. — Он покачал головой и удрученно крякнул:

— И что за детки нынче пошли? Надо ж было такое придумать, собственного папашу обчистить! Но все-таки не стоит сбрасывать со счетов и Ворона. А вдруг и правда новая банда объявилась?

— Не верится мне что-то про банду, — пожал плечами Алексей. — Несерьезно как-то действуют. Скелеты, гробы…

Как в дешевых книжонках…

— Постой, постой! — перебил его Иван и взял в руки подметное письмо. Некоторое время рассматривал его так и этак, потом покачал головой. — Сдается мне, где-то я эти шкилвты недавно видел. И три свечи… — Не выпуская из рук письма, он подошел к несгораемому шкафу с секретными бумагами и открыл его. — Ну вот! — сказал он и с торжеством извлек на свет тонкую книжонку, напечатанную на дешевой бумаге с жирным черным рисунком на обложке. — Вот тебе и шкилеты, вот тебе и гроб, вот тебе и три свечи. Прямо один в один срисовано.

Алексей взял из его рук письмо и книжку. Заголовок ее гласил: Замечательные похождения бывшего графа, ставшего по воле рока Черным Вороном — лихим атаманом шайки благородных разбойников, и его смертельная любовь к персидской царевне Замире. Здесь же присутствовал и сам атаман в русском кафтане, с довольно свирепым лицом, с роскошными усами и кинжалом в правой руке. Левой он прижимал к себе девицу в шароварах и прозрачном покрывале на голове. У нее была осиная талия, глаза на добрую половину лица и крошечный ротик. Без всякого сомнения, часть рисунков на письме и на обложке очень сильно смахивали друг на друга.

— Откуда у тебя эта книжонка? — поинтересовался Алексей и вернул вещественные доказательства Ивану.

Тот рассмеялся:

— От старшого своего спрятал. Домашнее задание не выполняет, «неудов» в гимназии нахватал, а мать говорит: «Митенька каждый день допоздна только и делает, что книжки читает». Она же не ведает, что это за чтиво. Тогда я за него взялся, заглянул к нему в стол, а там подобная дребедень, каждой — полкопейки цена. Ну, я парню уши надрал, чтобы знал, чем на самом деле следует заниматься, а книжонки с собой забрал. Видишь, дерьмо, а на доброе дело сгодилось.

— В каком классе твой старший, в пятом? — спросил Алексей. — Кажется мне, что здесь кое-кто того же возраста замешан. Надо, Ваня, меньшую барышню тоже проверить.

Слово «экспроприация» ей вряд ли известно, но чем черт не шутит, когда господь спит?

— Понял, — кивнул головой Иван, — только больше трех агентов нам негде взять, придется им задание увеличить, пускай за младшей тоже походят, приглядятся как следует. — Он взглянул на часы, и глаза его полезли на лоб. — Черт побери! Уже пятый час, а у меня ни у шубы рукав. А я еще хотел до темноты к озеру проехать, посмотреть, где засаду лучше устроить.

— Вместе поедем, — сказал Алексей, — а теперь давай поступим таким образом: я делаю сводку, а ты пишешь донесение Федору Михайловичу по поводу Полиндеева. Пусть знает, что мы без толку не сидели.

Иван, обрадованный таким поворотом событий, просиял и прихлопнул в ладоши.

— Ну, удружил, Алешка, право слово, удружил! Я это донесение вмиг составлю и с агентами поговорю, решим, кого выставить для наблюдения. А тебе слово даю, июньская сводка за мной.

— Июльская и августовская… — уточнил Алексей. — Иначе передумаю!

— Ладно, — вздохнул покорно Иван и печально добавил:

— Сдается мне, ты фармазон почище того Черного Ворона будешь, туды его в болото.

 

Глава 3

Целый час приятели работали, не отвлекаясь на посторонние дела, даже заперли дверь, в которую стучали кулаком чуть ли ни каждые десять минут. Но сыщики не отзывались, потому как понимали: если не напишут бумаги, то получат приличный нагоняй от Тартищева. И еще они знали: если стучат кулаком, то происшествие на сей раз малое или средней тяжести, но если станут бить ногой и кричать во весь голос, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

В четыре руки и в две головы дело спорилось, и с бумагами они разобрались гораздо быстрее, чем рассчитывали.

О том, что Иван первым покончил с донесением, подтвердило его довольное мурлыкание, а затем и песня, которую он затянул во весь голос:

Дорогая, хорошая, Ты дружком моим брошена, Ты дружком моим брошена, Ну а я подобрал. Травы буйные скошены, -

подхватил следом Алексей и показал Ивану большой палец, дескать, отлично сработали. И приятели грянули уже в два голоса:

Дорогая, хорошая, Дорогая, хорошая, Я про все забывал…

Они пели так самозабвенно и с таким чувством, что не заметили, как открылась и закрылась дверь кабинета.

— Тэ-эк-с! — раздался за их спинами слишком знакомый голос. — Спеваем! По какому поводу, интересно знать?

Сыщики вскочили и вытянулись по стойке «смирно». Федор Михайлович Тартищев, которого они ждали только через два дня, запыленный и усталый, возник на пороге их убежища, а они прошляпили сей немаловажный момент, потому как не учли, что у начальства есть ключи от всех кабинетов.

Тартищев принюхался и подозрительно покосился на стол, на котором ничего, кроме бумаг, не было.

— На трезвую голову голосите, что ли? — поинтересовался Федор Михайлович, опускаясь в единственное кресло.

Оно предназначалось для особо важных посетителей, но большей частью им пользовался Тартищев, если по какой-то надобности заглядывал к своим агентам.

— На трезвую, — вздохнул Иван, — но с радости, что с бумагами рассчитались. Сводка происшествий за май готова, рапорты на поощрение прочитаны и на правильность оформления проверены.

Он протянул Тартищеву одну из бумаг.

— Что это? — справился тот.

— Донесение, — пояснил Вавилов, — по поводу заявления от спиртозаводчика Полиндеева о подметном письме.

— От Карпа Лукича? — не спросил, а скорее уточнил Тартищев. Впрочем, ему не требовалось ответа. С Полиндеевым он был хорошо знаком по причине ряда случаев нарушений торговли вином и водкой. Штрафовали Карпа Лукича часто и изрядно, однажды в судебном порядке даже наложили арест на его продукцию. Полиндеев затихал на какое-то время, но после наверстывал упущенное с лихвой. И действовал он смело, потому что речь шла о несметных барышах. Но когда возникла угроза расставания с ничтожной для него суммой, не на шутку всполошился.

Тартищев пробежал донесение глазами, потом зачитал вслух, упустив обращение на свое имя:

— ДОНЕСЕНИЕ. Имею честь донести Вашему Высокоблагородию, что 6-го числа июня месяца сего года спиртозаводчик, купец, первой гильдии г. Североеланска Карп Полиндеев, представил мне подметное письмо от неизвестного лица, именующего себя атаманом разбойной шайки Черным Вороном, в котором потребовал, чтобы Полиндеев 7-го числа настоящего месяца отнес в лес возле Рыжего озера не позднее восьми часов вечера тысячу рублей денег и лично передал бы их вышеозначенному лицу у завалившегося пня, что находится в пятидесяти шагах на запад от старой купальни. За неисполнение Полиндеевым этого требования ему угрожают лютой смертью.

Донося о вышеизложенном, жду приказаний Вашего Высокоблагородия о том, чтобы приступить к негласному расследованию этого дела и розыску злоумышленников.

Старший агент сыскной полиции Вавилов Иван.

Да-а! — Тартищев повертел в руках донесение и отложил его на стол. — Ваши соображения?

— Кто-то из своих, — ответил Алексей. — Почти не вызывает сомнения. Но посмотрим, походим… Впереди еще сутки.

— Трех младших агентов наладим за домочадцами присмотреть, засаду выставим, — вступил следом Иван. — Сам съезжу на озеро, огляжусь… Возьмем голубчика как дите от мамкиной титьки.

Тартищев смерил их мрачным взглядом исподлобья. Задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла.

Агенты замерли. Только сейчас до них дошло, что начальство приступило к должностным обязанностям гораздо раньше намеченного срока. Кажется, довезло свое семейство до заимки и мигом вернулось. Выходит, что-то стряслось? И немаловажное, если Тартищев гнал лошадей взапуски…

Оба сыщика уставились на Федора Михайловича. Тот тяжело вздохнул и потуже натянул на голову запыленную фуражку.

— Полиндеева на сегодня отставить! Есть дела поважнее.

В мельничном пруду возле Залетаева труп женщины подняли.

Похоже, долго в воде пролежал. И если бы не дожди… — он устало махнул рукой, — то и вовсе могли не обнаружить. Уровень воды поднялся, решили открыть створ в плотине, чтобы спустить излишки, а его забило, не поднимается. Попытались расчистить и зацепили багром мешок, а оттуда рука торчит!

Мы с Анастасией Васильевной только-только Залетаево миновали, видим, верховой догоняет. Оказывается, местный урядник. Дескать, явное смертоубийство! Видел, как мы сквозь село проезжали, и поспешил доложить. Что ж, делать нечего, пришлось мне возвращаться. Кое-как упросил своих самим до заимки добираться.

Сыщики быстро переглянулись, живо вообразив, что пришлось пережить при этом Федору Михайловичу. И знали, что не ошиблись, предположив, что не найденный труп стал причиной мрачного настроения Тартищева. В кои-то веки начальство позволило себе кратковременный отпуск, и на тебе, — труп!

Как по заказу!

— Смертоубийство? — переспросил Иван, и глаза его оживленно блеснули. Кажется, пришел конец затяжному безделью. — Есть наметки?

— Есть кое-какие! Но пока не очевидные. Перерезано горло. Женщина, судя по первому взгляду, молодая, но не местная, в селе ее никто не видел. Видно, труп привезли откуда-то в мешке и сбросили в воду. К ногам и за шею привязали обломки жерновов. — Федор Михайлович вытянул из кармана за цепочку брегет, щелкнул крышкой и поднялся из кресла. — Сейчас захватим Олябьева и махом в Залетаево, пока не стемнело. Я велел тело спустить в ледник, оставил урядника охранять, и сюда. Давай, ребята, время не ждет!

— Мельника допросили? — поинтересовался Алексей.

— Только предварительно. Я приказал уряднику за ним присмотреть, правда, пока никаких улик против него не имеется, кроме разве двух обломков жерновов.

— Надо еще доказать, что это улики! В округе, почитай, еще две или три мельницы имеются. Труп могли привезти и сбросить подальше от места преступления и жернова с собой прихватить. Их вместо грузила гораздо удобнее использовать, чем те же каменюги, — заметил Иван.

— Правда твоя, — согласился Тартищев и снова заторопил, — едем, едем, живей! По дороге обсудим все версии, все предположения. Судя по одежде, девица то ли учительница деревенская, то ли фельдшерица.

— Такую легче отыскать, — сказал Алексей, — во всей губернии их раз, два и обчелся.

— Тоже верно! — Федор Михайлович опять посмотрел на часы. — Поторапливайтесь, братцы! Если не успеем до темноты, то съездим вхолостую. Придется ночевать в Залетаеве, а я тамошнего станового пристава знаю, говорун и выпивоха, не приведи господь!

— Ас Полиндеевым как поступить? — поинтересовался Иван. — Мы обещали ему помочь!

— Корнеев им займется, — ответил Тартищев. — Кстати, где он?

Алексей и Иван быстро переглянулись, и Вавилов безмятежно посмотрел на начальство.

— На базаре, щипачей ловит.

— Щипачей? — поразился Федор Михайлович. — Ему что, заняться больше нечем? Пусть лучше возьмется за Полиндеева. Негоже старшему агенту мелочовкой заниматься!

— Понятное дело, — пожал плечами Вавилов, — но порой из мелочовки такой крупняк вырастает!

Тартищев внимательно посмотрел на него:

— Или выросло чего?

— Ага, только возле мельницы, — развел руками Иван, — и чувствую, на нашу голову.

— Меньше бы ты чувствовал, Ванюша, — усмехнулся Тартищев. — А то, говорят, хорошая спина кнут за неделю чует.

Они вышли в коридор, но не успели замкнуть дверь, как в его конце появилась длинная процессия во главе с Корнеевым.

— Ну вот, на ловца и зверь бежит, — констатировал Тартищев и приказал:

— Корнеев, зайди в кабинет, Вавилов изложит тебе новое задание, а мы срочно выезжаем в Залетаево на труп.

Корнеев остановился и растерянно посмотрел на начальство.

А как же… Я вон восьмерых привел… — и он кивнул на вереницу мрачных типов со связанными за спиной руками, выстроившихся лицом к стене. Длинная веревка обхватывала их за шеи. Корнеев привел воришек на поводке, точно собачью свору.

— Ты что, в участке не смог с ними разобраться? — возмутился Тартищев. — Процедуры не знаешь? В управлении этой рвани не хватало!

— А премия? — опешил Корнеев. — Десять кошельков и портмоне взяли, финажек почти на триста рублей.

— Улики описать и в сейф, щипачей допросить и в холодную. Или мне тебя учить? — рассердился Тартищев. — А то не видишь знакомые рожи? — Он подошел к одному из воришек и схватил его за шиворот. — Этого рыжего оставь мне.

Я сам с ним поговорю! — И Федор Михайлович несколько раз сильно встряхнул лохматого рыжего босяка. — Ты, Фимка, тварь поганая, скоро из города уберешься? Обещал к весне в Томск податься; или, думал, не заметим, что ты в городе до сих пор сшиваешься?

— Господин начальник, — взмолился тот, пытаясь извернуться в руках Тартищева так, чтобы избежать оплеухи или по крайней мере получить ее по касательной, — хворый я был, чуть не загнулся от горячки. И за дело не от хорошей жизни взялся! Сами скажите, как мне до Томску добираться без финажек?

— Ладно, забирай его, Корнеев, — Тартищев оттолкнул от себя рыжего Фимку, — времени у меня нет, чтобы рожу ему начистить.

— А доля как же? Премия?

— Доля? — посмотрел на него в недоумении Федор Михайлович. — Какая, к дьяволу, доля? Какая премия? За каждого бродягу, что ли, я тебе должен премию выписывать? Так никакой казны не хватит!

— Но приказ?.. — Корнеев растерянно оглянулся на Ивана. — Вы сами, ваше высокоблагородие…

— При… — начал было Тартищев и уставился на Корнеева. И тут же перевел взгляд на Ивана. Тот смотрел на начальство преданными и по-детски чистыми глазами. — Ах, приказ? — ласково улыбнулся Федор Михайлович. — Есть приказ! Да еще какой: выплатить Савелию Корнееву премию в десять рублей за чрезмерное усердие в служебных делах из жалованья старшего агента сыскной полиции Ивана Вавилова. — Тартищев приложил ладонь к козырьку фуражки. — Через минуту жду вас, господа агенты, в коляске! — И двинулся быстрым шагом по коридору к лестнице, ведущей на первый этаж.

— Знаешь, Савелий, — удрученно сказал Иван, — кажется, ты меня не понял. Я имел в виду не щипачей, а «деловых», за них и вправду премию выдают.

— Сейчас я тебе покажу и щипачей, и «деловых», и приказ на роже нарисую! — И Корнеев начал засучивать рукава.

Задержанные босяки, неестественно вывернув шеи, пытались не упустить тот сладостный миг, когда агенты сцепятся в драке. Но Алексей лишил их подобного счастья, взял и попросту растащил в разные стороны двух самых тертых и хватких сыщиков североеланской полиции. Причем уложился вовремя, так что, когда он и Вавилов оказались на крыльце управления, до назначенного начальством срока оставалось пять секунд.

Их вполне хватило, чтобы сбежать с крыльца и занять места в коляске напротив Тартищева и судмедэксперта Олябьева, державшего на коленях свой неизменный сундучок. Федор Михайлович смерил сыщиков взглядом, затем посмотрел на окна сыскного отделения, там виднелась белобрысая голова и красная от негодования физиономия Корнеева, хмыкнул сердито и сказал, особо ни к кому не обращаясь:

— Еще раз повторится, и выгоню к чертовой матери!

Коляска, на облучке которой сидел денщик Тартищева Никита, тронулась с места и завернула за угол Тобольской улицы. Это случилось в то самое мгновение, когда раздраженный старший агент Корнеев двинул первому в очереди карманнику в зубы. Служба продолжалась, несмотря на то что солнечный диск уже завис над острыми гребнями далеких гор.

 

Глава 4

Лицо Олябьева было абсолютно безмятежным, без малейших признаков любопытства. За свою жизнь он видел слишком много трупов, и даже в более безобразном состоянии, поэтому вздувшееся тело утопленницы не вызывало у него никаких эмоций, кроме чисто профессионального интереса.

— Девицу вначале крепко избили, — сказал он, обтирая руки спиртом, — затем прикончили и после того бросили в воду. Так что об утоплении и речи нет. Убийство, самое примитивное убийство. Вероятно, она сопротивлялась, под ногтями видны следы крови, а может, и просто грязи. Об этом я скажу точнее после детального обследования и вскрытия. Но на груди и предплечье хорошо заметны синяки и ссадины.

Горло перерезано махом, но не ножом, края рваные. Похоже, что орудовали осколком стекла, вернее, бутылки. Возможно, ее убили в пьяной драке.

— Но по виду она не простого сословия, — заметил Алексей. — Одежда приличная, приобретена не в дешевой лавке. Явно состоятельная барышня.

— И что же? — усмехнулся Олябьев. — Считаешь, что в состоятельных семействах не случается пьяных драк?

— Но почему она босиком? Без чулок и башмаков? В мае погода стояла холодная, и девица одета явно не по-домашнему.

Может, ее изнасиловали, прежде чем убили?

— Вскрытие покажет, но одежда почти не пострадала, и прочие детали дамского туалета на месте, так что внешних посягательств на ее честь не наблюдается, — ответил Олябьев.

Он повернулся к Тартищеву, который разговаривал со становым приставом Таракановым, широколобым и толстогубым, с маленькими хитроватыми глазами и плохо выбритым подбородком. Седые усы уныло свисали по краям его рта, а правой рукой он держался за раздувшуюся щеку. У пристава страшно болел зуб, и поэтому на все вопросы он отвечал медленно и с трудом.

— Эй, любезный! — окликнул его Олябьев. — Можно увозить труп. — И спросил у Тартищева:

— Хотите еще раз взглянуть?

— Нет, и так все ясно, — отмахнулся Федор Михайлович, — постарайся завтра к вечеру показать мне результаты обследования, а ты, — повернулся он к Алексею, — с утра дашь объявление во все газеты о том, что найден труп неизвестной женщины… Словом, не мне тебя учить, что написать.

— Слушаюсь! — ответил Алексей. — Позвольте заняться мельником?

— Давно пора, — кивнул головой Тартищев и поверх его головы посмотрел в сторону пруда. — Куда Иван подевался?

— Верно, что-то отыскал? — предположил Алексей. — Ведь не на прогулку пошел!

Тартищев направился к телеге с высокими бортами, дно которой устилала солома. Два одетых в немыслимое рванье мужика, бродяги, которых привели из холодной для свершения столь неприятной процедуры, как погрузка тела утопленницы, ухватившись за края брезента, волоком подтащили его к телеге и замерли, не зная, что делать дальше. Из-за чрезмерной хилости сложения они не смогли даже оторвать свой скорбный груз от земли.

На помощь к ним подоспели два сотских и урядник Гордеев. Кое-как тело уложили в повозку, закрыли брезентом, возница взгромоздился на дощечку-сиденье, перекинутое с одного борта телеги на другой, два полицейских стражника и урядник пристроились сзади, и Тартищев махнул рукой:

— Трогай!

Возница взмахнул кнутом, заскрипели колеса, и две мосластые лошаденки потянули за собой повозку с трупом.

Из ближних кустов показался Иван. Сапоги его, колени, руки и даже подбородок — все было перепачкано землей, а на штанах висели гроздьями старые колючки чертополоха и сенная труха.

У-у! — Он вытер рукавом лоб. — Вокруг запруды обежал. В дальнем конце на берегу нашел старую колею.

Видно, еще по весне, когда самая грязь, подъезжали, да у воды виднеется несколько старых следов ног. Часть из них точно мужские, потому что в одном месте ясно просматривается отпечаток подошвы мужского сапога. Я его на всякий случай срисовал. — Он протянул лист бумаги Тартищеву. — Смотрите, две набойки: на носке и каблуке. И даже все гвоздики пересчитал. А вторые уже не разобрать, мужские или женские, но по размеру гораздо меньше первых.

— Умелец! — усмехнулся Тартищев. — Знатно у тебя получилось! Прибереги! Возможно, это тоже улика. — И вернул рисунок Ивану.

— Понял. — Вавилов спрятал лист в нагрудный карман тужурки.

— Так, говоришь, двое побывали? — уточнил Тартищев. — А не может так случиться, что вторые следы принадлежали убитой барышне? Вдруг там на самом деле убийца и его жертва прогуливались?

— Определенно сказать ничего не могу, — покачал головой Вавилов, — следы точно разные, но принадлежали ли они убитой, тут уж — увы! — пока не ясно. Отпечатки заплыли, каких-то особых примет не разглядеть. — Он сердито сплюнул на землю. — Одна теперь надежда, если кто по объявлению в газете отыщется.

— То и удивительно, — покачал головой Федор Михайлович, — что никто не заявил о пропаже. Будь она из хорошего семейства, тотчас бы хватились. Разве одиночка какая? Так и у нее должны быть друзья, подруги, поклонники, наконец.

— А может, ее из соседней губернии нам подкинули? — с надеждой в голосе спросил пристав. — Отсюда верст сорок всего, через горы перемахнуть и…

Тартищев покосился на него и ничего не сказал, но Тараканов мигом замолчал и снова схватился за щеку.

— Ближний свет через горы трупы тягать, — не сдержался Вавилов, — наш это труп, доморощенный.

— Платье на утопленнице действительно напоминает покроем одежду гувернантки или учительницы, — заметил Алексей. — Вполне вероятно, от нее избавились по причине адюльтера. Такое частенько бывает, когда глава семейства кладет глаз на молодую учительницу своих детей.

— Ты имеешь в виду, что от гувернанток часто избавляются подобным способом? — усмехнулся Тартищев. — Насколько мне известно, их попросту увольняют без рекомендаций, а порой и без жалованья. Не знаю, кому убитая могла так насолить, если разделались с ней столь жестоко. Обычно так расправляются с жертвами в крайней степени ярости. Но с трупом, не находите, обошлись хладнокровно, упрятали в мешок, доставили к пруду, привязали жернова и после спустили в воду. У убийц явно было достаточно времени, чтобы управиться со своими делами. И они не боялись, что их заметят.

Так что вполне вероятно, ты их следы обнаружил, Иван. Надо будет еще раз пройтись к пруду, чтобы все осмотреть должным образом.

— Похоже, они действовали ночью, — заметил Алексей. — И труп мог привезти кто угодно и откуда угодно. Тут на пять верст вокруг ни одной деревни до самого Залетаева.

— Ладно, не будем пока гадать. — Тартищев взглянул на часы. — Сначала осмотрим следы, а то до темноты часа два осталось, а после займемся мельником и его домочадцами. — Он повернулся к становому приставу. — Тараканов, вели всем оставаться в доме, чтобы не разбежались раньше времени. Сколько их?

— Да трое всего, — поморщился пристав. — Сам Петухов, мельник то есть, его супруга да сын, но он того, немного умом тронутый, заместо батрака все работы справляет. Дочка еще была, да только ее к тетке в Каинск отправили, тут, вишь, женихов справных трудно сыскать.

— А что же работников не возьмут? — поинтересовался Вавилов. — Или бедствуют? Деньжат не хватает?

— Да у них работники и впрямь надолго не задерживаются, — пояснил пристав, — скуповат Петр Евдокимыч, прижимист, у него кажная копейка гвоздем прибита. Расплачивается или мукой, или картошкой, а чаще — отрубями. Не всякий работник на такое согласен. Вот и бегут люди. Правда, один больше чем на полгода задержался, да с месяц назад тоже утек. Теперь сами на себя жилы рвут.

Они сели в коляску и направились к противоположному от мельницы краю запруды. Каменная плотина перегородила небольшую речушку, которая разлилась на добрую версту во все стороны, заполнив собой ложбину между двумя грядами невысоких, поросших хилым лиственничным лесом холмов. У противоположного берега виднелись похожие издали на нерастаявшие льдины огромные стада гусей. Постоянный их гогот и хлопанье крыльев долетали сюда слабо, но все-таки были слышны, так как звуки по воде разносятся гораздо дальше, чем по суше.

Сначала они остановились на плотине. Здесь крики гусей были слышны сильнее и заглушали все остальные звуки. Пристав показал сыщикам створ, сквозь который спускали излишки воды. На дороге, ведущей через плотину на другую сторону запруды, все еще валялись обломки сучьев, лохмотья подсохших водорослей и два увесистых обломка старых жерновов, затрудняя проезд.

— Что это такое? — удивился Тартищев. — Почему жернова не убрали с пути?

— Сей момент, сей момент! — засуетился пристав и, спрыгнув с коляски, попытался поднять обломок жернова с земли. С большим трудом ему удалось оттащить его в сторону.

Второй он осилил только с помощью Алексея и сказал, отдуваясь:

— Тяжелы, чертяки! Одному не поднять!

Тартищев молча наблюдал за ними из коляски. Затем приказал Олябьеву:

— Ну-ка достань те веревки, которыми жернова привязывали.

Олябьев послушно открыл свой сундучок и извлек из него два обрезка пеньковой, раскисшей в воде веревки. Узлы на ней не стали развязывать, ее просто разрезали, освободив мешок с трупом от груза, который удерживал его у самого дна.

Федор Михайлович, не обращая внимания на тряску (коляска катила по полю, сплошь усеянному норками сусликов), некоторое время тщательно рассматривал узлы, затем вернул веревку Олябьеву и заметил:

— Морской узел. Брамшкотовый. Преступник явно прошел флотскую школу.

— Моряк? — Алексей и Иван переглянулись. — В наших сухопутных краях?

— И что здесь удивительного? — строго посмотрел на них Тартищев. — Он может быть из купцов, из военных, даже из духовенства. Но тот, кто ходил в море, знает, как завязывается шкотовый узел или, к примеру, булинь… Без этой науки моряк — не моряк.

— Ну вот, еще одна загадка. Теперь надо искать моряка, — недовольно пробурчал Вавилов.

— Ничего, зато такие подсказки значительно сужают круг поисков. Моряки, учительницы… Не так их много среди наших обывателей.

Коляска спустилась в неглубокую ложбину, по дну которой тянулся замеченный Иваном след колес. Злоумышленники явно были из местных жителей или из тех, кто раньше тут не раз побывал, так как ложбина была самым удобным местом, чтобы скрытно подобраться к воде. Края ее поросли тальником и бурьяном, и даже всадник мог проехать здесь, не рискуя быть замеченным со стороны мельницы.

Сам след едва просматривался, и только зоркие глаза Ивана сумели разглядеть затянутые песком и заросшие травой две узкие полосы — остатки колесной колеи. Впрочем, Алексей и сам, доведись ему осматривать окрестности, непременно и прежде всего самым тщательным образом исследовал бы ложину. Он уже отметил для себя, что именно здесь труп могли незаметно спустить в воду.

Сыщики вышли из коляски. Тартищев, расставив ноги и заложив руки за спину, некоторое время смотрел на воду, затем повернулся к Алексею.

— Дно здесь каменистое, но все же труп не зацепился.

Видно, течение было сильным во время дождей. Ишь куда уволокло! — И он кивнул в сторону противоположного от них берега запруды.

— Что-то сомневаюсь я по этому поводу, — сказал Алексей. — Ширина пруда здесь с версту или чуть больше. Это какой же силы поток должен быть, если мы с Таракановым вдвоем едва один жернов подняли, а их два, да еще дно каменистое? Нет, с таким грузом труп не унесло бы так далеко!

Одно из двух: или его бросили в воду недалеко от мельницы, или жернова привязали позже, когда мешок с трупом всплыл в первый раз.

— Что-то ты не то городишь, Алешка. — Вавилов из-под руки оглядел пруд. — Выходит, кто-то утопил девку, а после вернулся, чтобы привязать камни? Почему тогда он сразу этого не сделал?

— Я вообще удивляюсь, зачем потребовалось везти труп за тридевять земель? — сказал Алексей. — Гораздо проще было закопать его в тайге, завалить камнями или бросить в реку, чем топить в запруде. Преступники не могли не знать, что рано или поздно его все равно найдут! Может, на это все и рассчитано? Может, кто-то захотел подставить мельника?

Отомстить ему? Свалить на него вину?

— Слишком сложно это, Алеша, — сказал Тартищев, — в здешних краях если и мстят, то гораздо проще. Могли мельницу, к примеру, поджечь, но подбрасывать труп в надежде, что ее хозяина заподозрят в убийстве? Нет, это маловероятно!

— И все-таки не стоит сбрасывать со счетов даже самые невероятные версии, — ответил Алексей. — Может статься, что сюда приезжала из города компания молодых людей, к примеру, на пикник. Крепко выпили, распалились, всплыли прошлые обиды, ревность… То да се! Слово за слово, вспыхнула ссора! В результате труп… Бросили его в воду, а после вернулись и, чтобы замести следы, упаковали его в мешок, привязали камни…

— Хватит, — махнул рукой как отрубил Тартищев, — по сути, у нас пока одна версия, ничем существенным не подтвержденная. Надо допросить мельника и его домочадцев да посмотреть, что Олябьев нам предложит после вскрытия.

Тогда будем говорить и решать более конкретно. — Он направился к коляске и сел на сиденье рядом с экспертом. — Мы сейчас возвращаемся в город, а вам придется основательно попыхтеть ночью, чтобы к утру у меня на столе лежали протоколы допросов и осмотра места происшествия. Желательно, чтобы они были подкреплены какими-то уликами и вещественными доказательствами. К семи утра я пришлю за вами коляску. — Тартищев нахлобучил на голову фуражку и приложил ладонь к козырьку. — Честь имею, господа агенты, и не забудьте, к утру я должен быть уверен, что вы не зря государевы пироги едите!

— После таких слов сухарь в горло не полезет, не то что пироги государевы! — проворчал Иван вслед начальству, чья коляска через пару минут после столь теплого напутствия Тартищева скрылась из виду.

— Да уж, — вздохнул в ответ Алексей, — пироги эти горькими слезами да потом политы.

— Ага! Еще мозолями да шрамами, как булка изюмом, напичканы, особливо теми, что на заднице отсвечивают, — неожиданно рассмеялся Иван. — Чего вдруг расклеился, Алешка? Что нам, впервой по ночам работать? — И не дожидаясь ответа, затянул во все горло:

И по тропкам нехоженым, Дорогая, хорошая, Дорогая, хорошая, Я с тобою гулял…

 

Глава 5

Они и впрямь прогулялись, только вдоль колесной колеи, которая едва просматривалась в надвигающихся сумерках.

Вдобавок со стороны гор налетел холодный ветер, следом заморосил дождь, и оба сыщика, ежась под его струями и проклиная сквозь зубы окаянное свое занятие, поплелись вверх по косогору, все-таки не забывая о следах колес. Но обнаружить их на склоне удалось с большим трудом. Местные окрестности особым разнообразием не отличались. Мелкие, покрытые белесым налетом камни, глинистая, плывущая под ногами почва, низкая степная растительность, жесткая и колючая… И только куртины синих и желтых ирисов да лужайки необыкновенно голубых, припавших к самой земле незабудок скрашивали эту безмерно унылую и однообразную степь. Здесь каждый кустик — точная копия соседнего, и камни тоже похожи друг на друга как две капли воды, как два соцветия чабреца, как два косматых и бесприютных перекати-поля… Довершала этот скучный и невыразительный пейзаж тьма норок, вырытых сусликами. И старых, почти разрушенных, и новых, со свежими горками земли перед входом.

Одно из колес проехалось как раз по такой кучке земли.

След был довольно четким, но зарядивший изо всех сил дождь не позволил сыщикам исследовать его более тщательно. Промокший насквозь Иван (впрочем, Алексей чувствовал себя не лучше) с тоской огляделся по сторонам, пытаясь определить ориентиры, по которым утром удалось бы обнаружить отпечаток колеса. Но с ориентирами в степи было худо даже в солнечные дни, а во время дождя тем более. Поэтому Ивану ничего не оставалось, как снять с головы картуз, закрыть им след и обложить его камнями, чтобы не сдуло ветром и не снесло потоками дождевой воды.

— Так вернее будет, — сказал он и, натянув на голову тужурку, побежал в сторону мельницы.

Алексей последовал его примеру, и уже через полчаса они стучали в массивные ворота, которые вознеслись вровень с забором, сбитым впритык, одна к одной, из лиственничных досок в дюйм толщиной.

Залились громким лаем собаки, однако из дома долго никто не выходил. Но сыщики знали, что мельник и его семейство строго предупреждены приставом и не должны покинуть дом. Поэтому, еще больше переполошив собак, принялись стучать в ворота изо всех сил и даже бить в них ногами, пока из глубины двора не послышался дрожащий женский голос:

— Кто там?

— Открывайте немедленно! Полиция! — закричал Иван и несколько раз ударил кулаком по воротам. — Коньки отбросили, что ли, с перепугу?

— Чичас, чичас! — засуетилась баба. — Чичас хозяина кликну!

Хлопнула дверь, видно, обладательница голоса зашла в избу. А сыщики переглянулись. Выходит, в доме все-таки есть посторонние люди, батраки или прислуга, иначе зачем бабе называть мельника хозяином? Хотя кто их знает, такое встречается, и не редко, когда домочадцы кличут главу семейства уважительно хозяином.

Прошло минут пять, не меньше, сыщикам они показались бесконечными, потому что дождь поливал все сильнее и у них уже зуб на зуб не попадал от холода. Но на этот раз к воротам подошел сам хозяин, приоткрыл их на вершок и, выставив наружу лохматую бороду, буркнул:

— Проходите, собаки не тронут!

Иван, а следом за ним Алексей трусцой миновали двор, отметив для себя, что двух здоровенных волкодавов удерживает за ошейники приземистый широкоплечий детина. Вероятно, это и был сын хозяина.

— Проходите, проходите, — предложил вновь мельник и, забежав наперед, услужливо распахнул дверь в дом. Подождав, когда гости скинут с себя мокрые тужурки, хозяин провел их в комнату, где был накрыт стол, во главе которого сидел пристав с раскрасневшейся и довольной физиономией. Про зуб он явно забыл, потому что был уже изрядно навеселе.

Алексей это отметил по степени панибратства, с которым пристав приветствовал их.

— А! — закричал он радостно, привстав из-за стола и раскрыв объятия навстречу Ивану. — Нашлись? А то я думал, вы вслед Федору Михайловичу отъехали. Неужто обнаружили что-то?

— Обнаружили! — ответил Иван односложно и обвел взглядом стол. — А ты, брат Тараканов, смотрю, времени даром не теряешь? Ужинать изволишь?

— А что же зря время терять? — удивился пристав. — Почему бы с хорошими людьми не отужинать? — Он расправил усы и вернулся на лавку. — А Петр Евдокимыч у нас человек известный, знает, как гостя приветить. Вот, глядите, тут и сиг жареный, и щучка, и караси в сметане. — Он широко развел руками и пригласил:

— Присаживайтесь, господа сыщики! Служба наша не волк, в лес не убежит. До утра еще ого сколько времени! Успеете и Петра Евдокимыча поспрошать, и супругу евонную, и сынка.

Сыщики сели за стол, лицом к присутствующим. Вроде ничего страшного в эту ночь им не угрожало, но привычка привычкой, и, не сговариваясь, они даже сейчас устроились таким образом, чтобы Алексею для наблюдения достались окна, а Ивану — входная дверь.

Окинув быстрым взглядом комнату и все, что в ней находилось, Алексей только что заметил хмурую женщину в темном, надвинутом на самые глаза платке. В этот момент скрипнула, открываясь, дверь. Женщина встрепенулась, глаза ее ожили, но Алексей заметил эти изменения уже вполглаза, потому что его внимание сосредоточилось на вошедшем. Это оказался тот самый парень, что придерживал во дворе собак.

Одет он был в старый, вымокший насквозь зипун и сапоги с короткими, разрезанными сзади голенищами. Под ним мигом натекла лужа воды, но он не входил в комнату, топтался на пороге, мял в руках шапчонку и заискивающе улыбался.

— Чего надо? — неожиданно рявкнул на него мельник. — Кто звал? Где я тебе велел сидеть и носа не высовывать?

— Так в клети крыша протекает, я застыл, однако, совсем, — неожиданно по-мальчишечьи звонким голосом ответил детина. Это был коренастый широкоплечий малый, со слегка кривоватыми ногами и длинными руками. Но лицо его походило на лицо младенца: пухлощекое, чистое, без какого-либо намека на растительность. И глаза смотрели по-детски виновато, как-то по-щенячьи, что ли? Казалось, он вот-вот завиляет хвостом, лишь бы не прогнали, лишь бы не побили.

— Ничего, перебьешься! — ответил было мельник, но, заметив не слишком дружелюбный взгляд Ивана, несколько сбавил тон:

— Ладно, постели ему в сенях, — кивнул он жене.

И она тотчас вскочила на ноги. Причем с тем же выражением в глазах, что и у парня, который продолжал топтаться у порога, не сводя взгляда со стола.

Тогда Алексей недолго думая взял с блюда кусок жареной курицы, положил его на два толстых ломтя хлеба, прибавил пару картофелин и молча подал парню. Тот отшатнулся и почти с ужасом посмотрел на него, а потом на мельника.

— Да бери, чего уж! — криво усмехнулся хозяин и покосился на Алексея. — Добрая душа господин начальник!

— С-спаси вас бог. — Парень поклонился и, пятясь, скрылся в дверях.

Женщина засеменила следом и осторожно прикрыла дверь за собой.

— Что, работник твой? — Иван, не дожидаясь ответа, пододвинул к себе блюдо с жареной рыбой и принялся с аппетитом жевать.

— То Гришка, пащенок ее, супруги моей, значитца, — произнес угрюмо мельник. — В девках еще прижила. Видно, вытравить пыталась, вот и родила богом обиженного. У него разума что у младенца. На то только и способен, что кули с мукой таскать да с собаками забавляться. И жрет много, просто спасу нет! Вчера зараз каравай хлеба умял!

— И что ж, ты ее за просто так с дитем взял? — осведомился Иван, продолжая расправляться с рыбой.

Алексей последовал его примеру, но с вопросами не лез, предпочитая молча наблюдать за Петуховым. Мельник был крайне неказистым мужичонкой, с лохматой бородой и головой, в которой застрял какой-то мусор, словно ее хозяин долго лазил в бурьяне. Но тем не менее борода у него торчала воинственно, а маленькие, вприщур, глазки смотрели с явной злобой.

— А то, мил человек, к делу не относится, — ответил он сердито и налил себе полную чарку мутноватой жидкости из пузатой бутыли, судя по запаху, крепчайшего самогона. Залпом выпил ее, крякнул и вытер рот рукавом рубахи. — То чисто мое соображение, кого в дом брать! А вы приехали про утопленницу спросить, так и спрашивайте, чего кота за хвост тянуть?

— Ты, Петр Евдокимыч, не к столу про утопленницу помянул, — попенял ему пристав. — Дай гостям сначала с голодом управиться. Они, почитай, часов пять как из города, и все не евши да не пивши. — Он кивнул на бутыль с самогоном. — А то налить, Иван Александрыч, по стопке? Крепкий зараза, аж слезу вышибает! От устатка и следа не останется!

— Нет, на службе нам пить нельзя, — ответил за Ивана Алексей. — А про утопленницу и про все остальное, что нам для следствия интересно, мы непременно спросим, Петр Евдокимович, но когда сами посчитаем нужным.

— Так ночь на дворе, — мельник пожал плечами, — мы в это время завсегда спать ложимся.

— И ночь не поспишь, если надо будет, — спокойно возвестил Иван и тщательно вытер рот платком. — За ужин спасибо, уважил, но службу никто не отменял! Сейчас вы, Петр Евдокимович, останетесь здесь, за жизнь побеседуете с Алексеем Дмитричем, а мы с господином приставом по мельнице пройдемся, оглядимся, с вашей супругом и ее сынком покалякаем.

Мельник нахмурился и поднялся из-за стола. Метнулись по стенам черные тени, глаза хозяина блеснули из-под густых бровей. Алексей почувствовал себя неуютно. В детстве, бывало, после нянькиных сказок он очень живо представлял себе леших, болотных кикимор, домовых и прочую нечисть. И хозяин внешне весьма смахивал на лешего, причем изрядно разъяренного от невозможности противостоять более сильному противнику.

Но мельник выдал злость только яростным блеском в глазах. Что-то заставило его промолчать. Алексей подумал, что это мелкое злобное существо — сущее наказание для своих домочадцев. И все-таки Петухов не вязался у него с образом жестокого убийцы. Скорее всего женщину убили далеко отсюда и зачем-то привезли за тридевять земель. Версия, что труп решили скрыть от полиции, была, на его взгляд, маловероятной. Убийцы явно рассчитывали на то, что труп скоро обнаружат, значит, преследовали конкретную цель, но какую?

Мельник вдобавок ко всему оказался еще тупым и ограниченным малым. Алексею приходилось повторять каждый вопрос дважды, а то и трижды, прежде чем тот понимал, о чем его спрашивают. Впрочем, ответы Петухова особым разнообразием не отличались. На все старания Алексея разговорить его и пролить хоть какой-то свет на случившиеся он отвечал монотонно и почти одинаково:

— Ничего не знаем, ничего не ведаем! Слыхом не слыхали, глазом не видали…

Прояснить обстановку так и не удалось, но Алексей не терял надежды, что хозяин в конце концов устанет, и продолжал допрашивать его, целеустремленно и дотошно, пытаясь поймать на противоречиях и стараясь в то же время уловить тот момент, когда мельник замнется, споткнется на слове или даже испугается. Но тот сидел напротив Алексея как истукан и без всякого выражения в глазах продолжал как ни в чем не бывало талдычить:

— Не знаем, не ведаем…

В какую-то минуту Алексею даже показалось, что таким образом Петухов испытывает его терпение. Авось надоест господину начальнику, и бросит он свое занятие! Но прошел час, потом второй, Алексей, несомненно, устал, но продолжал допрос с не меньшим старанием, чем прежде. Иван с приставом точно пропали куда-то, за окном заметно посветлело, и вскоре петухи возвестили зарю. Только мельник продолжал говорить о чем угодно, но никак не о том, что интересовало сыщиков.

И все-таки злость, которая исчезла в глазах Петухова, подсказала Алексею, что тот перестал бояться. Значит, те вопросы, которые он задавал, его успокоили? Но они были довольно нелицеприятными и, кроме беспокойства, никаких чувств у рядового обывателя, как правило, не вызывали. Получается одно из двух: или мельник и впрямь ничего не знает, или Алексей не сумел задать тот самый вопрос, которого он по-настоящему опасался.

Поляков посмотрел на часы. Четыре утра, совсем скоро рассветет, но Иван и пристав так и не появились: или столь же исправно допрашивали мельничиху и ее дурковатого отпрыска, или до сих пор не закончили обыск. По правде, Алексей с большим желанием осматривал бы сейчас мельницу и подворье, чем пытался разговорить туповатого хозяина.

— Ты, милейший, за дурака меня держишь? — наконец не сдержался он, когда Петухов на его очередной вопрос:

«Почему работники недолго задерживаются на мельнице?» — вновь заканючил свое: «Того не знаем, не ведаем». — Как не знаешь, если сам их нанимаешь, а после рассчитываешь? Кстати, Петр Евдокимыч, поясни: каким образом ты с ними расплачиваешься ?

Лицо мельника вмиг утратило туповатое выражение, маленькие глазки уставились на сыщика:

— Знамо дело, как договаривались, так и расплачивались!

— А как все-таки договаривались? — Алексей чувствовал, что теряет остатки терпения. — Ты можешь ответить без виляния или нет?

— А что тут вилять? — пожал плечами мельник и отвел взгляд. — С каждым по-разному. Кому муки отваливал, кому — картопли, а кто и подсвинка брал. Мы ведь, помимо мельницы, свиней держим, да курей еще, да уток, да гусей.

Бывало, утками платил. То разве невыгодно? И мясо тебе, и перо.

— А почему не деньгами?

— Потому что мигом пропьют, свиное отродье! В первом же шинке оставят! — вскинулся вдруг мельник. — А подсвинка или гуся еще продать надо, хотя бывало, — он с досадой махнул рукой, — их даже до шинка не доносили. А вы говорите — работники! Не до работы им, так и смотрят, что плохо лежит! Так и тянут, так и тянут! На пропой все уходит, чтоб им лопнуть!

— Выходит, ты с пьянством борешься? — удивился Алексей. — А сам вроде потребляешь, и изрядно?

— Если потребляю, то в меру, и головы своей не теряю! — насупился Петухов. — Ежели не знаете, я эту мельницу, почитай, на пепелище поднял. И барыш теперь неплохой имею, потому как не злоупотребляю и пьянчуг всяких и жуликов не привечаю. Поэтому какой мне резон девку в собственном пруду топить? Да и не нашего поля она ягода! Такие у нас отродясь не водились! Не видно разве, что из городских мамзелей!

— Видно, видно, — согласился Алексей, — и все же давай проясним до конца: по какой причине работники слишком часто у тебя менялись? Выгонял или сами уходили?

— И так и так бывало, — неохотно пояснил мельник. — Как сворует что, так сразу в шею, и тех, бывалочи, гнал, кому мало оплаты казалось. Лодыри да байбаки, какой с них спрос?

— Ас соседних мельниц так же часто работники бегут? — поинтересовался Алексей.

— А про то вы у них спрошайте! — огрызнулся Петухов— Мне до их делов, знаете… — махнул он рукой. — Свои бы расхлебать.

— Но у тебя. Петухов, огромное хозяйство. Сам говоришь, свиньи, птица… Да и на мельнице дел невпроворот. Как управляешься один?

— Так то ж на мельнице, — пожал плечами хозяин. — А с птицей да скотиной женины сродственники помогают. Оне все на меня работают. Только с мельницы я, окромя Гришки, всех убрал. Тоска их заедает, что они таперича тут не хозяева…

— Постой, так мельница раньше твоей жене принадлежала? — изумился Алексей.

— Не ей, — поправил его Петухов, — а папаше ейному.

Я ж сказал, что из пепелища ее поднял. Нажрался папаня самогону да спалил меленку. Я у него в батраках ходил, старательный был, молодой. Акулину, слышь-ка, никто за себя брать не хотел. Она на один глаз косая да парня в девках прижила, а мне какая беда, взял за себя, да и стал мало-помалу мельницу отстраивать. Батя ейный в дела не лез, братовья того чище, только водку хлестали. Пришлось хозяйство в свои руки брать, чтоб не пустили по ветру.

— Понятно, — покачал головой Алексей. — Смотрю, делишки ты мастерски обстряпал: и хозяйство прибрал, и почти дармовых работников заполучил. Что же на мельницу их не пускаешь? Боишься, что снова спалят?

— Боюсь, она мне кровью и потом досталась. — Он показал Алексею ладони, все в шрамах, рубцах и мозолях. — Кожа, бывалочи, лопалась, лоскутами висела. И все, что здесь имеется, я своим горбом заработал. И никому не отдам, зубами грызть буду, когтями рвать, но не отдам!

— Никто у тебя мельницу отбирать не собирается. И ты меня почти убедил, что к убийству женщины не причастен.

Но, вполне возможно, кто-то из твоих бывших работников, или родственников, или приятелей имеет к этому отношение.

Вспомни-ка, бывал кто на мельнице в последнее время из посторонних? Может, гости из города приезжали с дамами? Или скажешь, никто тебя здесь не навещает? И сам в город или в Залетаево тоже не ездишь?

— Пошто не езжу? Обязательно езжу, иначе дела не делаются. Но приятелей не имею, по гостям сам не раскатываю и никого у себя не привечаю. Баловство это. Пустая трата денег и времени.

— Ну и скользкий же ты, братец! — не выдержал и рассердился Алексей. — Не пойму, ты что, слишком хитрым себя считаешь, думаешь обвести меня вокруг пальца? Так даже не пытайся! Будем сидеть здесь до тех пор, пока ты не расскажешь мне все, что требуется!

— А что вам требуется? Я, почитай, все, что знал, рассказал.

— Хорошо. Теперь назови мне тех, кого недавно нанимал.

Последний работник, говорят, больше полугода у тебя держался. Видно, угодил чем-то?

Хозяин, не спросясь, потянулся к бутыли с самогоном, но на полпути рука его замерла и вернулась в исходное положение. Алексей тотчас отметил это. Кажется, наконец он попал в точку.

— Работник как работник, — промямлил мельник. — С осени, вернее, в августе еще появился. Не пил, дело свое сполнял… Что говорить, мало таких встречается, сполнительных, а потом ушел, даже жалованье не спросил.

— Не спросил? — поразился Алексей. — Разве такое бывает?

— Я сам не пойму: с чего он смылся? — пожал плечами Петухов. — Поначалу он готов был за кормежку все работы справлять и в каморке с Гришкой поселился, только потом в сторожку перебрался, что недалеко от бани. От Гришки дух больно тяжелый, до сих пор он под себя ходит, потому и в дом не пускаю, прости меня господи. — Мельник вздохнул и перекрестился на образа. — Думаешь, злыдень какой, затуркал парня! Только посели я его в доме, самому, стало быть, придется в клеть перебираться. Он ведь тихий-тихий, а то вдруг ни с того ни с чего на луну выть принимается или в припадках заходится… — Он печально посмотрел на Алексея. — Жизнь — такая штука. Искупления требует, коли сотворил что поперек божьих устоев.

— Не отвлекайся, — перебил его Алексей. — Выходит, новый работник у тебя в сторожке поселился? Паспорт у него имелся?

— Имелся, по бумагам он Матвеев Иван сын Демидов, крестьян Кузнецкой губернии, Березовской волости. Я в тех краях как-то бывал, хорошие места, леса березовые светлые, а горы повыше. Куда нашим сопкам!

— Расскажи подробнее: как он выглядел?

— Росту высокого, плечами широкий. Голова светлая. Волосы и борода курчавятся. Глаза голубые, веселые. Поесть крепко любил, но и работать горазд был. Два четырехпудовых мешка на плечи вскинет и играючи от мельницы до амбара пробежит, а это с четверть версты, а то и поболе. Жернова на спор поднимал… Крепкий мужик был, хотя возрастом за тридцать перевалил. И что по свету мотался? Ни кола ни двора! Из всей одежи — зипунок да сапоги. Я ему зимой полушубок подарил, бурки, шапку лисью. Остаться уговаривал. А он возьми да смойся, и… — Мельник махнул рукой и решительно пододвинул себе бутылку. — Позволь, Алексей Дмитрич, глоток.

Нутро горит, прямо мочи нет!

— Ладно, смочи нутро! — согласился Алексей и, дождавшись, когда Петухов опорожнит чарку и закурит, уточнил:

— Итак, смылся твой работник… Говори, как это случилось.

— Отправил я его на паре лошадей за сеном. Тут неподалеку у меня хутор. — Мельник отвел взгляд в сторону. — Только с тех пор ни телеги, ни лошадей. Пропали, словно водой смыло. С месяц уже. Я после по всей округе объехал и только на той стороне пруда след обнаружил. Что он там делал, ума не приложу. Хутор у меня аккурат в другой стороне.

— А ты уверен, что это следы твоей телеги?

— А как же? Другой такой даже в Залетаеве нет. Я ее в Североеланске у одного еврея купил, а он божился, что колеса из самого Томска привез. Нет, не мог ошибиться. Потом следы на берегу. Я что, следы своего работника не узнаю? Сколько я их на подворье видел да возле мельницы!

— Там только его следы были?

— Нет, еще одни, поменьше, но вроде как не от сапог, а от башмаков. Таких я сроду не видел. Ни у себя, ни поблизости.

Дорого стоят, в них по городским мостовым ходить, а не по нашим колдобинам.

— Получается, твой работник сбежал, прихватил двух лошадей и телегу и уже после побега встречался с незнакомым человеком в городских башмаках?

— Воистину так! — закивал головой Петухов.

— Может, он подвозил кого-то или случайно знакомого встретил?

— Дак в тех местах дорог вовсе нет, и зачем им потребовалось к озеру спускаться? — проявил внезапную смекалку мельник. — Непременно они о встрече раньше столковались.

Может, тот, в башмаках, Ваньку моего с умыслом дожидался?

Может, они еще раньше сговорились моих коней свести?

— И для этого им пришлось ждать полгода? Так трудно было увести лошадей?

— Кто их знает? — пожал плечами Петухов. — Была бы охота! Украсть все можно, сторожей везде не наставишь!

— Урядника просил, чтобы коней отыскали?

— Просил, только толку никакого, до сей поры ищут! Ни Ваньки, ни коней!

— Скажи… — начал было Алексей, но за его спиной внезапно открылась дверь. Правда, он не сразу оглянулся, потому что заметил, как в мгновение ока сник и осунулся мельник.

Глазки его забегали, и он принялся мелко-мелко креститься, приговаривая трясущимися губами:

— Свят, свят, свят! Нашли все-таки, язви их в душу!..

 

Глава 6

— Нашли, — сказал Иван и вошел в комнату. Видно было, как он устал, но глаза его сверкали торжеством. Он подошел к столу и выложил на него пару женских башмаков и свернутые рулончиком чулки. — Смотри, Алексей Дмитрич, недостающая часть туалета утопленной барышни. Отыскались в сундуке у этой дамы. — Он кивнул в сторону Акулины, которая вошла вслед за Иваном в сопровождении пристава. Тот опять держался за щеку, и вид у него был не менее усталый и измученный, чем у Ивана.

— А вот еще вещица, весьма занятная, ваше высокоблагородие. — Тараканов протянул Алексею темную, подбитую ватой тальму. — Утверждают, что вещи принадлежат дочери, но я Капку помню, для нее эти башмаки маловаты будут. Да и сама одежка дороговата, в таких обновах Капка отродясь не щеголяла.

Алексей взял в руки и внимательно осмотрел сначала ботинки — они были из хорошей кожи, и тачал их явно отменный мастер. Чулки тоже были шелковыми, тонкими, С недавно вошедшей в моду пяткой. Стоили они прилично и только-только появились в Североеланске, так что прижимистый мельник вряд ли сподобился бы купить столь роскошные чулки своей дочери.

— Ты говоришь, чулки и башмаки для дочери куплены?

Так почему они постираны и почищены, если ни разу не надеваны? Как я понимаю, дочь теперь с вами не живет? Но почему столь дорогие вещи не забрала с собой? — спросил он у Акулины, которая понурившись сидела на лавке возле окна.

Та вздрогнула и уставилась на него затравленно, словно ее только что крепко избили. Стянув вместе концы платка, она тихо произнесла, причем губы ее побелели и тряслись так, что Алексей едва разобрал ответ:

— Воистину так, Капкина одежа! С рук куплена, потому выстирана. В приданое сготовила.

— И это тоже, скажешь, Капкино приданое? — Иван подсунул ей к лицу тальму. — Смотри, даже кровь как следует отстирать не удосужилась! Говори, за что барышню убили?

Говори! — Он схватил Акулину за шиворот и хорошенько тряхнул. — Признавайся, на пару с сынком зарезали? Или его покрываешь? — И кивнул на мельника. — Одежда явно снята с убитой, тут без экспертизы понятно!

— Не убивали мы! — запричитала Акулина и закрыла лицо руками. — На кресте побожусь, не убивали!

— А кто убивал? — спросил вкрадчиво Иван и, отпустив ее, присел на лавку, не спуская взгляда с подозреваемых.

Мельник угрюмо смотрел в пол, сцепив руки на коленях.

Мельничиха, привалившись спиной к стене, испуганно взирала на сыщиков, прикрыв лицо краем платка.

— Я спрашиваю: кто из вас убивал? — рявкнул Иван и стал медленно подниматься с лавки. — А ну не запираться мне! Говори как на духу, иначе отвезу в город, там по-другому спросят!

— Не убивали мы, — глухо сказал Петухов. — Месяц или чуть поболе того Гришка за плотиной шлялся и наткнулся на яму, где барышню эту закопали. Видно, день всего прошел или два. Холода стояли, так что с ней ничего не случилось. Но собаки учуяли, копать стали… Гришка прибежал в дом, вопит во весь голос, в штанах мокро, а мы ниче уразуметь не можем на пару с Ванькой, работником. Побежали к тому месту, где собаки копали, а они уже труп наполовину отрыли, только тогда мы и расчухали, что к чему. Я хотел в полицию заявить, а Ванька меня уверил, что в покое нас тогда не оставят. Вот и бросили мы убитую в воду… — Мельник удрученно покачал головой. — А она возьми через два дня и всплыви. Вот и пришлось в мешок ее сызнова заталкивать да камни привязывать… Думал ужо, избавились, а оно вон как получилось, створ забило… Пришлось в подмогу мужиков с хутора звать, а они того, мешок-то из воды подняли.

— Говоришь, Ванька посоветовал труп в воду спустить?

А в мешок кто ее прятал, тоже он? — спросил Алексей и пояснил Вавилову:

— Тезка твой, больше полгода в работниках на мельнице жил, а после прихватил двух лошадей с телегой и сбежал.

— Понятно, — кивнул Иван и внес свою лепту в допрос Петухова:

— Жернова работник посоветовал приспособить вместо груза?

— Он, он посоветовал, — с готовностью закивал мельник. — Сам и веревки принес. Те, что в сенях висели.

— А Иван этот, работник твой, случайно, не хвастался, что матросом служил или, может, на торговых судах плавал? — поинтересовался Алексей.

— Нет, слова не было… — пожал плечами мельник. — Он не говорил, я не спрашивал. — И вздохнул. — Шибко хороший работник был, кабы не жулик.

— А чулки и башмаки кто с убитой снял? — спросил Иван.

Мельник отвел глаза, потом с неохотой произнес:

— Акулина, язви ее в душу. Она следом прибежала. Думала, Гришка что утворил. Она за ним, как квочка за цыпленком. Лучше бы… — Петухов крякнул и с укоризной посмотрел на Алексея. — Не со зла это, а от бедности нашей. Хотелось дочку побаловать.

— Тьфу на тебя! — не выдержал и сплюнул прямо на пол пристав. — Грех на душу взяли, а раскаяния ни на грош. Потому, видно, Капка и сбежала от вас, подальше от таких подарков.

— Что ты, охальник, плетешь? — взвилась вдруг на дыбы мельничиха. Одутловатое лицо ее пошло красными пятнами, а сильно косивший глаз и вовсе сместился к переносице. И Алексей подумал, что ни так уж она покорна и запугана, как показалось вначале. Упоминание о дочери заставило ее забыть о том, что не следует перечить начальству, тем более приставу, от которого многое зависело в уезде, в том числе и то, удастся ли мельнику отделаться малой кровью или пережить весьма серьезные неприятности. Недоносительство полиции о совершенном уголовном преступлении могло повлечь нешуточное наказание. И мельнику, и Акулине грозило самое меньшее по шесть-семь месяцев арестантских рот каждому за преднамеренное укрывательство трупа.

Алексей склонялся к тому, что их следовало примерно наказать в любом случае. И никакой жалости и сострадания при этом не испытывал: уж слишком гнусные людишки сидели перед ним. Именно людишки, а не люди, жалкие, корыстные, посмевшие в здравом уме и при памяти раздеть труп, к тому же пролежавший несколько дней в земле, чтобы после подарить вещи убитой собственной дочери.

А мельничиха, растрепанная, со сжатыми кулаками, подступала к приставу:

— Чего тебе Капка далась? Девка здесь ни при чем! Уехала и уехала, како твое дело?

— Ты, Акулина, ори, да знай меру! Я здесь власть, и знаю, как эту власть употребить противо таких кликух! — Тараканов снова сплюнул на пол и прикрикнул:

— А ну уймись, мне до твоей Капки сроду делов не было! К слову пришлось, а ты ишь как взвилась!

— Затихни, Акулька! — рявкнул мельник. — Что к его благородию цепляешься? В холодную захотела? Так там и останешься, вызволять не буду ни за какие коврижки.

Баба столь же мгновенно, как и принялась кричать, замолчала, села на лавку и забилась в угол, поглядывая исподлобья на полицейских.

А мельник виновато сказал приставу:

— Извиняй, Гаврила Семеныч, дура баба, чего с нее взять?

— Строгий ты мужик, Петр Евдокимыч, — проворчал, успокаиваясь, Тараканов, — а волю бабе большую дал. Что ж она поперед тебя выскакивает? Или ты уже не хозяин в доме?

— Ладно вам! — прикрикнул на них Вавилов. — После выяснять будете, кто здесь хозяин. Отвлекаетесь на пустяки, а толку пока никакого! Вон, светает уже. — Он посмотрел на мельника. — Яму ту показать сумеешь, в которой труп нашли?

— Сумею, сумею, — затряс Петухов головой, а Алексей отметил, что при этом он изрядно оживился. Одно из двух: или его порадовало то обстоятельство, что Иван вернул разговор в прежнее русло, или то, что сыщики покинут его дом.

Тогда Алексей решил после осмотра ямы непременно вернуться и обыскать, не торопясь и более тщательно, и дом, и подворье. Возможно, обнаружится кое-что более интересное, чем вещи убитой женщины.

— Лопаты на всякий случай захвати, — приказал Вавилов и, когда мельник вынес за ворота два заступа, спросил:

— А зачем ты к себе в помощники работника взял, когда на яму отправился?

— Так ведь боязно было! — пожал тот плечами. — Кто его знал, из-за чего Гришка так орал! Притом собаки там оставались. Они на воле только Гришку и слушаются. А Ваньку они шибко боялись, как завидят, сразу в визг и забиться куда подальше старались. У меня пес был, Заграй, не приведи господь, лютый какой, а перед Ванькой на брюхе ползал. Правда, сгинул вскорости. Гришка по всей округе искал, неделю с горя ревел белугой, да только сбежал пес, может, потому что шибко Ваньку пужался?

— Он что же, бил собак? — спросил Вавилов.

— Нет, пальцем не трогал, сам не пойму, пошто им страх такой внушал! — ответил мельник и вытянул руку в сторону заросшего сухим бурьяном холма. — Вон где барышню нашли. Там, за горкой, чуть дальше балка, и ручей бежит, а за балкой как раз яма. Мы ее с Ванькой камнями завалили, чтобы собаки не копали. Первое время их палками оттуда гоняли.

— Яма-то совсем в другом конце от того места, где следы обнаружили, — произнес сквозь зубы Иван так, чтобы слышал один Алексей. — Выходит, зря мы вчера под дождем хвостались?

Они только что миновали плотину и шли по сырой от росы траве в направлении холма, который одиноко возвышался над степью. И Алексей подумал, что это наверняка какой-то древний могильник. Валявшиеся у его подножия плоские плиты песчаника подсказали, что его догадка не лишена основания: камни явно были обработаны человеком. Ни тропок, ни дорожек, никаких следов не вело к кургану, лишь на дне балки, вдоль вяло текущего, забитого песком ручья, да на ее глинистых склонах их было в изобилии. Как объяснил мельник, здесь водилось много сусликов, за которыми охотились собаки.

И правда, повсюду виднелось множество отпечатков собачьих лап, босых человеческих ног, скорее всего дурачка Гришки, и разрытых нор.

— Ты что ж, Петухов, не кормишь свою собачню? — поразился Иван. — Сами, что ль, корм добывают?

— А пошто их кормить? Прорву ненасытную? Сами себе жратву находят, на то они и собаки. Крыс давят да сусликов, зайцев, бывало, тоже рвали… Оттого они злее, ежели хозяин не кормит, — совершенно спокойно пояснил мельник. — В наших краях завсегда так. Что кошка, что собака, сами пропитание должны отыскать!

— Ну-ну, — произнес Иван и покосился на Алексея, — надо мне Варьку тоже на самодобычу перевести, а то зажралась, от домашней еды отворачивается. Зажирела собачонка, избаловалась!

— Заласкали, загладили совсем, потому и зажирела! — ответил Алексей. — Ты ж из нее полицейскую ищейку хотел воспитать, а не детскую игрушку?

— А что, скажешь, она заданий не выполняла? Сколько жуликов мы за руку схватили с ее помощью, забыл разве? — обиделся за свою любимицу Иван.

— Не забыл, — улыбнулся Алексей, — но сдается мне, не зря собаки землю рыли. Возможно, что-то осталось в яме.

То, что мельник и его работник не заметили.

Они слегка отстали от Петухова и пристава, которые с заступами на плечах и скользя на глинистом откосе поднимались по склону балки к скопищу низкого кустарника, покрытого мелкой, сизой от поздних заморозков листвой.

— Ты прав, — согласился Иван, — я тоже думал, что следует там покопаться, потому и заступы велел прихватить.

Только успеть надо до того, как Михалыч коляску пришлет.

Тебе следует скорее в газеты объявление дать, а мне на озеро съездить, чтобы на месте посмотреть, где засаду устроить для этого чертова Ворона. — Он тяжело вздохнул. — Надо же, сколько дней было все пусто, пусто, а то вдруг раз — и повалило косяком!

— Что-то мне твой тезка не слишком понравился, — сказал вполголоса Алексей. — Похоже, на мельнице зиму переждал и смылся. Явно — перелетная птаха, потом, заметь, жернова привязал морским узлом, силы к тому же немереной…

Подозрительно как-то. Почему он другой работы себе не нашел, кроме как на мельнице? Может, беглый? С каторги? Но голова у него не выбрита, волос кучерявый, если верить Петухову. Да и сам мельник, кажется, тоже что-то темнит. Жадный, просто деваться некуда, а про лошадей и телегу, что работник со двора увел, как-то без особой злости вспомнил — или смирился уже с потерей?

— Как же! Обрадовался! Такие сквалыги не успокоятся! — произнес раздосадованно Иван. — Они копейку потеряют, и то всю жизнь терзаться будут! И всем домочадцам плешь продырявят!

— Эй! — закричал сверху Тараканов и замахал им рукой. — Эй! Здесь яма! Нашли!

Сыщики быстро поднялись по склону. Мельник и его работник и впрямь постарались на славу. Могилу завалили камнями, а сверху засыпали песком, и все ж ее легко удалось обнаружить по обрушившимся краям.

— Ну, кто заваливал, тому и разгребать. — Иван отошел в сторону и опустился на глыбу песчаника, хлопнув ладонью рядом с собой. — Присаживайся, Алеша, в ногах правды нет.

— Нет, я, пожалуй, постою, посмотрю, как рыть будут!

Вдруг и вправду найдут что-то?

Иван хмыкнул и тоже поднялся на ноги. Мельник начал отбрасывать камни. Дело подвигалось медленно, а на востоке уже вовсю розовело небо. Требовалось спешить. В конце концов Тараканов, а вслед за ним Иван и Алексей стали раскапывать бывшее захоронение. Через полчаса их усилия увенчались успехом. Лопата мельника зацепила и вытянула из кучи земли что-то бесформенное, похожее на кусок тряпки или фетра. Но через мгновение Алексей понял, это дамская шляпка, и выхватил ее из рук Петухова.

— Шляпка, — выкрикнул он, поднимая ее вверх, и Иван бросился к нему со всех ног.

Они тщательно осмотрели найденную вещицу. Немудрено, что ее не заметили, когда поднимали труп из ямы. Шляпка была настолько облеплена грязью, что невозможно было разглядеть, какого цвета она сама, а также букетик выполненных из шелка цветов, пришитый к ее полям. Одна из лент на ней была оторвана, видно, по этой причине она слетела с головы убитой.

Но Иван высказал другую версию:

— Наверняка девку полоснули по горлу, когда та была в шляпке, — и он показал на обрывок ленты. — Смотри, не оторвана, а как будто отсечена чем-то острым, отрезана. — Он огляделся по сторонам. — Надо присесть где-то и занести все в протокол.

— Ты полагаешь, что ее могли вывезти на прогулку и прикончить? — справился Алексей, продолжая вертеть находку в руках.

— Не полагаю, а просто гадаю, — пробурчал Иван и предложил:

— Поищи, может, какие отметки имеются на головном уборе. Дамочки любят вышивать свои инициалы на случай потери.

Алексей присел на корточки и стал аккуратно веточкой счищать грязь со шляпки, а Тараканов и мельник продолжали копать дальше. Только теперь Иван не отходил от них ни на шаг в надежде, что в яме найдутся более существенные улики, которые не только помогут установить личность убитой, но позволят разгадать мотив преступления.

Алексей не слишком рассчитывал на удачу, хотя понимал, что собаки не могли раскапывать яму из-за одной превратившейся в грязные лохмотья шляпки. Было что-то еще, несомненно, тревожившее собак.

И в тот момент, когда он, найдя то, что искал: небольшой кусочек шелковой ткани на внутренней стороне убора, — тщательно протер его носовым платком и прочитал: «Шляпная м-кая В. Циммермана. СПб.», — Иван закричал не своим голосом:

— Отойди! Отойди немедленно! — и спрыгнул на дно ямы.

Тараканов, отбросив заступ, присел на корточках на самом краю, и когда Алексей вопросительно уставился на него, пояснил:

— Кажется, ребеночек с ней был.

И в следующую минуту Иван передал ему в руки не менее грязный, чем шляпка, тючок, затем выбрался сам. Мельник последовал за ним. Он мрачно наблюдал со стороны, как Иван осторожно разворачивает детское одеяльце. Внутри его находился трупик младенца, это был мальчик, совсем еще крошечный, его убили, видимо, тотчас после рождения.

— Гляди-ка, даже пуповину не перевязали. Наверняка кровью изошел, бедолага, а то сразу задушили, — сказал глухо Тараканов и выругался сквозь зубы. — Ни мать, ни дитя не пожалели! Кому ж они так насолили?

— Вот тебе и мотив, Алеша, — сказал тихо Иван, — прижила, видно, девка дитя незаконное, и решил кто-то таким макаром сразу два греха прикрыть. Побаловался, сорвал цветочки, а ягодки-то горькие оказались! Только что это за зверь в наших краях объявился? Зачем девке горло надо было резать? И так далеко в степь увозить? Проще было обоих в реку спустить. — Он повернулся к мельнику:

— Признавайся, Петухов, может, это твой грех? — кивнул он на трупик младенца. — Может, ты нам заливаешь и про собак, и про Гришку? Знаешь ведь, что дурачок вряд ли сумеет рассказать, как все на самом деле случилось! И работник твой уж очень вовремя смылся. Или ты того, и его пришил и в пруд спустил? А то где-нибудь поблизости закопал?

Мельник выпустил заступ из рук и бухнулся перед Иваном на колени:

— Не гневите бога, вашскобродие! Я как на духу… Ни слова не соврал… — и принялся креститься на вынырнувшее из-за горизонта солнце. — Чтоб в аду мне гореть, в геенне огненной корчиться… Чтоб мне на месте сдохнуть, если хоть на полкопейки соврал!

— Ладно тебе! — пробурчал недовольно Иван. — Сам на себя беду накликал. Если б сразу вызвал полицию, а не пытался труп прятать, может, и поверили бы тебе. А теперь, голубь мой, как ни крути, заварил ты кашу гуще некуда. И ой как долгохонько придется ее расхлебывать, пока я всю твою подноготную не узнаю.

Мельник взвыл еще пуще и стал хватать Ивана за руки, умоляя того поверить его словам. Ведь у него и в мыслях не было обманывать полицию, а все этот негодяй Ванька, который запугал его всячески и чуть ли не силой заставил бросить труп в воду.

— Постой. — Внезапная догадка озарила Алексея. Он подошел к мельнику и сверху вниз посмотрел на него. Петухов побледнел и отвел взгляд. И Алексей понял, что его догадка верна. — Постой! — повторил он и, взяв Петухова за плечи, встряхнул его. — А ну-ка не юли, сукин сын, и говори как на духу: ведь работник не украл лошадей, а ты сам заплатил ему, чтобы он помалкивал? Так или нет?

— Та-ак! — протянул тот и едва слышно добавил:

— Только не я его упрашивал молчать, а он мне грозил, что непременно расскажет про убитую, хотя сам заставил меня сбросить ее в воду.

— Выходит, шантажировал? — усмехнулся Иван. — А ты, такой умный и хитрый, на эту дешевку попался? Работник твой наверняка от полиции прятался! — Он повернулся к Тараканову. — Ты в лицо этого подлеца видел?

— Матвеев его фамилия, — подсказал Ивану Алексей. — Бумаги были у него якобы в порядке. По паспорту он крестьянин соседней, Кузнецкой губернии.

— Только финажки заплати — ив бумажках что хошь изобразить можно, долго ли умеючи, — сказал пренебрежительно Иван. — У меня один знакомец такие печати из сапожного каблука резал, не отличить от казенных. А второй вручную червонцы рисовал, если б не бумага, точь-в-точь, настоящие.

— Повидать мне его не пришлось, вроде как заботы не было. Тут, почитай, три мельницы в округе, и на каждой без работников не обходятся. Если не дебоширят, не воруют, то чего к ним присматриваться? — ответил пристав. — Раза два или три за зиму я заезжал к Петру Евдокимовичу, но он не жаловался, а работник то в городе был, то на хуторах. Так что рожи я его не разглядывал.

— А надо было разглядеть! Новый человек появился в округе, никому не знакомый. Непременно следовало бумаги посмотреть. Может, паспорт у него, как тот червонец, нарисованный? Скажешь, не бывало такого? — произнес Иван назидательно и вновь повернулся к мельнику:

— Выходит, в город ты его сам отпускал или он по своим надобностям ездил?

— Всяко бывало, — вздохнул тот, — он человек вольный, иногда отпрашивался на два-три дня, иногда муку отвозил на военные склады. У меня с ними договор был на помол зерна.

— А он, случайно, не рассказывал, куда отлучался? Может, зазнобу свою навещал? По твоим словам, мужик он хоть куда. Неужто без бабы обходился?

— То нам неведомо. — Петухов уставился в землю и отвечал, не поднимая головы. — Зачем мне знать про евонных баб? Мне лишь бы дело хорошо справлял…

— Скажи, Петухов, — не отставал Вавилов, — и все-таки этот Матвеев никогда разве не поминал, что на флоте служил, не хвастал, что по морям плавал?

— Я уже говорил, не поминал. — Мельник мрачно посмотрел на Ивана и вдруг хлопнул себя по лбу. — Вот дурья башка! Запамятовал! Было как-то раз! Непременно было! Мы с ним мешки с мукой на подводу грузили, а сверху брезентом укрывали от дождя и обвязывали веревками. Так он перекинул мне конец и кричит: «Держи шкот, Петр Евдокимович!» Я не понял, а он засмеялся и говорит: «Шкот — это веревка поморскому». И все, больше ни разу ничего такого не говорил.

Сыщики переглянулись, а Вавилов пробурчал:

— Ишь как приперло, сразу все вспомнил!

Алексей же спросил:

— А почему ты не узнал, откуда он морские слова знает?

— Зачем? — удивился мельник. — Нам это без надобности. Надо было бы, сам рассказал…

— Ну вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — развел руками Иван, — никаких тебе зацепок.

— Посмотри-ка сюда, Ваня. — Алексей протянул Вавилову то, что осталось от шляпки. — Ты не прав, кое-что у нас имеется. Девица точно не из простых. Видишь ярлычок? Циммерман — известный в Санкт-Петербурге владелец шляпных мастерских. Матушка моя только его изделия и носит. Стоят они изрядно, и все — штучные экземпляры. Думаю, надо отправить запрос в столицу, в сыскное отделение. Авось откликнутся на нашу просьбу, помогут. Вдруг Циммерман или его мастера вспомнят, для кого подобный головной убор изготовили?

— Прежде его хорошенько почистить надо, чтобы определить, какого цвета и фасона, а то не шляпка, а форменное безобразие, — заметил Иван и неожиданно улыбнулся:

— Дело говоришь, Алеша. Раз нет печки, от которой танцевать можно, будем танцевать от шляпки, а вдруг и вправду что-нибудь выгорит? — И повернулся к мельнику:

— Эй, Петухов, покажи то место, где жернова лежали, которые вы вместо грузила использовали.

— Тут рядом совсем, — засуетился тот, подхватывая лопаты, и покосился на трупик ребенка, который пристав вновь завернул в одеяльце. — А это как же? Закопать или что?

— Или что! — поморщился Иван. — Тебе его нести, голубь мой!

— Дух у него, того, тяжелый! — Мельник скривился.

— А ты как думал? — удивленно посмотрел на него Иван. — Натворил делов, а теперь, видишь ли, дух тяжелый!

Неси, говорю, — прикрикнул он на Петухова и повернулся к Алексею:

— Надо до картуза моего пробежаться. И след этому мерзавцу показать.

Пришлось пройти вдоль берега еще с полверсты, причем Иван ориентировался безошибочно, словно внутри у него была своеобразная магнитная стрелка, которая указывала ему нужное направление. Алексей в который раз удивился его умению находить нужные бугорок, ложбинку или тропинку при абсолютно однообразном рельефе местности и не кружить по кочковатой степи, не оглядываться и не чертыхаться при этом.

Вот и теперь они вышли точно на тот самый холмик, который в течение нескольких часов венчала шапка Ивана, вернее, то, что от нее осталось. Выглядела она ничуть не лучше, чем та, которую они обнаружили в яме, но свое предназначение выполнила, след от колеса телеги сохранила.

Иван присел на корточки, поднял картуз и ткнул пальцем в отпечаток колесного обода:

— Чей это след, милейший? — и, вывернув голову, снизу вверх посмотрел на насупившегося мельника. — Твоей телеги или чужой?

— Моей! — Тот отвел взгляд. — Чего скрывать?

— Постой! — Иван вскочил на ноги. — Этому следу от силы три, а то и два дня! Что же получается? Твой работник на твоей бывшей телеге был рядом с мельницей совсем недавно, а ты про то не знал? Что-то не складывается, милейший!

— А может, он ночью был, когда все спали? — не сдавался Петухов. — На следах ведь не написано?

— Погоди, — перебил его Алексей, — скажи, только честно, ты видел этого Матвеева после того, как отдал ему лошадей?

— Нет, я же сказал, только отпечатки ног на берегу нашел уже после его отъезда.

— А может, он раньше туда приезжал, когда еще работал у тебя?

— Нет, — опять покачал головой мельник, — позже.

Следы совсем свежие были, а потом дожди пошли, размыли… — Он опять посмотрел на колею, часть которой спас картуз Ивана. — А эти, слово даю, первый раз вижу.

— Ладно, — буркнул Вавилов, — еще разберемся, что ты видел, а чего не видел! А теперь веди к жерновам, а то смотрю — не за нами ли уже пожаловали?

Алексей проследил за его взглядом. Действительно, коляска Тартищева с Никитой на облучке переезжала плотину.

— Торопиться надо, — сказал Иван и велел мельнику:

— Давай двигайся живей, а то времени в обрез.

Идти пришлось недалеко. Обломки и старые жернова валялись на задах усадьбы вперемешку с мусором. Иван присел на корточки, разглядывая то место, где лежали два обломка, которые мельник и его работник привязали к мешку с трупом.

Алексей пристроился рядом.

— Видишь? По форме и размерам вполне подходят. Сразу видно, откуда камни брали. Трава из-под них только-только ожила.

Иван ткнул пальцем в бледно-желтые пятна. В этих местах примятые жерновами ростки травы, худосочные и слабые от недостатка солнечного света, только-только пошли в рост.

Алексей огляделся по сторонам. Трава повсюду была раза в три выше и гуще, а кое-где уже и цвет набрала.

— Так когда, говоришь, снова труп в воду спустили? — спросил Иван, поднимаясь с колен.

— Месяц назад, а может, и больше, — ответил мельник.

Голос его осип, словно после выпитого ковшика ледяной воды.

— Врешь ты все, голуба, как сивый мерин, брешешь!

Трава даже выпрямиться не успела. Значит, дня два, самое большее — три прошло, как жернова подняли. И сдается мне, не в тот ли самый день, когда свежий след твоей телеги объявился? — Иван кивнул в сторону дальнего берега, где они только что рассматривали обнаруженный им отпечаток колеса, и схватил мельника за грудки. — Признавайся, свиное отродье, кто и когда девку укокошил? И почему?

Мельник вдруг закатил глаза и повалился на землю. Пристав отскочил в сторону и вытаращился на Ивана.

— Помер?

— Ага! Кабы не так! — рассердился Вавилов. — Ведро холодной воды, и оживет наш голубь мгновенно! — И помахал рукой Никите, который наблюдал за ними из-под козырька ладони. — Подъезжай ближе, надо арестованного забрать!

 

Глава 7

— Что-то Олябьев нынче долго возится, — прошептал недовольно Иван, — обещал к вечеру результаты вскрытия сообщить, а сейчас, почитай, уже вечер. Не заметишь, как ночь наступит.

— Он не тебе, а Федору Михайловичу результат обещал. — Алексей решил восстановить справедливость. Олябьева он уважал и знал, что тот никогда слов на ветер не бросает.

— А дознание кто ведет? — пробурчал недовольно Вавилов. — Не Михалыч, а мы с тобой. Нам в первую очередь положено знать, что он там разнюхал.

— Про разнюхал — ты очень верно заметил, Ваня, — ухмыльнулся Алексей. — Нюхать ему хватило! Не позавидуешь!

— А тебе все бы зубоскалить, — обиделся Иван и, раздвинув ветки тальника, в зарослях которого скрывались оба приятеля, вгляделся в лежащую перед ними поляну. Ни спиртозаводчика, ни тем более прилетевшего за добычей Черного Ворона пока не наблюдалось. — Струсит Карп Лукич, как пить дать струсит! — процедил Иван недовольно и пустил сквозь зубы длинную струйку слюны. — Всю операцию нам нарушит!

— Подожди, не впадай в панику! Время еще терпит! Зачем им раньше условленного часа на поляне появляться? Карп Лукич со страху боится умереть, а Черный Ворон, без всякого сомнения, проверяется, не слоняется ли где поблизости полиция.

— Мои люди по всей округе прошлись, ни одного человека не заметили.

— Так ты перестраховался, за три часа до начала свидания все посты расставил.

— А то первейший закон уголовного сыска, Алешка: лучше перестраховаться, неделю в засаде отсидеть, но потом лбы не шибко расшибать. Ничего, попотеем, но зато этого мерзавца тепленьким возьмем. Конечно, если все сладится и сам купец маху не даст.

Еще с утра Иван отправил двух младших агентов, и они тщательно осмотрели и проверили окрестности Рыжего озера.

Через три часа они возвратились, искусанные комарами, промокшие, с головы до ног перепачканные в озерной тине, потому что Вавилов приказал первым делом обследовать прибрежные заросли камышей и тальника. После обеда он съездил туда на пару с Алексеем, и оба сыщика лично убедились, что Черный Ворон весьма умело и удачно выбрал место для встречи с купцом.

Это была обширная поляна, посреди которой торчал полусгнивший пень, и он оказался единственным укрытием, из-за которого можно тайно подобраться к жулику и схватить его за Руку. Ни подъезда тебе, ни лавки, ни захудалой подворотни, ничего из того, что сгодилось бы для засады. В городе, конечно, этого добра имелось в избытке, но у Рыжего озера укрытии явно не хватало. А Черный Ворон, бесспорно, был ушлым малым и очень хорошо все продумал, прежде чем направить письмо Полиндееву.

Но Иван придумал рассадить агентов, словно галок на гнезда, на растущие вокруг поляны тополя. Их было немного, всего три, как раз по количеству задействованных людей. Но большего и не требовалось. Полицейские ожидали, что Ворон прибудет один, пешком или на лошади, не суть важно. Чтобы выманить у купца тысячу рублей, не нужно приводить за собой шайку. И так отдаст, если сильно напугать.

Тополя были старые и ветвистые, с густыми уже кронами, в которых могла бы затаиться добрая дюжина агентов. Но кто бы им позволил задействовать дюжину сыщиков? Тартищев сам привык обходиться малыми силами и всегда с подозрением относился к тем агентам, которые просили себе кого-то в подмогу. В уголовном сыске не принято просить, здесь принято действовать — самостоятельно, инициативно и не слишком при этом докучать начальству просьбами.

Тем не менее операцию готовили с большими предосторожностями. Три младших, но крепких агента, ходивших под началом Вавилова, свили себе гнезда часа за два до назначенного злоумышленником времени, а два старших, Алексей и Иван, засели в тальниках. Здесь их нещадно кусали комары, но, верно, это было самым справедливым наказанием за насмешки над Корнеевым. Тот сломал себе руку в тщетных попытках наставить на путь истинный рыночных карманников и по этой причине в засаде, как временный инвалид, не участвовал.

Сегодня Иван и Алексей весь день занимались мельником.

Тот, казалось, совсем свихнулся, когда ему предъявили обвинение в убийстве неизвестной женщины и ее ребенка. Во время допросов трясся как овечий хвост, так и не сумел объяснить что-нибудь вразумительно. И сыщики во главе с Тартищевым постепенно склонялись к мысли, что Петухов и впрямь ничего не знает или крайне запуган своим работником.

Правда, внешние данные Ивана Матвеева не подходили ни под один облик, запечатленный на фотографиях стола регистрации местных преступных знаменитостей. И все-таки сыщики обратились в стол приводов к Колупаеву, в картотеке которого хранились данные не на одно поколение жуликов, когда-либо промышлявших в губернии.

Но Колупаев тоже не нашел в своих закромах ни одного субъекта, похожего на Ивана Матвеева. И даже развел руками, что случалось с ним крайне редко, не взыщите, мол, господа хорошие, но жуликов с подобными именем, отчеством и фамилией в регистрации не значится.

С утра вестовой разнес по редакциям газет составленное Алексеем объявление, которое гласило: В мельничной запруде близ села Залетаево Североеланской губернии обнаружено тело молодой женщины, предположительно недавно родившей, возраста примерно 20 — 25 лет, высокого роста, с темными волосами. Одета была в шерстяное платье коричневого цвета с белым воротником и манжетами, песочного цвета тальму, шляпку того же цвета, украшенную букетиком цветов. На ногах — шелковые чулки и ботинки с высокой шнуровкой, на каблуке. Всех знавших эту женщину или слышавших об ее исчезновении просим срочно сообщить в полицию за щедрое вознаграждение.

Но результаты следовало ожидать лишь завтра, потому что объявление должно было появиться только в вечерних газетах, а местный обыватель вряд ли осмелится тащиться на ночь глядя в полицейское управление. Зная об этой склонности свидетелей, Алексей добавил строчку про щедрое вознаграждение, и Тартищев, кряхтя, согласился выделить червонец, а то и два, в зависимости от ценности полученных сведений, из того резерва, который имелся у него для поощрения наиболее старательных добровольных помощников. Тех, что действовали чаще всего не корысти ради, а в силу авантюрности своего характера, той самой любви к острым ощущениям, которая, как известно, большая приятельница великих деяний, но лютый враг благоразумия и осторожности.

Чего скрывать, у самого Алексея тоже имелось с десяток, если не больше, надежных людей, которые в ответ на щедрую и часто полезную информацию довольствовались коробкой конфет, билетами на театральную премьеру или флаконом французских духов. Например, барышня на почтамте, заведовавшая сортировкой разного рода письменной корреспонденции, или делопроизводитель в банке, прыщавый, с томным взором молодой человек, любитель хорошего арабского кофе, или приказчик одной из компаний, которому Алексей помог устроиться на более доходное место. Были среди них и хорошо известный в городе исполнитель цыганских романсов, и вращающийся в театральном мире сочинитель пошлых водевилей, и два метрдотеля из ресторанов, наблюдавшие за кутящей публикой, и агент из бюро похоронных процессий, и служащие из Казенной палаты, и те, кто рангом помельче: букмекеры на ипподроме и маклеры в бильярдных, извозчики и дворники, горничные и кухарки, лакеи в трактирах и акушерки…

Иван, правда, называл их привычно «осведомителями» или «стукачами», считая, что работавшая на него шатия-братия более приличных слов не заслуживает. У того и другого сыщика повсюду были свои люди, имелись свои секреты и свои методы работы с этими людьми, о чем Иван и Алексей старалась не откровенничать даже друг с другом… Как говорится, дружба дружбой, а служба службой.

Были добровольные помощники, то есть осведомители постоянные, и штучники, которые работали от случая к случаю.

Каждый из сыщиков, даже последний из младших агентов, понимал: без этой публики невозможно узнать о событиях, происходящих в уголовной среде: какие преступления готовятся, что за новая банда объявилась, где пинтеры крупный банк сорвали, и не у Сивой ли Райки в борделе снова опоили клиентов пивом, настоянным на табаке?

И все, кто знал в этом деле толк, явно и тайно признавали, что в североеланском уголовном сыске нет большего виртуоза по работе с подсобным элементом, чем его начальник. Именно при Тартищеве стала развиваться в уголовной полиции (ненамного позже, чем в обеих столицах) служба негласного наблюдения, больше известная как филерская, особое внимание уделялось агентурной работе, изучению преступного мира, его законов, жаргона, традиций и связей. Федор Михайлович сам частенько переодевался мастеровым, а то и босяком, духовным лицом или купцом, и посещал постоялые дворы, притоны, трактиры, кабаки и вертепы, где околачивалась голь перекатная, бродяги и беглые с каторги. Сбору информации он всегда придавал первостепенное значение, потому как понимал: знание того, что происходит в уголовном мире, дает возможность предотвратить многие преступления, разобщить, стравить бандитов, опорочить вожаков и атаманов разнообразных шаек и банд, а порой и расправиться с ними чужими руками, то есть руками самих жуликов.

Если прибавить к тому, что при уголовном сыске имелись собственный парикмахер, гример и обширнейший гардероб всевозможнейшего форменного, штатского и дамского платья, то можно представить, с какой серьезностью относился Тартищев к розыскной работе и сколь много требовал от своих сотрудников. Но справедливости ради следует заметить, что к себе самому Федор Михайлович относился с неменьшей строгостью. И поблажек себе тоже не делал. И сейчас, после женитьбы на Анастасии Васильевне и рождения сына Сережи, которому пошел уже второй год, он испытывал немалые трудности, чтобы сохранить мир и спокойствие в своем разросшемся семействе…

Впрочем, и Алексей, и Иван относились к тем агентам, которые хотя и ворчали порой на начальство, но понимали, что в случае опасности Федор Михайлович не станет отсиживаться за их спинами и никогда не свалит собственную вину на подчиненных… И то благоволение, которое Тартищев иногда им выказывал, чаще всего выходило им боком. Сами судите…

Кому чаще всего доставались трудные и опасные задания? Конечно же, старшим агентам Вавилову и Полякову! А кому больше всех влетало по первое число и даже по последнее? То-то и оно! Кто больше тянет, на том и везут…

Так что случай с Полиндеевым друзья восприняли поначалу как легкое развлечение. Но одно дело разрабатывать операцию на бумаге в стенах родного кабинета, другое — осуществить ее на практике, так сказать, на пленэре.

И что хорошего находят в этом занятии художники, проводящие многие часы за этюдником? Неужто их не одолевают комары и прочая кровососущая дрянь? Так думал Алексей, тщетно пытаясь разогнать рукой тучи вьющихся над ним комаров. А они с каждой минутой, проведенной сыщиками вблизи озера, становились все агрессивнее. Берега покрывали густые заросли камыша и рогоза, а само озеро было изрядно загажено любителями пикников. Вблизи него давно уже никто не отдыхал, о чем свидетельствовали жалкие руины: остатки купальни и лодочной станции, поэтому комаров можно было легко понять — давненько они не ужинали с таким аппетитом.

Измученный битвой с комарами, Алексей вздохнул с облегчением, когда раздался долгожданный цокот копыт и среди деревьев показалась легкая коляска, на которой Карп Лукич Полиндеев пожаловал на встречу с «экспроприатором».

Он оставил экипаж возле развалин купальни и направился в сторону пня. Остановившись рядом с ним, купец нервно огляделся по сторонам и, сняв котелок, обтер лысину и лицо большим носовым платком. Затем стал прохаживаться взад-вперед по поляне, покручивая в руках трость и то и дело оглядываясь на темнеющую вдали чащу соснового бора.

Лицо его перекосилось от страха еще с того момента, когда он сделал первый шаг из коляски на траву. Алексею казалось, что он слышит, как зубы спиртозаводчика выбивают чуть ли не барабанную дробь. Руки Полиндеева заметно тряслись, да и по поляне он ходил, словно изрядно выпивший человек: покачиваясь и спотыкаясь о невидимые в траве камни.

Наконец Карп Лукич вынул из жилетного карманчика часы, посмотрел на циферблат и щелкнул крышкой. Иван в тот же миг приложил ладонь к губам и очень похоже закрякал уткой. Купец оживился, лицо его вмиг повеселело. И он довольно бодрым и стремительным шагом направился к одному из деревьев и остановился в его тени. То есть старательно исполнил все, что от него требовалось после получения сигнала от сыщиков. Обретя доказательство близкого присутствия полицейских, Полиндеев, несомненно, воспрянул духом и принялся расхаживать под деревом, насвистывая мотивчик из модного в прошлый театральный сезон водевиля. Котелок он сдвинул на затылок, руки с зажатой в них тростью заложил за спину. Сгорбленная было спина выпрямилась, приличных размеров живот воинственно выпирал вперед.

Время тянулось, прошло не менее получаса, но жулик не появлялся. Иван и Алексей уже начали многозначительно переглядываться и делать понятные только им знаки: кажется, злоумышленник сегодня не покажется, видимо, почуял что-то неладное или, того хуже, обнаружил засаду. Спиртозаводчик тоже мало-помалу утратил свой самоуверенный вид и стал все сильнее нервничать, впрочем, своего поста не покидал, а Иван все оттягивал и оттягивал тот миг, когда должен был подать сигнал о возвращении Полиндеева к коляске.

И тут совершенно неожиданно из кустов вынырнула щуплая фигурка. Это был мальчишка по виду лет четырнадцати-пятнадцати. Голову его прикрывала широкополая, смахивающая на дамскую шляпа, лицо пряталось за черной маской, а сам он кутался в какую-то длинную и изрядно выцветшую хламиду.

Он быстрым шагом пересек поляну, подошел вплотную к застывшему как мраморное изваяние купцу и рявкнул деланым баском:

— Конверт!

Трясущейся от страха рукой Полиндеев полез за пазуху, достал пакет, передал его злоумышленнику и в полуобморочном состоянии прислонился к дереву. «Ворон» принялся запихивать конверт с «деньгами» куда-то под свое исключительно нелепое одеяние. И в этот момент чуть ли не на голову ему свалился один из сидящих в засаде полицейских. Вымогатель упал, шляпа покатилась по траве, а сам он заорал дурным и плаксивым голосом: «Мама!» — когда все три дюжих агента навалились на него и прижали к земле.

Алексей и Иван подбежали и растолкали полицейских, толпившихся и радостно галдевших вокруг захваченного жулика, и увидели сидевшего на земле мальчишку в гимназической тужурке, худенького, остроносого, похожего больше на растрепанного воробья, чем на ворона. Размазывая слезы по лицу, он рыдал навзрыд и уговаривал полицейских не сообщать маменьке о его недостойном поведении.

Спиртозаводчик наконец опомнился от пережитого волнения и, прижимая ладонь к груди, пристроился рядом с Вавиловым. Прищурившись, он всмотрелся в мальчишку и потрясенно вскрикнул:

— Ну, язви его в душу мать! Это же Ярослав, наш сосед.

Его мать Клавдия Макаровна Казаркина содержит мясную лавку и поставляет нам к столу свинину и баранину.

Неожиданно резво он подскочил к юному злоумышленнику и ухватил его за ухо.

— Ах ты, аспид! Сатанинское отродье! Это кто же тебя надоумил? Кто вразумил на подобное свинство? Уж не мы ли тебя чаем потчевали, вареньем угощали?

Алексей не совсем вежливо подхватил купца за локти и оттащил его от рыдающего в три ручья мальчишки.

— Успокойтесь, Карп Лукич! Мы сейчас им займемся, а вам не следует к нему прикасаться, в суде могут посчитать ваши действия за самосуд.

— Да я ему… Да я… Я ему голову оторву! — продолжал кипятиться купец, обретший смелость после благополучного завершения дела. Ему явно было стыдно за проявленную трусость и за то, что его провел зеленый еще мальчишка, его, Карпа Лукича Полиндеева, который мог провести и обмануть кого угодно. И вдруг неожиданно сам попался на удочку — и кому, спрашивается, жалкому школяру, у которого еще усы не растут!

— Так вам знаком этот юный господин. Карп Лукич? — Иван поднял мальчишку за шиворот и поставил на ноги, затем залез ему за пазуху, вытащил смятый пакет и показал купцу:

— И этот конверт тоже узнаете?

— Узнаю, — ответил тот угрюмо и отвел взгляд. — Только, если можно… — Он махнул рукой. — Не надо его забирать в полицию. Я хорошо знаю его матушку, весьма достойная женщина. Одна сына воспитывает, может, где и недоглядела. Я с ней сам поговорю, она его выдерет как Сидорову козу.

— Не надо матушке сообщать, — вновь заревел бывший Черный Ворон. — У нее сердце больное!

— Ах ты, мерзавец! — рассердился Иван и весьма ощутимо встряхнул мальчишку за плечо. — Ты когда это письмо поганое сочинял, об ее сердце подумал? Или тебя кто постарше надоумил подобным промыслом заняться?

— Нет, никто меня не надоумил. — Гимназист перестал плакать и преданно посмотрел в глаза Вавилову. — Простите, дяденька, больше в жизнь такими делами не займусь, вот вам крест! — И перекрестился.

— Ишь ты, еще божится, паскудник! — недовольно проворчал Полиндеев. — А матушке, матушке сраму сколько!

Я б на ее месте немедленно разложил бы тебя на лавке да всыпал бы полсотни горяченьких, чтобы неповадно было честных людей запугивать.

— Скажи-ка, Ярослав, — обратился к гимназисту Алексеи — куда ты хотел тысячу рублей потратить? Ведь это великие для тебя деньги! В карты, вернее всего, ты не играешь, по ресторанам не слоняешься, в гимназии с этим строго, по себе знаю, зачем тогда тебе деньги понадобились?

— В Америку хотели уехать, в северные штаты, за свободу негров сражаться. Надька сказала… — Внезапно он поперхнулся и с неприкрытым ужасом уставился на Полиндеева.

Тот снял котелок, вытер вспотевший лоб платком и двинулся на трясущегося от страха гимназиста, пока не припер его животом к дереву.

— Надька сказала? — выкрикнул он яростно. — Чего она тебе сказала? Родного папашу обчистить велела? Говори, ты за этим в наш дом приходил, мерзавец?

— Нет, нет, что вы! Богом клянусь! — Гимназист пытался прикрыться от купца ладонями, а когда тот замахнулся на него тростью, присел и заверещал пронзительно, словно раненый заяц.

Алексею снова пришлось оттаскивать Полиндеева от паренька. Вавилов подхватил Карпа Лукича под локоть и повел его к коляске, уговаривая успокоиться и предоставить полиции заниматься юным вымогателем.

Алексей же продолжал допрашивать Ярослава.

— Рассказывай все как на духу, — предложил он вконец испуганному мальчишке. — Будешь запираться, получишь себе на шею новые неприятности. Уверяю тебя, чистосердечное признание — первейшее средство смягчить наказание.

— Я все скажу. — Гимназист шмыгнул носом и вытер его Обшлагом рукава форменной тужурки. — Ничего скрывать не буду, только Надьку не трогайте. — И он испуганно покосился в сторону коляски. Полиндеев уже взгромоздился на ее сиденье и с самым угрюмым видом наблюдал за происходящим на лужайке. Задействованные в захвате агенты устроились кружком на траве и курили, что-то весело обсуждая. — Папаша ее захлещет за такие проделки, — проговорил Ярослав и виновато посмотрел на Алексея. — Это я ей рассказал про войну в североамериканских штатах. Она сразу загорелась, карту нашла, узнала, что сначала нужно до Москвы добраться, затем до Одессы, а там, говорит, на любой из кораблей можно устроиться, что в чужие страны плавают, лишь бы деньги были.

— Это Надежда решила, что вам тысячи хватит, чтобы до Америки добраться?

— Нет, она, наоборот, сказала, что тысячи маловато будет. Только мы побоялись сразу много требовать. Я несколько раз у матушки помаленьку с выручки брал, рублей пятнадцать всего, но она заметила и отлупила меня. Надька свою копилку разбила, пятьдесят целковых приложила к нашему общему капиталу, да бабушка ей на именины золотой империал подарила. Но она через неделю хотела заставить папашу таким же манером еще три тысячи рублей заплатить. — Мальчишка передал маску Алексею. — Ее Надька сама сшила, а плащ изготовила из старой занавески.

— Ничего себе! Вошла во вкус девица! — Иван подошел незаметно и все это время стоял за спиной Алексея. — Далеко пойдет, если сейчас не остановить! — И обратился уже к гимназисту:

— Получается, на самом деле у вас не ты атаман, а эта юная барышня?

Мальчишка виновато шмыгнул носом.

— Получается. Она и драться умеет. В прошлом месяце так кулаком меня в нос звезданула, что целую неделю не нос был, а форменная гуля.

— Как ты считаешь, Иван, следует нам проехать к Полиндеевым или нет? — спросил Алексей, обращаясь к Вавилову. — Что-то мне подсказывает, надо в первую очередь вздернуть за шиворот эту юную леди с разбойными задатками.

— Вот видишь, наши подозрения полностью подтвердились. Заговор созрел в семейном гнезде! — произнес Иван с самым строгим видом. И прикрикнул на гимназиста:

— А ну встать! И бегом к коляске.

Полиндеев послушно дожидался их на опушке небольшого соснового бора и радостно оживился, когда увидел полицейских сыщиков. Зажатый ими с двух сторон гимназист вышагивал с самым удрученным видом. И ноги его заплетались в траве точь-в-точь как у самого Карпа Лукича за час до случившихся событий на поляне у Рыжего озера.

Когда Иван сообщил купцу о намерении посетить его дом и побеседовать с младшей дочерью. Карп Лукич побагровел лицом, но ничего не сказал, лишь обреченно махнул рукой, а в глазах у него вновь появилось затравленное выражение. Бывшего Ворона увезли в арестантской карете домой на суд и расправу к собственной матушке, а сыщики устроились друг против друга в коляске спиртозаводчика.

Первое время Карп Лукич помалкивал, лишь изредка шевелил губами: непонятно, то ли молился, то ли, наоборот, поносил кого-то последними словами. Но то, о чем он думал в это время, вылилось вдруг во взволнованный монолог, который Полиндеев, как записной трагик дешевого провинциального театра, приготовил напоследок, за четверть версты до собственного дома.

— Ишь, щенок паршивый, сколько кровушки мне попортил, — произнес он сердито, проводив взглядом арестантскую карету, которая обогнала их на одном из поворотов дороги, ведущей к Североеланску. — Уж как я порадуюсь, когда матушка всыплет ему по первое число. — И, подняв вверх указательный палец, изрек назидательно, но с трагическим надрывом в голосе:

— А всему причиной — книги! От них все мерзости и послабления в вере! Откуда мог Ярослав узнать о такой наглости — почтенному человеку угрожать, смертельно его запугивать? От матушки? Ни в коем разе! От друзей-приятелей? Так тем и вовсе откуда это дело знать, коли из хороших семейств, испокон веку в достатке живут. Но всегда найдется белая ворона, которой хочется жить лучше всех, но чтоб особых трудов при этом не затратить. — Полиндеев открыл табакерку, затолкал в обе ноздри по щепоти крепчайшего табака, оглушительно чихнул и после этого пришел в более спокойное состояние. Его лицо приобрело благостное выражение, хотя в речи заметно проскальзывало недовольство:

— Я ведь и Вере, и Надьке, почитай, постоянно твержу: не сушите зря мозгов, бросайте эти книжки к чертовой матери! Коли родились дурами, так дурами и помрете, умней от своей грамоты не станете! Да с ними разве сладишь? Ты им слово, а они тебе дюжину в ответ, да так все складно и ладно у них получается, что вмиг тебя заговорят, сам забудешь, о чем речь шла. Никакого прока от такой учебы! Начитаются этих самых… как их?.. романов, а там, того гляди, замуж не по-людски пойдут, а сбегут с кем-нибудь из приказчиков. — Он тяжело вздохнул и скривился, как от зубной боли. — Вишь, Надежда моя что удумала? На пару с этим мерзавцем бежать? Непременно устрою ей выволочку, чтобы навеки забыла и про книжки свои поганые, и про кавалеров сопливых!

И на этой жизнеутверждающей ноте коляска свернула к двухэтажному особняку, где Карп Лукич Полиндеев проживал со своим беспокойным семейством.

 

Глава 8

— Батюшка! Карп Лукич! Живой ли? — бросилась им навстречу высокая молодая женщина.

Она никак не вязалась с образом толстой курносой купчихи, который Алексей успел создать в своем воображении. Екатерина Савельевна Полиндеева была стройна, красива, с роскошными темными волосами, уложенными в высокую прическу.

«Однако, — мелькнуло в голове Алексея, — отхватил купчик себе супругу, явно не по своему статусу и вернее всего из обедневших дворян».

— Живой, живой и здоровый! — Карп Лукич обнял жену за плечи и ласково заглянул ей в глаза. — Места небось себе не находила, думала, привезут меня закоченелого? Только не родился тот мерзавец, кто сумел бы купца Полиндеева вокруг пальца… — Карп Лукич покосился на сыщиков, молча взиравших из-за его спины на воссоединившееся семейство, и фразу не закончил.

— Господи, Карп Лукич, о чем ты говоришь? — Екатерина Савельевна сложила молитвенно руки на груди. — Мы ни минуты не сомневались, что в полиции тебе помогут. — И она с любопытством посмотрела на гостей.

Полиндеев заметил ее взгляд и, подхватив Ивана и Алексея под локти, представил хозяйке:

— Познакомься, голубушка, два наших самых замечательных сыщика — Иван Александрыч Вавилов и Алексей Дмитрич Поляков. Вмиг злоумышленника вычислили и так дело обставили, что я и глазом не успел моргнуть, как его за руку схватили.

— О боже! — Екатерина Савельевна всплеснула руками. — Надеюсь, он не стрелял в тебя?

— Что вы, дорогая Екатерина Савельевна, — Иван учтиво шаркнул ножкой и приложился губами к ручке купчихи, — не в наших правилах допускать, чтобы в безвинных людей стреляли. Мы лучше сами под пули ляжем, но чтобы подставить кого? Ни-ни, у нас с этим строго!

«Ну, понесло по кочкам», — усмехнулся про себя Алексей и в свою очередь поцеловал руку хозяйке. Она у Екатерины Савельевны была маленькой и изящной, с длинными сильными пальцами. И он подумал, что она наверняка хорошо играет на фортепиано и поет при этом романсы низким грудным голосом.

— Проходите, гости дорогие, проходите в столовую, — Карп Лукич протянул приглашающе руку, — как раз к ужину поспели. — Он весело подмигнул жене. — За успех можно и по рюмочке-другой пропустить. Вино у меня знатное, а кому в охотку, так тому и водочки подать не возбраняется.

— Спасибо за приглашение, — Алексей придержал шагнувшего было к дверям столовой Вавилова за плечо, — ужин от нас не убежит, но мы с Иваном Александровичем хотели бы поначалу исполнить то, зачем приехали.

— Ну да, — купец помрачнел, — непременно надо исполнить. — И посмотрел на Екатерину Савельевну. — Голубушка, приведи сюда Надежду. Господа начальники желают с ней поговорить.

— Наденьку? — побледнела купчиха. — С какой стати?

— Ас такой! — побагровел в свою очередь Полиндеев. — Не успел я сказать, а ты не спросила, кто под именем Ворона скрывался!

— Кто? — прошептала испуганно Екатерина Савельевна. — Неужто из наших знакомых?

— Знакомее некуда, — совсем сердито ответил Карп Лукич и погрозил кому-то невидимому кулаком. — Ярослав это, нашей Надьки ближайший друг. Говорил я тебе, что его визиты до добра не доведут? Говорил или нет?

— Говорил, — и вовсе едва слышно, одними губами ответила Екатерина Савельевна, — но все же под приглядом? Никаких вольностей. Такой вежливый молодой человек, гимназист. И с маменькой его мы хорошо знакомы.

— То-то и оно, что знакомы! — вздохнул Карп Лукич. — Забрал я свое заявление из полиции. Пусть Клавдия Макаровна с этим разбойником сама разбирается, а она баба боевая, на расправу скорая.

— Ну а Наденька, Наденька тут при чем? — Екатерина Савельевна немного успокоилась, но ее красивое лицо все еще оставалось бледным, а большие синие, с густыми ресницами глаза смотрели на сыщиков с тревогой.

— А при том, что была главной заводилой, — ответил с недовольным видом купец. — Родного отца придумала ограбить. — Он воздел руки к небу. — Господи! Объясни, откуда такая неблагодарность? Ведь младшая, самая любимая! Пальцем сроду не тронул, а теперь что же, за розги браться, когда Девке вот-вот четырнадцать стукнет?

— Что-то не то говоришь, батюшка. — Екатерина Савельевна вновь обрела присутствие духа, губы ее искривились. — Ярославу недолго и напраслину на других возвести, чтобы себя обелить. Сам посуди, зачем Насте тысяча рублей?

— А вот это мы сейчас и выясним, — очень вежливо вклинился в их разговор Алексей. — Проводите нас, Карп Лукич, куда-нибудь в спокойное место, чтобы мы могли побеседовать с вашей дочерью.

— Да, да, — засуетился купец, — сей момент. Пожалуйте в мой кабинет. — И робко поинтересовался:

— А я могу присутствовать при разговоре?

— Ради бога! — ответил Алексей. — Кто-то из родителей должен обязательно присутствовать, чтобы к нам после не было претензий.

Екатерина Савельевна открыла было рот, но Алексей опередил ее:

— А вам я не советую. Вы непременно расплачетесь, а этого нам как раз не требуется. Не пугайтесь, зла вашей дочери мы не причиним, но побеседовать с ней все-таки стоит, чтобы предотвратить подобные эксцессы в будущем.

— Это надолго? — справилась хозяйка. — Я велю пока стол накрывать.

— Смотря насколько ваша дочь будет с нами откровенна, — подал голос Иван, — может и полчаса хватить, а может и на два часа растянуться.

Они поднялись на второй этаж. Кабинет Полиндеева был заставлен шкафами красного дерева, но что скрывалось за их застекленными дверцами, сыщики так и не сумели разобрать.

Карп Лукич велел горничной не раздвигать шторы на окнах и зажечь всего одну лампу, так что в кабинете царил полумрак.

Неизвестно, чем это было вызвано, то ли скопидомством хозяина, то ли боязнью, что кто-нибудь заглянет в окна и заметит там полицейских. Словом, мотивы своего поведения Карп Лукич не объяснил, а сыщики не стали допытываться. Они оба изрядно вымотались за этот весьма суматошный день, и Алексей только о том и мечтал, чтобы вернуться домой, принять ванну и завалиться в постель до утра.

Иван устроился за письменным столом владельца кабинета, Алексей рядом на стуле, а Карп Лукич сел в глубокое кожаное кресло напротив.

Раздался стук в дверь, и на пороге возникла девица — точное подобие Карпа Лукича Полиндеева, только моложе и в более нежном исполнении. Не дожидаясь приглашения, она продефилировала мимо отца и остановилась у стола. Заложив руки за спину, гордо выпятила грудь, задрала подбородок и с вызовом посмотрела на полицейских.

— Ну и бандерша! — пробурчал сквозь зубы Иван и покачал головой. — Куда Черному Ворону до этой особы! Форменная индюшка, а кандибоберу-то, кандибоберу выше крыши!

Алексей посмотрел на приятеля и едва заметно кивнул, полностью с ним соглашаясь. Младшая дочь купца оказалась довольно упитанной особой с широкими бедрами и высокой грудью. Коричневая гимназическая форма едва удерживала в себе не по годам развитое тело. Круглое розовощекое лицо, высокие скулы, россыпь веснушек на вздернутом к небу носике, голубые глаза в щеточке коротких рыжих ресниц… Волосы у нее были расчесаны на прямой пробор и заплетены в толстую рыжую косицу, перевязанную коричневым атласным бантом.

Девица смерила Ивана взглядом, затем перевела его на Алексея, поморщилась и, перекинув косу на грудь, принялась молча перебирать пальцами завитки волос на ее конце. Сыщики весело переглянулись. Всем своим видом младшая дочь купца выражала откровенное презрение ко всем собравшимся в кабинете и бесстрашие перед лицом грядущих неприятностей.

— Надеюсь, Карп Лукич, перед нами ваша дочь, Надежда Карповна Полиндеева, одна тысяча восемьсот семьдесят восьмого года рождения, уроженка города Североеланска? — справился вежливо Вавилов.

— Воистину так, — вздохнул спиртозаводчик. — Она самая, уроженка…

— А скажите-ка нам, уважаемая Надежда Карповна, знаком ли вам гимназист четвертого класса Ярослав Казаркин?

— Знаком, — буркнула девица. — Он наш сосед.

— И что же, как часто вы видите своего соседа. Надежда Карповна, как часто с ним встречаетесь?

— Я с ним не встречаюсь, он сам за мной бегает, проходу не дает. — Надежда дернула плечиком. — Он мне совсем неинтересен!

— Вот оно как? — удивился весело Иван. — А нам совсем другое известно. Гимназистика вы изрядно привечаете, и он почти каждый день заходит в гости, матушка ваша его чаем с вареньем угощает.

— Так то матушка, — не сдавалась Надежда, — ей каждого жалко. А мне до Ярослава и дела нет!

— Хорошо, оставим эту тему! — вступил в разговор Алексей. — Ярослава вы не привечаете, и ладно. Но ответьте на другой вопрос. Вы знали, что вашему отцу угрожают и требуют, чтобы он принес тысячу рублей в условленное место?

— Тысячу рублей! Великие деньги! — Девица презрительно дернула плечиком. — Больше шума! Папенька перепугался, словно его головы лишить хотели.

Полиндеев всплеснул руками:

— Конечно, для тебя, дочушка, тысяча рублей не деньги, потому что ты их своим горбом не заработала. С детства вы с Верой привыкли сладко есть да мягко спать, и ни одна не подумала, каким трудом отцу деньжата достаются!

— Простите, Карп Лукич, — Алексей движением руки остановил гневную тираду отца, — но вы мешаете допросу. — И вновь обратился к дочери:

— По нашим сведениям, вы откровенно лжете полиции, потому что имеете самое непосредственное отношение к подметному письму. Вы на пару с Ярославом Казаркиным продумали все до мелочей, чтобы вынудить вашего отца. Надежда Карповна, выложите тысячу рублей.

Скажите, для чего они вам понадобились?

— Это Ярька вам рассказал? Свинья! — Девица гневно фыркнула. — Трус! Так я и знала, что выдаст!

— И все-таки ответьте нам, с какой целью вы затеяли вымогательство? — Иван нахмурился. — Ваши действия, барышня, подпадают под очень суровую статью Уголовного уложения. За такие дела тюрьма светит, а не маменькины пироги с вареньем. И не запирайтесь, нам все уже известно.

— А зачем тогда спрашиваете, коли известно? — Девица и не думала сдаваться.

— А для того, красавица, что родителей твоих жалеем, — Иван постучал пальцем по столу, — сраму ихнего не желаем!

А вот тебе, голуба, будь ты моей дочерью, хорошо всыпал бы, чтобы семью не позорила и никаких побегов не затевала! Вы что, и вправду в Америку решили сбежать?

Девица отвернулась, пожала плечами и не ответила.

— Вот видишь, плечиками пожимаешь, — произнес назидательно Иван, — а того не сознаешь, что разбойное дело затеяла по дикой глупости. Скажи, кто вас в этой Америке ждет? Кому вы нужны?

— Мы хотели негров освободить! — тихо ответила Надежда, как-то мгновенно превратившись из наглой девицы в растерянную рыжеволосую девчонку. — Они на плантациях работают от темна до темна, а хозяева их продают и плетками бьют.

— Господи! — не выдержал и вскрикнул Карп Лукич. — Доучилась! Мы с матерью сроду про этих негров не знали, и ничего, пережили! За них небось деньги плачены, а вы заявитесь, отпустите, дескать, на вольные хлеба! Освободители, язви вас! А не подумали, что за такие дела по шее настучать могут, а то и прикончить? Сопляки, мать вашу так! — выругался купец и громко высморкался в носовой платок.

— Надежда Карповна, — Алексей укоризненно покачал головой, — вы умная барышня, живете в достатке, зачем лезете в авантюры, деньги пытаетесь добыть преступным путем?

Хорошо, что Карп Лукич обратился в полицию, а если бы он отдал Ярославу тысячу рублей? А потом еще три тысячи, как вы планировали? Что тогда? Замысел ваш рано или поздно раскрыли бы, даже в том случае, если б вы вздумали бежать.

Полицейские бумаги не почтовые кареты везут, а фельдъегерские. Вы б до Омска еще не доехали, а там бы уже поджидала вас полиция. Но предположим, вы все-таки добрались бы до Америки. Скажите, вы так хорошо знаете испанский или английский язык, что сумели бы на них изъясняться? Потом, там не рубли, а доллары, совсем другие деньги. Или вы придумали, как их добыть? Но самое главное. Гражданская война в североамериканских штатах закончилась более двадцати лет назад. Кого вы там собрались освобождать, если негры давно уже свободны? Старые книжки читаете, милая, а историю знаете исключительно плохо!

Девчонка, опустив голову, угрюмо молчала и лишь водила кончиком туфельки по ковру.

— Ваши отец и матушка — уважаемые в городе люди, — продолжал Алексей, — но даже они ничего не могли бы поделать, попади эти деньги в руки вашего сообщника. Суд не учитывает происхождение, когда определяет, виновен ли человек в совершении преступления. Вас осудили бы не меньше чем на пять лет каторжных работ. Вам захотелось отведать каторги, Надежда Карповна?

— Не-ет! — неожиданно в голос заревела «атаманша» и бросилась к отцу. — Папенька, простите, я больше не буду!

И Ярьку прогоню, и водиться с ним никогда не стану!

— Да уж, думаю, он и сам больше к нам ни ногой! — заметил добродушно Полиндеев и погладил дочь по голове. — Ладно тебе! Слава богу, все прошло! Благодари, Надежда, господ сыщиков, что не позволили злодейству совершиться.

Девчонка подняла на них заплаканные глаза и едва слышно произнесла:

— Спасибо, ей-богу, больше не повторится!

— Ну, вот и ладненько! Это хорошо, что быстро поняла, а то такие, бывает, упорные особы попадаются… — Иван потер ладони. — Попадаются, а после в тюрьму сажаются! — И посмотрел на Алексея. — Что ж, дело сделано, пора и честь знать!

— Ну уж нет! — замахал руками купец. — Никуда я вас не отпущу! Вы мне такую услугу услужили. От позора избавили! Деньги сохранили! Что же, и по чарочке нельзя выпить?

Катерина Савельевна уже велела столы накрыть! Все мое семейство радо вам! Не откажите в любезности, отужинайте, чем бог послал.

Сыщики переглянулись, а Иван умиротворенно произнес:

— Да чего там! Отужинаем! Сегодня день суматошный был, отобедать и то не удалось как следует!

— Вот и славно, вот и сладилось! — Карп Лукич на радостях шлепнул дочь пониже спины и приказал:

— Беги!

Живо переодевайся к ужину! И Веру зови, она небось опять в гостиной? А Евгений Константинович тоже там?

— В гостиной, — подтвердила младшая. — Вера на фортепиано музицирует, а Евгений Константинович слушают.

— Ну, беги, егоза! — Карп Лукич радостно потер руки и проследил взглядом, как дочь торопливо покидает кабинет, затем перевел его на полицейских. — Если желаете, познакомлю вас с Евгением Константиновичем Закоржевским. Занятный, скажу я вам, молодой человек. Может, слышали?

Мой новый управляющий винокуренного завода. Заполучил я его по рекомендации Савелия Гордеевича Воробьева, того самого, чья водка в прошлом годе золотую медаль отхватила в Париже. Он у него в старших приказчиках ходил. Умнейший человек. Столичный университет закончил. И, кажется, глаз на нашу Верушу положил! Уже второй месяц почти кажный вечер нас навещает. В такую даль добирается. Определенных намеков не делает, но ведь зачем-то приезжает? Может, и впрямь хочет сделать Веруше предложение? Да ладно, то дела семейные, — махнул он рукой, — раньше времени говорить — только сглазить. — И, слегка склонившись в поклоне, вытянул руку в направлении выхода из кабинета. — Добро пожаловать, гости дорогие! Милости просим!

Стол к ужину был накрыт обильный и по всем правилам, как подобает в приличных русских семействах. Белоснежные и хрустящие, словно первый снег, скатерти, блеск столового серебра, сложенные веером салфетки, радужные круги под сверкающими в свете огромной люстры хрустальными бокалами — признаться, Ивану и Алексею крайне редко приходилось ужинать в подобной обстановке. Вернее сказать, это был исключительный случай в их практике. И не потому, что они не входили в число людей, которых приглашают в такие дома. Скорее наоборот, приглашали их часто, но столь же часто они вежливо отклоняли предложения, особенно если подозревали, что за ними скрываются корыстные интересы.

Но сегодня они позволили себе расслабиться. Операция по поимке жулика благополучно завершилась. Оба устали неимоверно. К тому же спиртозаводчик был искренне им благодарен, и поэтому сегодняшний ужин никак не мог их скомпрометировать. Сыщики действительно его заслужили и по этой причине так легко и быстро согласились на предложение Полиндеева.

Перемены блюд следовали одна за другой — меню сегодняшнего ужина мог бы позавидовать даже самый богатый и модный североеланский ресторан «Бела Вю». Вышколенные лакеи предвидели и исполняли каждое желание гостей и хозяев. И сыщики, привыкшие к более простому и беспорядочному питанию, были приятно поражены приемом, который оказало им семейство Карпа Лукича, не исключая и грустную поначалу Наденьку. Но вскоре девчонка разошлась, вела себя за столом раскованно, громко смеялась и даже пыталась строить глазки Алексею. Однако более всего приятелей удивило другое обстоятельство: внешность, воспитание И ухватки купца никак не вязались с тем, что Алексей и Иван обнаружили в его доме.

Внутреннее убранство особняка: мебель, картины, ковры, вазы, цветы — все было подобрано со вкусом, отличалось изысканностью и стоило громадных денег.

Впрочем, последнее было совсем не удивительно при многомиллионных доходах Полиндеева. Одно оставалось непонятным, как Екатерина Савельевна, женщина утонченная и красивая, явно хорошо образованная, с несомненным вкусом и светскими манерами, могла согласиться выйти замуж за мужиковатого, малограмотного, дурно воспитанного человека? К тому же Полиндеев был старше своей супруги лет на двадцать, если не больше. Скорее всего она выходила замуж за деньги.

И поэтому, несмотря на обаяние и привлекательность хозяйки дома, Алексей чувствовал, что она постоянно как будто чего-то недоговаривает, а в некоторые моменты ее взгляд становился откровенно настороженным и даже злым.

Возможно, эти обстоятельства, а скорее профессиональная привычка замечать детали, придавать значение взглядам, жестам, скрытым и явным намекам, заставили его обратить внимание на манеру общения купчихи с домочадцами и гостями, ее поведение за столом и разговоры. В какой-то момент Алексею даже пришло на ум, что радушие и веселость Екатерины Савельевны наигранны и не отражают ее истинного настроения.

Скорее всего она была подавлена чем-то или сильно обеспокоена, потому что в ее смехе проскальзывали нервические нотки и она дважды уронила вилку и опрокинула бокал с вином. И отчитала при этом лакея, который прислуживал ее мужу и никоим образом не был виноват.

Сложив воедино данные своих наблюдений, Алексей попытался вычислить истинные чувства Екатерины Савельевны к Полиндееву и понять, каковы на самом деле взаимоотношения в семье. На первый взгляд они казались спокойно-доброжелательными и доверительными, именно такими, какими их хотела представить Екатерина Савельевна. Но Алексей, поднаторевший в подобных хитростях, понимал: все, что здесь происходит, скорее напоминает театр, представление, рассчитанное на сегодняшних гостей.

Но только к концу ужина он догадался, для кого в первую очередь игрался этот спектакль. Нет, не они с Иваном волновали Екатерину Савельевну, заставляли сверкать ее глаза и взволнованно подрагивать голос. Кроме них, за столом присутствовал еще один гость — Евгений Константинович Закоржевский, тот самый новый управляющий винокуренного завода, о котором упомянул Полиндеев, приглашая сыщиков к столу. Закоржевский оказался молодым мужчиной тридцати пяти — тридцати семи лет от роду, тщательно, до синевы выбритым, в сером щегольском костюме, пошитом дорогим портным. Он был ухоженным, холеным малым, с худощавым и смуглым то ли от природы, то ли от загара лицом и с несколько отсутствующим взглядом, который почему-то все время натыкался на Алексея и тотчас уходил в сторону.

Стараясь не подать вида, что этот господин заинтересовал его, Алексей тем не менее отмечал для себя каждую деталь: и презрительно поднятую бровь, и едва заметную кривую усмешку в ответ на весьма живописный рассказ купца о своих злоключениях.

Гость производил впечатление человека, который знает себе цену и привык, чтобы его слушали и слушались. Атлетического телосложения, широкоплечий, но стройный и подтянутый, спину он держал прямо и обладал, можно сказать, военной выправкой. Волосы у него были темными, брови густыми, но не широкими, губы тонкими, но красивой формы. Серо-голубые водянистые глаза взирали на мир подчеркнуто меланхолично, но нет-нет да отсвечивала в них холодная синева булатного клинка. По-детски трогательная ямочка на подбородке не слишком гармонировала со шрамом на скуле, похоже, от ножевого ранения. Вернее всего, путь этого человека к успеху не был достаточно прямым и усыпанным розами.

Но не это обстоятельство насторожило Алексея.

Закоржевскому было определено место рядом с Верой.

Старшая дочь Карпа Лукича походила на своего родителя ничуть не меньше, чем младшая, да и фигурой тоже удалась явно не в матушку. Правда, она была хорошо воспитана, но слегка манерна и жеманна и говорила как-то странно, в нос, словно была простужена. Предполагалось, что новый управляющий ухаживает за ней, и Карп Лукич успел за ужин сделать парочку не совсем тактичных замечаний по этому поводу, чем вызвал гневные взгляды жены, несомненное недовольство старшей дочери, хихиканье младшей и подчеркнутое безразличие на лице Евгения Константиновича.

Но именно в этих случаях блеснули его глаза булатной сталью. И Алексей подумал, что этот человек не так прост, как желает себя представить. Он подчеркнуто вежливо относился к своей соседке, ухаживал за ней, иной раз, улыбаясь, что-то тихо говорил, склонившись к ее уху. Вера при этом мгновенно краснела и опускала глаза в стол. Но общего разговора Закоржевский почти не поддерживал, отделывался простыми фразами, своих суждений не высказывал и не интересовался подробностями захвата вымогателя. Тем не менее речь его была грамотной, а голос хорошо поставленным, как у актера провинциальной сцены, играющего героев-любовников.

Продолжая наблюдать за парочкой, Алексей совершенно случайно отвел от нее взгляд и увидел вдруг глаза Екатерины Савельевны. Вероятно, забывшись, она нервно покусывала нижнюю губу и, как ей казалось, украдкой, с каким-то почти болезненным любопытством наблюдала за управляющим. Когда тот поднимал голову и смотрел в ее сторону, она переводила взгляд на одну из дочерей или на мужа. И Алексей вдруг понял, что ошибается, ее глаза излучали не любопытство и не материнский интерес к будущему зятю. Екатерина Савельевна самым настоящим образом ревновала. Ревновала Закоржевского к собственной дочери.

После длившегося почти целый час ужина гостей пригласили пройти в гостиную. Вера тотчас уселась за рояль, расправив пышную юбку нарядного розового платья, плохо пошитого и абсолютно ей не подходящего. Этого Алексей тоже не мог понять: почему модно и с несомненным вкусом одетая Екатерина Савельевна позволяет своим дочерям носить столь вульгарные наряды? Эти яркие тюлево-кружевные изделия не только не скрывали и не просто подчеркивали, а выпячивали наружу и тяжесть фигуры, и слишком полные плечи, и рыжину волос, и многочисленные веснушки на лице и руках юных барышень Полиндеевых.

Алексей на мгновение представил рядом с собой такое «нежное» создание, пускай даже во сто крат богаче Верочки Полиндеевой, и невольно поежился — нет, ни за какие коврижки! Лучше всю жизнь проработать помощником письмоводителя, чем оказаться в мужьях у подобной скороспелой особы.

Тем временем подали вино, фрукты, а для желающих — кофе со сливками и домашние пирожные.

— А барышня-то совсем не пара этому хлыщу, заметил? — прошептал Иван, склоняясь к уху приятеля.

— Заметил, — ответил Алексей, — и если кто скажет мне, что он ведет себя как влюбленный жених, то я готов отправить за свой счет и Ворона, и его подружку сражаться за счастье американских негров.

— Эка ты загнул, братец! — усмехнулся Иван. — Между прочим, я готов биться об заклад, что маменька, без балды, на него тоже глаз положила. Смотри, как она еще молода и хороша собой и вполне может конкурировать с дочками.

В это время Верочка надавила толстенькими пальчиками на клавиши рояля и весьма толково сыграла какой-то музыкальный этюд. Гости ответили вежливыми аплодисментами.

Затем Екатерина Савельевна и Вера сыграли в четыре руки забавную и веселую пьесу для фортепиано местного композитора Михеева и весьма неплохо исполнили дуэтом его романс, который начинался со слов «Капли крови горячей оросили песок…». Причем голос у Екатерины Савельевны действительно оказался красивым, грудным и гораздо более сильным, чем у дочери.

Стоило прозвучать первым аккордам, как сыщики многозначительно переглянулись. Романс был очень популярен у слабой половины Североеланска. И не нашлось бы в городе дома, где бы его с удовольствием не напевали. Конечно, Алексей не был столь сведущ, чтобы оценить его музыкальные достоинства, но текст его скорее смахивал на протокол осмотра места преступления, по непонятным причинам зарифмованный. Это давало Алексею повод подшучивать над Лизой, которая этот романс тоже любила. И он-то как раз и стал причиной их последней ссоры. Впрочем, они частенько ссорились по пустякам, и Алексей никак не мог понять, почему Лиза придает им такое значение и дуется на него порой неделю, а то и две.

Воспоминание о Лизе несколько отвлекло его от наблюдения за хозяевами дома и их гостем, и Алексей вновь сосредоточился на прежнем занятии.

Тем временем Вера изобразила, кажется, что-то из Моцарта. Причем Закоржевский сидел рядом с ней и переворачивал ноты, из чего можно было сделать вывод, что он музыкально образован.

Алексей, надо признаться, никогда не испытывал сильной любви к музыке, а Иван и вовсе не понимал в ней ни бельмеса, но очень умело изображал из себя тонкого ценителя: сидел в кресле, развалившись, закинув ногу на ногу, и, прикрыв глаза, покачивал носком башмака в такт мелодии. Но Алексей знал, что таким образом Иван отвлекает присутствующих от своих истинных занятий. Он давно выбрал себе жертву и самым бессовестным образом оттачивал на ней свое умение вести негласное наблюдение.

Идиллию нарушил хозяин дома. Сытный ужин вкупе с музыкальными экзерсисами жены и дочери очень скоро отправили его в объятия Морфея, к слову, весьма крепкие. Купец громко всхрапнул и завозился в своем кресле, причмокивая губами и что-то невнятно бормоча при этом.

— Папенька, — вскрикнула негодующе Верочка, — совести у вас нет! Весь вечер испортили. — Она гневно сверкнула глазами. — Вечно вы…

Карп Лукич поднял голову и с большим недоумением обвел глазами гостиную. Взгляд у него был туманным и почти бессмысленным.

— Спать! Всем спать! — произнес он сердито и уронил голову на спинку кресла. И вновь обрушился на гостиную его мощный храп.

И в этот момент Алексей опять заметил взгляды, которыми обменялись Екатерина Савельевна и Закоржевский. Причем у последнего он был откровенно насмешливым, а у купчихи ненавидящим. И те слова, которые она прошептала едва слышно, подтвердили его подозрения.

«Старый осел!» — прочитал Алексей по губам хозяйки, и в дополнение к ним еще парочку слов, которые в приличном обществе вслух почти не произносятся.

Они поднялись с Иваном одновременно.

— Мы вам очень благодарны, Екатерина Савельевна, за прекрасный вечер! — Иван склонился к ручке хозяйки, затем к ручке Верочки. — Очень жаль расставаться, но мы вынуждены вас покинуть. Сами понимаете, служба! Нам еще предстоит написать кое-какие бумаги и отчитаться перед начальством за сегодняшний день.

Алексей последовал примеру приятеля и добавил уже от себя, что давно не бывал в столь теплой домашней обстановке и не чувствовал себя таким счастливым.

С последним заверением он явно переборщил и понял это в тот момент, когда Вера, порозовев от смущения, выдернула пальчики из его ладони и, повернувшись к матери, попросила:

— Маменька, велите послать приглашение господам сыщикам на наш музыкальный четверг. — Она присела в неуклюжем реверансе перед Алексеем и, еще более покраснев, произнесла смущенно:

— Мы будем искренне рады, если вы посетите нас, Алексей Дмитрич! — И требовательно прикрикнула на мать:

— Ну же! Немедленно запишите адреса господ полицейских.

— Непременно, непременно, сейчас запишу, — засуетилась Екатерина Савельевна и достала из крошечной, висевшей на локте сумочки столь же крошечную книжку. Похожая хранилась у матери Алексея в шкатулке с драгоценностями как самое дорогое воспоминание юности. Обычно такие книжечки служили дамам для бальных записей, в них вносили имена кавалеров, которым был обещан танец. По непонятной причине рука у Екатерины Савельевны дрогнула, и книжечка выскользнула из ее пальцев. Алексей подхватил ее у самого пола.

Но этой доли секунды ему хватило, чтобы заметить в верхней части золотой крышечки миниатюру с изображением головы греческого бога Диониса, а под ней — часики величиной с серебряный гривенник. Это было настоящее чудо, творение рук замечательного мастера. — Спасибо, — поблагодарила его хозяйка. Ее щеки порозовели, и она виновато улыбнулась. — Говорят, плохая примета, если выпустишь дорогой твоему сердцу подарок из рук. Но вы не позволили ему упасть, и я думаю, теперь ничего плохого не случится!

— Служба у нас такая, Екатерина Савельевна, ничего плохого не допускать! — вместо Алексея ответил Иван. — С тем и живем каждый день! — Он взял под козырек. — Приятного вам отдыха, господа!

— Нет, нет, подождите, — Екатерина Савельевна взяла в руки карандашик и мило улыбнулась гостям. — Нуте-с, извольте ваши адреса!

— А у нас один адрес: улица Тобольская, отделение сыскной полиции, — улыбнулся в ответ Алексей и тоже приложил ладонь к козырьку форменной фуражки.

 

Глава 9

Чудесная летняя ночь, словно гигантская птица, раскинула свои крылья над Североеланском. Вместе с облетевшим черемуховым цветом ушли из города холода и дожди, подутихли ветры, уступив место ласковому теплу, отчего все живое мигом пошло в рост, зазеленело, налилось соками. В такие ночи долго не хочется спать, тянет прогуляться, благо что легкий ветерок разгоняет комаров и мошку, надоедливую мелкую тварь, которая одна стоит доброй дюжины самых прожорливых комаров.

Хорошая погода и прекрасный ужин настраивают обычного человека, как правило, на лирический лад. Именно в такие минуты умиротворенного гражданина тянет помечтать о чем-то возвышенном и абсолютно нереальном, пофилософствовать или поразить мир какой-нибудь сногсшибательной идеей.

Но проза жизни не отпускала сыщиков даже в этот благостный для всей живой природы час. Сегодняшний день был чрезвычайно насыщен событиями, и они спешили закрепить их в памяти. Убийство неизвестной женщины и ее ребенка не давало им покоя. В этом преступлении было много неясных моментов, но мотив, кажется, определился. Вернее всего, кто-то сильно не хотел, чтобы ребенок появился на свет, и, когда это все-таки произошло, избавился не только от него, но и от матери.

Причем убийцей мог оказаться кто угодно. И ветреный прощелыга, и почтенный, поддетый бесом под ребро отец семейства, и пьяница-муж, и даже изрядно разгневанный родитель самой жертвы. На памяти Ивана было несколько случаев, когда отцы таким образом расправлялись с непутевыми дочерьми, стремясь избежать семейного позора.

С утра мельника поместили в арестантскую, в которой он находился по сей момент в компании мелких жуликов, пьянчуг и дебоширов. И друзья надеялись, что через сутки он в полной мере осознает, в какие жуткие условия попал, и попросится на допрос. Пока не было никаких оснований считать его убийцей.

Слишком трусоват и жаден был Петухов, но, с другой стороны, он мог убить по принуждению. Иван не сомневался, что за свою мельницу Петухов готов был заложить душу дьяволу.

И деньжата тоже изрядно любил. Такие личности, трусоватые, но жадные до финажек, маму родную укокошат, если почувствуют в том выгоду.

В принципе Алексей был полностью с Иваном согласен.

И все же тяжело вздохнул, не преминув заметить:

— Чует мое сердце, в деле с этой барышней не один человек завязан. А мельник лишь самый кончик веревочки, что из клубка торчит.

— Да уж, — вздохнул в ответ Иван, — тянем-потянем, вытянуть не можем!

— И все твой зловредный язык, Ванюша! Ну на кой ляд тебе вздумалось горевать по поводу того, что в губернии нет ни одной стоящей шайки? Как в воду глядел! Накаркал!

Иван удрученно хмыкнул, но ничего не ответил на это абсолютно справедливое замечание. Нет дурнее приметы, как сетовать на отсутствие работы. Тотчас ее столько навалится, что «мама» не успеешь вымолвить!

Огорченный собственной оплошностью, Иван некоторое время шел молча, затем вдруг громко икнул, тотчас остановился и посмотрел на небо.

— Что-то мне не по себе! Кажись, Михалыч костерит нас почем зря! Совсем, видно, озверел! Ждал, наверно, что появимся в управлении и доложимся, как прошел захват Ворона.

— Я думаю, следует это сделать. Скорее всего Федор Михайлович еще там. Особенно если Олябьев уже доложил о результатах вскрытия.

— Согласен, — вздохнул Иван, — второй час ночи. Самое время для работы. Только что мы ему скажем? Где прохлаждались? С какой целью? Все равно узнает, что у купца засиделись!

— Так и скажем: были у Полиндеева! Честно сказать, мне его новый управляющий определенно не понравился. Чувствуется, что чванлив, самоуверен, большого мнения о собственной персоне.

— Не говори, — поддержал его Иван. — Ярко выраженный охотник до богатых невест. Без особых хлопот женится на Дочери, а спать большей частью будет с маменькой. Заметил?

Купчиха едва ли не младше будущего зятя! А уж как она за ним глазами стрижет! Скорее всего у нее с этим Закоржевским давно все на мази или вот-вот сладится.

— Да, занятная семейка, — улыбнулся Алексей, — только сейчас в какой дом ни загляни, обязательно что-нибудь подобное обнаружишь. Падение нравов, так сказать! И Карп Лукич не исключение! Но его жену тоже можно понять, сама она еще молода и очень хороша собой, а муж — старик и, видно, не спешит одаривать ее своим вниманием. А тут вдруг появляется молодой красивый герой! Как бедной женщине не влюбиться? Ты заметил, как она ревнует Закоржевского к собственной дочери?

— И даже совсем этого не скрывает! — согласился Иван. — Чувствуется, влюблена как кошка. А он игрок, причем отменный! Актеришка, каких поискать! Видел, как он забавлялся, когда намеренно, напоказ изображал свое расположение к дочери и совсем не обращал внимания на мать? Нутром чую, надо к нему ближе присмотреться, да к Колупаеву наведаться, чтобы проверил по своим регистрам, не засветился ли этот джентльмен по каким-нибудь неблаговидным делишкам.

— Давай не будем делать преждевременных выводов и тратить время на Закоржевского. Мне этот тип тоже не понравился. Но он пока ни в чем плохом не замечен. Хочется ему пофлиртовать с мадам Полиндеевой — ради бога! Это его личное дело! Не стоит вмешиваться в семейные дрязги, пока нас не просят!

— Когда попросят, уже поздно будет! — скривился Иван и махнул рукой. — Да дьявол с ними, с купцами! Карп Лукич сам пролетел! Не надо было жениться на молоденькой, а то, смотришь, обрастет скоро рогами, как северный олень.

— Если уже не оброс!

Приятели рассмеялись и, миновав быстрым шагом стоянку извозчиков, вышли на Миллионную улицу. Несмотря на поздний час, небо все еще оставалось светлым, над горизонтом поднималась дебелая, как дочери Карпа Лукича, луна, и фонари по этой причине не зажигали. До Тобольской улицы оставалось два квартала. В саду Пожарного общества еще вовсю гремела музыка — посетители нового летнего ресторана не расходились до самого рассвета. Впритык к тротуару стояли несколько пролеток с опущенными верхами и дремлющими на сиденьях извозчиками, которые дожидались случайных пассажиров, в основном пьяненьких клиентов «Зеленого Рая», той самой недавно открытой ресторации.

Сыщики обошли коляски по мостовой, тщательно осмотрев их сзади. Уже не раз случалось, что подвыпивших завсегдатаев и любителей ночных кутежей грабили именно в экипажах.

Изрядно нагрузившийся пассажир, добравшись до пролетки, чувствовал себя в полной безопасности и засыпал на сиденье.

И тогда пристроившийся на ее запятках воришка, выждав удобный момент, проникал вовнутрь и обчищал несчастного до нитки.

В основном здесь орудовали питомцы Наума Шицель-Боммера, в прошлом виртуоза-карманника, а сейчас инвалида, с трудом передвигающегося на двух костылях. Десять лет назад его крепко проучили люди одного залетного, из Иркутска, Ивана, перебили ноги железным прутом за то, что Наумка принял их предводителя за богатого лоха и вырезал у него портмоне вместе с солидной суммой в кредитных билетах.

Думали, Наумка загнется от гангрены, но он не загнулся и, когда вновь обрел способность соображать (в драке его голове тоже прилично досталось), придумал, как поправить свое в тот момент не очень завидное положение. А выход нашелся незатейливый, но весьма прибыльный, об этом свидетельствовала его изрядно раздобревшая за последнее время физиономия.

Словом, был потомок синайских мудрецов гол, как Лазарь, и нищ, как Иов, но открыл у себя нелегальную школу юных щипачей, собрав в ней малолетних бродяжек, и через год уже разбогател настолько, что купил пару доходных домов и занялся дисконтом: давал деньги в рост под залог домов и прочего имущества. В недрах его жилищ в тесных и грязных клетушках ютилась молодая воровская гвардия, безжалостно обиравшая североеланских обывателей и причинявшая массу беспокойства Савелию Корнееву и ходившим под его началом трем младшим агентам. В сыскном отделении давно знали о Наумкиной школе, но поймать его за руку все не удавалось, кто-то вовремя оповещал его о грядущих полицейских облавах, и юные щипачи загодя разбегались.

Вот и на этот раз на запятках пролеток никого не оказалось. Скорее всего воришки заметили сыщиков издалека. Чего скрывать, система оповещения и предупреждения у них была на голову выше, чем в полиции. Давно известно, у жулика много дорог, а у тех, кто его ловит, всего одна!

Не обнаружив Наумкиных «птенцов», сыщики не очень расстроились. Честно сказать, им совсем не хотелось возиться с малолетней босотой. Но совесть не позволяла пренебречь служебными обязанностями, поэтому они подошли к извозчикам, среди которых было трое-четверо хорошо им знакомых, и справились: все ли тихо-мирно и не случилось ли каких происшествий?

Извозчики пожимали плечами и божились, что вокруг спокойно как у попа под мышкой.

Сыщики знали, что они откровенно врут, а те понимали, Что им не верят, но, к всеобщему удовольствию, обе стороны на этот раз расстались без неприятных последствий. Конечно, полицейские давно подозревали, что Наумка делит свой гешефт с владельцами городских бирж извозчиков. Самим возницам, несомненно, тоже перепадало с добычи, которую воришки снимали с очередного напившегося в синь пассажира.

Но и в сыскной, и в наружной полиции хорошо понимали, что не в их силах справиться с целым полем сорняков. Правда, иногда весьма удачно его прореживали во время проведения плановых и специальных, накануне больших праздников, облав.

Федор Михайлович был большим мастером организации и проведения подобных полицейских мероприятий. Причем к участию в них охотно подключались люди Лямпе и Ольховского. Устроить саму облаву было несложно, гораздо хлопотнее оказывалось взвалить на себя ответственность за всякие неожиданности, просчеты и ошибки. У Тартищева проколы встречались редко, поэтому и шеф местных жандармов Александр Георгиевич Лямпе, и начальник охранного отделения Бронислав Карлович Ольховский легко в таких случаях отдавали бразды правления начальнику сыскного отделения. Ведь успех после делился поровну, на троих, а за ошибки отвечал только Федор Михайлович.

Но была одна закавыка в этом способе борьбе с местным преступным элементом. Приходилось держать в строжайшей тайне и день, и час облавы. Хранили этот секрет свято, оберегая его не только от своих служащих, но и от чинов наружной полиции, между тем как в подобных «экспедициях» принимало участие до сотни и более человек. За пять-десять часов до больших праздников всем надзирателям, чиновникам и агентам полиции предписывалось согласно приказу полицмейстера Батьянова собраться на Тобольской улице часам к семи вечера, якобы для ознакомления с каким-нибудь новым циркуляром или для получения от полицмейстера и Тартищева важных указаний по очередному сложному делу.

Люди собирались, и только тогда им объявляли, что нынешней ночью состоится облава. После этого никто из полицейских, даже старших чинов, уже не выпускался из здания управления. Всем участникам облавы строжайше запрещалось подходить к окнам или слоняться по внутреннему двору. В состоянии «арестованных» они пребывали до начала операции.

Обычно в ней были задействованы несколько десятков городовых полицейской стражи, околоточные тех околотков, где производилась облава, а также участковые приставы и их помощники. Ночью городовые стягивались в один исходный пункт (часто во дворе при жандармском управлении), к ним присоединялись люди Тартищева…

Внезапность атаки играла огромную роль, сильно уменьшая шансы жуликов скрыться.

Появление полицейских на Разгуляе ив Хлудовке, где располагались воровские «малины», бандитские притоны, бордели и самого низкого пошиба кабаки и ночлежки, всегда вызывало сильнейшее смятение у босяков и жуликов, составлявших основное население двух самых разбойных частей Североеланска.

Впрочем, и в этом смятении усматривалась известная закономерность. Добрая половина жильцов ночлежек и дешевых меблирашек оставалась сравнительно спокойной, лениво потягивалась на нарах или убогих деревянных кроватях и встречала полицию возгласами вроде: «Ишь, сволочи, опять притащились! Не дают покоя честным людям!» Смелость их была не притворной, у этих «праведников» бумаги зачастую бывали настоящими.

Совсем другое творилось со второй половиной ночлежников. Они в ужасе рассыпались по грязным комнатенкам, забивались за печки, прятались под нары и в подполье, лезли в окна и чуть ли не в щели, откуда полицейские выгоняли их как тараканов.

Всех подозрительных препровождали в сыскную полицию, где ее агенты тотчас приступали к выяснению личности каждого задержанного. Для этого у них имелись и антропометрические инструменты, и дактилоскопические карты, и целый фотографический кабинет с архивом — вотчина хорошо известного всем уркаганам регистратора преступлений Николая Егоровича Колупаева…

Наконец сад Пожарного общества остался за их спиной.

Сыщики прошли вдоль длинного сплошного забора, отделявшего от улицы склады пиломатериалов товарищества «Нептун и Феламеда», принадлежавшего известным в городе торговцам лесом братьям Христорадовым, и завернули за угол, решив тем самым на добрую сотню шагов сократить путь до Тобольской. Здесь их встретили аппетитные запахи свежеиспеченного хлеба и сдобных булок, которыми славилась пекарня Авдея Ромашкина. Ее длинное, красного кирпича приземистое здание с двумя высокими трубами занимало собой всю правую сторону переулка.

Молчавший до сих пор Иван вдруг рассмеялся.

— Чего ты? — удивился Алексей. — Радуешься свиданию с начальством?

— Упаси господь! — махнул рукой Иван. — Вспомнил вдруг матушку. Мы одно время жили рядом с евреем-лавочником. У них Пасха на неделю раньше начинается, так они по всему околотку разнесут бывало свою стряпню, соседей угощают. Матушка по этому поводу постоянно смеялась: «Их стряпней, — говорила, — не успеешь рот набить, как она на языке растает, а нашей чуток откусишь — теста полный рот!

Жуешь потом, жуешь, пока не выплюнешь…»

— Это ты зря! — улыбнулся Алексей. — У меня нянька до сих пор такие пирожки печет да ватрушки, пальчики оближешь!

— Тот лавочник, его Левкой звали, трусливым был безмерно, почище Полиндеева, — продолжал рассказывать Иван, — как стемнеет, на улицу ни ногой, все боялся, что его ограбят. У него в приказчиках Семка служил, деревенский парнишка лет семнадцати, хохотун да проказник, каких поискать, но хитрован и себе на уме. Пять лет у еврея отслужил и свое дело открыл, булочную на Дворянской улице. Впрочем, тогда он и за разносчика товара сходил, и за дворника, и за сторожа… Сам-то еврей жадноват был, все обещал Семке жалованье повысить, да только откладывал и откладывал это дело на потом. Тогда парнишка решил его проучить, рассыпал под окнами золу, изрядно по ней потоптался, а утром сильный переполох учинил, дескать, кто-то около дома шлялся, высматривал, мол, как лучше в лавку проникнуть. Еврей запаниковал и давай перед Семкой заискивать: «Ты уж, Семочка, сторожи исправно, ночами не спи, вокруг лавки ходи!» Семка после хвастался, что хозяин к двум рублям его жалованья полтинник добавил за усердие и отвагу…

Впереди уже виднелся выход из переулка, когда неожиданно прямо по курсу промелькнула чья-то тень. Какой-то сильно пригнувшийся человек, а может, просто невысокого роста, перебежал полицейским дорогу и нырнул в пролом в заборе. Дальше начинался пустырь, заросший прошлогодним бурьяном и превращенный местными обитателями в свалку, а жуликами — в самый короткий путь до городских трущоб, где скрыться от преследования раз плюнуть! Не сговариваясь, сыщики бросились следом, причем Иван метнулся в тот же самый пролом, а Алексей перемахнул через забор и уже через мгновение держал за шиворот босяка в рваной, одетой прямо на голое тело шинели, измазанной в чем-то белом, то ли в мелу, то ли в краске. Босяк извивался в его руке, тщетно пытаясь вырваться.

Алексей перехватил его поудобнее и потащил навстречу Ивану. Тот сидел на корточках возле пролома и рассматривал старый мешок и короткий, раздвоенный на конце ломик. Все это добро босяк успел отбросить прежде, чем Алексей настиг его.

— О, старый знакомый! — радостно приветствовал Иван босяка. — Смотри, Алеша, это ж Фимка, которого вчера Савелий в управление доставил. Откуда ты взялся, рыжий? Неужто Корнеев отпустил?

Босяк шумно шмыгнул носом и отвернулся.

— Не хочешь говорить? — обрадовался Иван. — Значит, и вправду сбежал!

— Не сбежал я, — уныло возвестил Фимка, — меня ради интереса вчерась задержали. По роже съездили и велели убираться из города в двадцать четыре часа.

— И ты, как я вижу, приказ этот выполнил? — заметил ехидно Иван. — Эх, Фимка, Фимка, давно по тебе арестантские роты скучают! — Он кивнул на мешок. — Сколько уже квартирными кражами промышляешь?

— Да не промышляю я, — взвыл Фимка, — первый раз всего вышел. Рассуди, господин начальник, как мне до Томску добираться, если в кармане вошь на аркане? — Он отступил к забору и вывернул карманы шинели. — Смотри, дыра на дыре!

— Ты чего это в тень прячешься? — Иван подошел к воришке вплотную и выругался:

— Ну, елки точеные, зеленая тайга? Смотри, Алеша, эта образина вся в крови.

Фимка судорожно запахнул полы шинельки, даже в темноте было видно, как он побледнел.

— Так то ж извозчик собаку переехал, а я споткнулся и прямо лапами в кровь…

— Так у тебя и ноги, и вся одежда в крови. Большая собачка, видно, была?

— Большая… — вздохнул Фимка.

Но Иван уже схватил его за отвороты шинели и с размаху припечатал спиной к забору.

— Ах ты, сучья порода! — выкрикнул он сердито. — Говори: кого пришил? Иначе на месте хребет переломаю! Ты меня знаешь!

— Не убивал, не убивал я! — заголосил воришка, прикрывая лицо локтем. — Истинным богом клянусь, я здесь ни при чем!

— Хорошо, идем, — неожиданно смилостивился Иван. — Покажешь, где собачка валяется!

Воришка неожиданно упал на колени и стал хватать Вавилова за руки.

— Ваша милость, господин начальник, отпусти душу на покаяние. Не убивал я, хошь на иконе побожусь, не убивал.

— Постой. — Иван только сейчас заметил белые пятна на Фимкиной шинели и, склонившись к нему, ткнул пальцем. — Откуда это? — И не дожидаясь ответа, выпрямился. — Кажется, я где-то видел неподалеку кучу старой известки? — И опять посмотрел на задержанного. — Ты что же, в доме Орлова побывал, в том, что перестраивают?

— Не помню, — обреченно и едва слышно ответил Фимка, — я так бежал… — Он махнул рукой и замолчал.

Иван толкнул его в руки Алексею, тот вновь ухватил его за шиворот, и вся троица вернулась в переулок через знакомый пролом в заборе.

— Надо же, одна дурная примета за другой, — вздохнул Вавилов. — Я еще за ужином подумал, не к добру это — подряд трех рыжих встретить, а тут, смотри, уже четвертый. — Он отвесил Фимке подзатыльник и справился:

— Ну на кой ляд ты нам под ноги подвернулся? Не мог другой дорогой пробежать?

— Отпусти, господин начальник! — опять взмолился Фимка. — Я тут же в Томск уберусь, пешком уйду! Вот те крест!

— Ишь как тебя повело! — заметил Иван задумчиво и склонился над кучей мусора, возвышавшейся рядом с двухэтажным каменным особняком. Он зиял пустыми оконными и дверными проемами, а на окружавших его строительных лесах виднелись поддоны с уложенными на них кирпичами. Дом активно перестраивался. Говорили, что для Купеческого собрания. Но не это заинтересовало сыщиков.

— Эка тебя угораздило, братец! — усмехнулся Алексей, разглядывая следы босых ног на белой от известковой пыли земле. — Ты тут стреканул как заяц! С чего бы это?

— Он эту кучу перемахнул, даже не заметил. — Иван с сожалением посмотрел на свои изрядно запыленные башмаки и перевел взгляд на воришку. — Мчался большими скачками, значит, бежал недолго. — Он ухватил Фимку за отвороты шинели и сильно встряхнул. — Говори, откуда когти рвал?

Врать будешь — рожу разобью! А все последние убийства спишем на тебя. Пойдешь тогда на виселицу.

— Не убивал я! — заорал не своим голосом Фимка. — Тут дом, неподалеку. Форточку покажу, через которую в квартиру пролез. А через двери не входил, хоть на кресте побожусь. Зачем мне в них соваться, коли фортка открыта?

Он торопливо засеменил к соседнему добротному особняку, одноэтажному, с мансардой, украшенному деревянной резьбой по фасаду. Остановившись напротив, вытянул вперед руку.

— Гляди, вон окно! До сих пор открыто. Я сквозь него на улицу сиганул. А взять ничего не взял, не успел. — Опустив голову, Фимка уставился на кончики грязных, сбитых в кровь пальцев и с большой неохотой стал рассказывать дальше:

— Поднялся я, значится, по водосточной трубе до форточки, огляделся. Вокруг все спокойно, никто вроде меня не заметил.

В комнату тоже быстро проник, нам ведь не привыкать. С собой я свечку прихватил, но зажигать огонь побоялся, по темноте шарился. И вдруг на чем-то как поскользнусь! Упал и башкой о край стола со всего маха навернулся. — Фимка повернулся боком к Алексею и показал приличную свежую ссадину на правой скуле. — В глазах потемнело, но я быстро очухался, стал перед собой руками щупать, за что бы ухватиться, и цапнул прямо за чью-то голую ногу. Чую, что не живая, ледяная прямо! Не помню, как вскочил на четвереньки, гляжу, а на полу баба мертвая в луже крови валяется. Ну, я руки в ноги и бежать. Как раз через то окно, что открыто! — Он посмотрел на одного, затем на второго сыщика и горестно вздохнул. — Хотите — верьте, хотите — нет, но именно так все было.

Сдохнуть мне на этом месте, если соврал!

— А зачем тогда про собаку заливал, знал ведь, что все равно проверим? — спросил Иван.

— А, на всякий случай! — пожал плечами Фимка. — Думал, вдруг пронесет!

— Как видишь, не пронесло! — усмехнулся Алексей и посмотрел на Ивана. — Сегодня я готов поверить во всякую чертовщину: и про рыжих, и про то, что у тебя, Ванюша, и вправду дурной глаз. Кажется, сегодня ночью нам вовсе не придется ложиться, а ведь мы еще не дошли до управления.

— К утру дойдем! — успокоил его Иван и посмотрел на небо. — Слава богу, дождя нет! Михалыч небось не дождался, уехал домой, так что нет смысла тащиться в управление.

Успеем еще по шее схлопотать. — Он перевел взгляд на Фимку и сердито прикрикнул на него:

— Веди, рыжее отродье, и все по порядку показывай, как к дому подходил, как в него забирался…

 

Глава 10

Ворота были на запоре, и когда Алексей побрякал щеколдой, вызывая дворника, где-то в глубине двора залаяла собака.

— Что ты брешешь, сучий сын? — Иван встряхнул Фимку за шиворот. — Как ты мог незаметно пробраться к окну, коли во дворе собака?

— Так я с другой стороны подошел, она даже не гавкнула. — Фимка шмыгнул и провел под носом рукавом шинели. — Там калитка в кустах. Я ее днем приметил, когда вокруг дома шастал. — Он кивнул в сторону будущего здания Купеческого собрания. — Думал, чем бы со стройки поживиться. Только десятник меня заприметил и чуть по шее не накостылял.

— Так ты давно замыслил в дом забраться? — Иван отвесил воришке подзатыльник. — Это чтобы не врал! А то распелся: форточку, мол, заметил открытую!

— Не врал я, не врал, — захныкал Фимка. — Я ночью хотел снова на стройку пробраться, а там сторож с ружьем.

Если бы не та калитка, схватил бы, сука, как пить дать, схватил бы. Я еле ноги унес. А когда во дворе оказался, то форточку и узрел…

— Ладно, умолкни! — прикрикнул на него Иван. — Сейчас проверим, и если опять соврал…

Он не договорил. Собака залаяла яростнее. Загремела цепь, а из глубины двора раздался недовольный мужской голос:

— Кого несет?

— Открывай! Полиция! — крикнул Алексей. — Да шевелись живее!

Раздалось сердитое бормотание, опять загремела цепь, и послышались тяжелые шаги. В створке ворот распахнулось окошко, и в нем показалось бородатое лицо со всклокоченной шевелюрой. Мужик с удовольствием зевнул, перекрестил рот и после этого спросил:

— По какому делу?

— По полицейскому, — не слишком вежливо ответил Алексей и сунул ему под нос карточку агента. — Открывай!

Но мужик не спешил и первым делом посмотрел не на карточку, а на Ивана, затем перевел взгляд на Фимку.

— Чего надо? — спросил он недружелюбно. — Этого башибузука я вчера видел, возле соседнего дома крутился.

— Это мы и без тебя знаем, Ермилов, — рассердился Иван и выступил из тени. — Скажешь, не узнал!

— О господи! — Лицо мужика мгновенно исчезло из окошка, тотчас заскрипел засов, и одна из створок ворот распахнулась. В ее проеме выросла крепкая фигура в длинной ситцевой рубахе, широких, заправленных в сапоги шароварах и в надетом поверх всего холщовом дворницком фартуке.

В руках мужик держал керосиновый фонарь, который поднял до уровня лица, стараясь разглядеть прибывших. Наконец и впрямь узнал и, шагнув навстречу Вавилову, радостно вскричал:

— Иван Лександрыч! Какими судьбами?

— А ты, смотрю, неплохо устроился? — Иван подтолкнул вперед себя Фимку и прошел мимо дворника в ворота.

Алексей двинулся следом и, перешагнув через загораживающую подворотню доску, огляделся по сторонам. К дому вела кирпичная дорожка, по обеим сторонам которой виднелись цветники, обложенные все тем же кирпичом. Вдоль забора угадывались деревья и рос густой кустарник, похоже, ягодный. Чувствовалось, что хозяин — человек состоятельный, об этом говорил и ухоженный двор, и добротные хозяйственные постройки, отгороженные от особняка невысоким частоколом.

Дворник семенил рядом с Иваном, задирая кверху фонарь.

— Проходите, проходите, господа начальники! Мы тута в дворниках служим! Завсегда рады вас видеть!

Сквозь оживление и радость в его голосе слишком явно сквозило опасение, на что Иван не преминул заметить:

— Рано радуешься, Тимоха! Сам знаешь, полиция просто так в гости не ходит!

— Сюда, сюда, господа начальники, пожалуйте в дворницкую, — еще сильнее засуетился мужик, словно не заметив издевательских ноток в голосе Вавилова, и распахнул дверь в бревенчатую сторожку.

— Погоди, — остановил его Иван, — скажи, кто в доме проживает?

— Мадам Клементина, — с готовностью ответил тот. — Известная в городе гадалка. Судьбу предсказывает на стеклянном шаре, по рукам и по звездам.

— Ах вот оно что? — сыщики многозначительно переглянулись.

Мадам Клементина и впрямь была знаменитой среди горожан предсказательницей. В ее приятельницах и клиентках числилась сама губернаторша, но хаживали к ней и другие дамы — дочери и супруги влиятельных чиновников и богатеев Североеланска. Поговаривали, что в свое время она была любовницей вице-губернатора Хворостьянова и некоторое время благоволила к шефу местных жандармов Лямпе. Это позволяло полицейским считать гадалку очень полезным для Александра Георгиевича человеком, ведь она была в курсе всех амурных, финансовых и прочих тайн местного бомонда.

Дамой она была неболтливой, и хотя частенько оказывалась в центре местных интриг и скандалов, по обыкновению самыми поразительными способами выходила сухой из воды и не давала сыщикам повода познакомиться с ней накоротке.

Теперь этот случай представился. Не слишком приятный случай. У сыщиков были все основания подозревать, что именно мадам Клементину обнаружил Фимка, когда так неосмотрительно полез в открытую форточку…

Но прежде чем пройти в дом, сыщики решили прояснить обстановку.

Иван вошел в сторожку и по-хозяйски расположился на одной из лавок. Дворник вывернул почти до отказа фитиль у керосинового фонаря, и комната осветилась неярким и зыбким светом. Фимка присел на корточках возле двери, а Алексей остался стоять рядом.

Дворницкая состояла из одной комнаты, разделенной пополам огромной русской печью. Вторая ее часть была отделена от первой выцветшей ситцевой занавеской. В какой-то момент из-за нее выглянула простоволосая тучная баба и, испуганно ойкнув, снова скрылась.

Алексей подошел и отдернул занавеску. Баба сидела на разобранной кровати в одной рубахе и качала зыбку с грудным ребенком. Увидев Алексея, она открыла рот и с ужасом уставилась на него.

— Неужто подженился, Тимоха? — с веселым удивлением в голосе поинтересовался Иван.

Дворник удрученно крякнул и посмотрел на Вавилова.

— У меня все чисто, сами знаете, господин начальник!

Лет уже пять, как завязал!

— Ну-ну, — неопределенно пробормотал Иван и пояснил Алексею:

— Это Тимка Ермилов, в прошлом известный рецидивист, картежник и пьяница. — Он снова обратился к дворнику:

— Скажи-ка, милейший, как тебе удалось устроиться в приличный дом с твоим-то прошлым?

Тот пожал плечами, а взгляд его принял тоскливое выражение.

— Ей-богу, Иван Лександрыч, я завязал! Баба у меня справная, матушка ейная у мадам Клементины в кухарках служит. А жена моя, дочка ейная, значится, за птицей ходит, за курями да индюшками. Вот дите родили! Не до баловства мне!

— Ладно, до тебя я еще доберусь, — пообещал Иван и требовательно спросил:

— В доме есть кто?

— А как же не быть? — с готовностью сообщил Ермилов. Он не скрывал облегчения от того, что Вавилов переключился с его персоны на другое. — Сама мадам, да помощник ее Борис Федорович Сыроваров, да Лидия, горничная, да теща моя, Степанида Порфирьевна…

— Все, что ли?

— Нет, собачка еще. У мадам в спальне. Оне в одной постели спят.

— А что, мадам Клементине не с кем больше спать? — усмехнулся Иван.

— А то нам неведомо, — насупился дворник, — мы в доме не бываем, окромя кухни и подвала. Дров да угля поднести — вот наша забота, да мусор какой со двора убрать и после на свалку вывезти.

— А что, сторож в доме имеется? — спросил Алексей.

— Так я вместо сторожа, — охотно откликнулся дворник. — И кобель еще. Его на ночь выпускают. Никого не пропустит. Злобный, страсть!

— Ну, это ты загибаешь! — хмыкнул Иван и кивнул на Фимку. — С час назад этот рыжий господин беспрепятственно проник в дом и столь же проворно его покинул. А ни ты, вражий потрох, ни кобель твой даже не заметили этого. Спали вы оба как сурки, милейший, смотрю, щека вон до сих пор смята от подушки. Дрых ты, Тимоха, без зазрения совести! И все продрых! Так могли и тебя за здорово живешь из дома вынести! И бабу твою с дитем!

— Вот те крест, начальник, — дворник истово перекрестился на образа, — не спал, видит бог, не спал! Дите животом мучится, всю ночь покоя не дает! От зыбки не отходим!

— То-то и оно, дите ты караулишь, а про хозяйку забыл! — упрекнул его Иван и справился:

— Ключи от дома есть у тебя?

— Ключи? — уставился на него дворник. — Зачем ключи?

— А затем, дурья твоя башка, что нам просто могут не открыть двери изнутри, так что придется открывать снаружи.

Ладно, бери ключи да веди нас в дом, — прикрикнул на него Иван, видя, что тот ничего не понимает.

Тимоха послушно снял связку ключей с гвоздя, вбитого рядом с дверной притолокой, и, захватив все тот же фонарь, направился к дому. Сыщики, подталкивая перед собой Фимку, пошли следом.

В особняке по-прежнему было темно и тихо. Собака не лаяла, лишь тихо поскуливала.

Дворник первым поднялся на крыльцо и повернул бронзовую ручку на входных дверях. Где-то в глубине дома несколько раз брякнул колокольчик. Тимоха прислушался и завертел ручкой быстрее. Колокольчик зазвонил громче и почти без остановки. Но в здании по-прежнему все словно вымерло.

В принципе, если там была прислуга, а у хозяйки имелась собачонка, кто-то должен был проснуться и непременно отозваться. Тишина внутри вызывала весьма обоснованные подозрения. Сыщики переглянулись, но озвучить их пока воздержались.

Дворник еще раз повернул ручку, но уже не так решительно, как прежде, и со страхом посмотрел на агентов.

— Никто не подходит. С чего бы это?

— А вот сейчас узнаем. — Иван поднялся и встал рядом с ним, перехватив из его рук фонарь. Осмотрев замки самым тщательным образом, сказал:

— Видимых следов взлома не наблюдается. Если в дом и проникли, то с помощью ключей или через окно. — И кивнул дворнику:

— Открывай замки!

Продолжая удерживать Фимку за шиворот, Алексей тоже поднялся на крыльцо. Воришка, казалось, совсем сомлел от страха, еле передвигал ногами и трясся мелкой дрожью. За все время он не вымолвил ни единого слова, словно онемел после того, как рассказал сыщикам об обнаруженной в доме мертвой женщине.

Конечно, на полу кабинета могла лежать не мадам Клементина. Теперь они знали, что, кроме хозяйки, здесь проживали еще две женщины. Вполне возможно, это была горничная, на которую случайно наткнулся проникший в комнату грабитель.

Но что-то подсказывало Алексею, что он ошибается. Скорее всего убита именно прорицательница. А тишина в доме может означать только одно: с остальными его обитателями расправились тем же немилосердным способом, особенно если действовала шайка грабителей.

Алексей выругался про себя, вспомнив в который раз за последние сутки о сетованиях Ивана на отсутствие стоящих преступлений. Но чувство досады сменило то необъяснимое ощущение волнения и азарта одновременно, что знакомо только сыщикам, идущим по горячим следам преступника.

Руки дворника тряслись, и он с трудом попал ключом сначала в нижнюю замочную скважину, затем в ту, что повыше.

Наконец оба запора щелкнули, подтверждая, что путь свободен. Помня о возможных следах пальцев, Иван толкнул дверь локтем и, освещая путь фонарем, первым переступил порог.

Сначала они миновали темные, без окон сени, чей пол устилал толстый, приглушающий шаги ковер, затем сквозь решетчатые, обтянутые кисеей двери, как пояснил дворник, от мух, прошли в прихожую.

Из нее вели в разные стороны несколько дверей. Тимоха на вопрос Алексея, что за ними находится, пояснил, что три комнаты со стороны улицы — гостиная, столовая и кабинет мадам Клементины, а те, что со стороны сада, — будуар и спальня хозяйки. За прихожей тянулся длинный коридор, который заканчивался кухней. Рядом с ней располагались каморки кухарки и горничной. Из кухни спускалась лестница в подвал, а сразу за прихожей начиналась еще одна лестница, которая вела в мансарду, где в двух комнатах проживал помощник прорицательницы, тот самый Борис Федорович Сыроваров.

— Та-ак! — произнес многозначительно Иван и велел Фимке:

— Показывай, где обнаружил убитую.

— Там! — Фимка, впрочем, не слишком уверенно ткнул пальцем в сторону кабинета прорицательницы.

— Что ж, пойдем, посмотрим! — Иван направился к двери и распахнул ее.

За ней оказалась маленькая комната с десятком стульев возле стен. Вероятно, в ней дожидались своей очереди посетители, те, что попроще. Те, что поважнее, как выяснилось чуть позже, проникали в кабинет сквозь другие двери, которые открывались прямо в сад. Воришка их не заметил, потому что они были прикрыты тяжелыми суконными шторами.

Миновав приемную, сыщики вошли в кабинет и остановились на пороге. Фимка и вправду не соврал. Сквозняк пузырил легкий занавес на открытом настежь окне. Верно, том самом, из которого Фимка выскочил наружу. Убитая, довольно полная, с большой грудью женщина, лежала лицом вверх поперек комнаты, головой к дверям, а ногами к большому столу красного дерева на массивных, в виде львиных лап тумбах.

На полу несколько в стороне от убитой валялся подсвечник. Видимо, женщина вошла с ним в кабинет, потому что второй подсвечник с изрядно оплывшими, но потухшими свечами стоял на столе. Весь пол усыпали вороха бумаг, тяжелая штора на окне была оторвана, один из четырех находившихся в кабинете стульев валялся с проломленным сиденьем, у другого была отломана ножка. Кресло-качалку зачем-то проволокли из угла в угол, задрав при этом ковер, и повалили набок. В большом камине исходила слабым дымком кучка прогоревших углей и тлели обрывки бумаг, усеянных какими-то непонятными, похожими на иероглифы письменами.

Но не это привлекло в первую очередь взоры сыщиков.

Фимка не ошибся. Труп был налицо. Причем женщину и вправду убили зверски. На шее у нее зияла страшная рана.

Прорицательница просто плавала в собственной крови, которая уже успела застыть и отливала в слабом свете фонаря черным, почти сапожным глянцем.

Иван присел на корточки и взял женщину за руку. Расправив сжатые в последней судороге пальцы, он извлек на свет окровавленную, обтянутую тканью пуговицу и осторожно опустил ее в бумажный фунтик — подарок Олябьеву. Сейчас любой предмет, обнаруженный рядом с жертвой или на ее теле, мог оказаться тем самым компасом, который способен вывести сыщиков на убийцу.

Алексей тоже склонился к трупу, отметив неестественно вытаращенные глаза, остановившиеся зрачки, искаженное жуткой гримасой лицо, мертвенно-бледную кожу. И всюду потоки крови — на светлом ковре и на полу… Особенно много ее скопилось возле головы погибшей, а ночная сорочка, единственное, что было на ней из одежды, пропиталась кровью до самого пояса.

— О черт! — выругался Иван. И, подняв голову, снизу вверх посмотрел на Алексея. — Часа два уже прошло, как мадам зарезали. Глянь, как она лежит? Головой к двери. Значит, даже не успела как следует осмотреться. Она, видно, зашла в кабинет, как ее тотчас полоснули, без всякого сомнения, сзади. — Он скривился и едва слышно произнес:

— Тоже по горлу и, похоже, тоже стеклом. Точь-в-точь как у той, что из пруда подняли.

— Не спеши, это может оказаться совпадением, — так же тихо ответил Алексей. — Но, сдается мне, мебель разбросали уже после того, как гадалку убили. — Алексей повернулся к Фомке:

— Ты что-нибудь ронял в комнате?

— Нет, я упал, но ронять ничего не ронял, — и он кивнул на размазанную по паркету кровь — явный след скольжения. — Вон, глядите! На кровище, как есть, поскользнулся.

А вот и угол, о который я мордой навернулся! — Он указал на тумбочку, которая была слегка сдвинута с места.

— Вижу, — ответил Алексей и опять повернулся к Ивану:

— Заметил? Кресло-качалку перевернули специально, чтобы изобразить драку. Но смотри, на завернутом крае ковра пятна крови проступили насквозь, а на том месте, где он лежал, пятна отсутствуют. Выходит, ковер завернули тотчас после убийства? Может, искали под ним тайник в паркете? Но зачем убийце понадобилось изображать драку? На убитой я не заметил особых синяков или ссадин. И положение тела на полу показывает, что она не сопротивлялась, нападение было для нее неожиданным.

— Но зачем-то она пришла ночью в кабинет? В одной ночной рубашке? Может, услышала подозрительный шум, решила проверить?

— В такой ситуации женщина зовет кого-нибудь на помощь! А тут отправилась одна, даже собачку не прихватила?

Скорее всего у нее была назначена здесь встреча! Но кому назначают свидание и являются на него в одной ночной сорочке?

Только очень близкому человеку! Мужу или любовнику?

— Что ей мешало назначить это свидание в собственной постели? — возразил Иван и обратился к Фимке, который, как-то неестественно скукожившись, сидел на корточках у порога, спрятав под полами шинели босые ноги, и напоминал своим видом испуганного зайца.

— Скажи, что-нибудь изменилось в комнате после того, как ты в ней побывал?

— Н-нет! Кажись, все по-прежнему! — произнес, заикаясь, воришка. — Все как было!

— Ты ничего здесь не трогал? — Иван выпрямился и, приподняв повыше фонарь, обвел им кабинет, затем приказал дворнику:

— Зажги свечи, только осторожнее, не наступи на кровь.

Бледный как мел, Тимоха, старательно отворачиваясь от убитой, прошел к столу и зажег свечи в шандале. В кабинете стало значительно светлее. Но мрачные тени продолжали таиться в углах, а обстановка была такова, что даже сыщики, которым пришлось в своей практике видеть всякое, почувствовали себя неуютно. Что тогда говорить о чуть ли ни до смерти перепуганном Фимке и изрядно растерявшемся дворнике?

У обоих зуб на зуб не попадал от страха, пока этот дробный стукоток окончательно не вывел из себя Ивана. Он сердито прикрикнул на обоих и велел им присесть на два оставшихся неповрежденными стула, которые находились слева и справа от двери.

Дворник и Фимка покорно выполнили приказ Вавилова и застыли по обе стороны дверного проема как два каменных истукана, только с искаженными от страха физиономиями. И тот и другой большей частью помалкивали, правда, с готовностью отвечали на вопросы сыщиков, но смотреть друг на друга избегали.

Алексей обошел комнату по периметру, внимательно разглядывая странные, а порой жутковатые предметы, развешанные и расставленные повсюду. Заднюю ее стену и потолок закрывали разноцветные, багрово-красных и сине-фиолетовых тонов, драпировки. По остальным стенам и между окнами вились какие-то странные растения с узловатыми стеблями, мелкими глянцевыми листочками и крошечными розовато-фиолетовыми соцветиями, которые отвратительно воняли. Весь этот букет не слишком приятных ароматов довершали запахи гниения, исходившие от связанных в пучок высохших летучих мышей, мелких ящериц и змей, подвешенных наподобие гирлянд под потолком.

Обтянутое белым мехом кресло, в котором прорицательница скорее всего принимала своих клиентов, стояло на небольшом возвышении. На его спинке висел черный атласный плащ, а на столе лежал черно-желтый тюрбан, украшенный крупной жемчужиной и страусовым пером. В левом углу с искусно сплетенной из шелковых нитей паутины таращился на незваных гостей огромный паук с глазами из желтого янтаря и плюшевой, с белым крестом посередине спинкой. Его огромные челюсти и восемь мохнатых лап смотрелись весьма устрашающе. И хотя Алексей понимал, что этот паук не опаснее дохлой мухи, внутренне все-таки передернулся от отвращения, настолько правдоподобно он был исполнен.

Но самое большое впечатление произвел на него крупный, дюймов двадцати в поперечнике, хрустальный шар, который возвышался на причудливой серебряной подставке в центре стола и переливался всеми цветами радуги.

Столь же яркие сполохи отражались на потолке кабинета и на стенках сосуда, наполненного зеленоватой, пахнущей гнилыми водорослями жидкостью. Рядом с ним на большой спиртовке стоял фарфоровый горшочек с измельченным в пыль каким-то веществом растительного происхождения. Алексей поднес щепотку его к носу и тут же оглушительно чихнул, отчего Иван оглянулся и неодобрительно покачал головой.

То ли от воздействия неизвестного порошка, то ли от вони, которая наполняла комнату, Алексей почувствовал тошноту и острейшее желание поскорее очутиться на свежем воздухе. Но он понимал, что впереди еще осмотр всего дома и наверняка их ожидают новые сюрпризы, скорее неприятные, чем наоборот.

— Придется вызывать Тартищева, — проговорил сквозь зубы Иван, — боюсь, одним нам скоро не справиться. Работы здесь прорва, не дай бог, остальных жильцов тоже порешили… — Он кивнул на дворника. — Пошли этого мерзавца с запиской в управление. Передай дежурному, пускай вызывает Михалыча. Надо, чтобы прислали подмогу. — Он обвел взглядом кабинет. — Да-а, картинка не для слабонервных!

Видно, крепко дамочка морочила головы простакам! И деньжата явно немалые загребала! — Он покачал головой. — Скорее всего за это ее и грохнули. Или крепко обманула кого?

Я этих прорицательниц знаю. Все до одной мошенницы и обиралы. Порой мужикам сто очков фору дадут!

— Много у мадам Клементины было клиентов? — спросил Алексей у дворника.

Тот пожал плечами и сморщился, как от зубной боли.

— Каждый день человек по пять приходили, да человека два из тех, что через сад пробирались. Оне лица не показывали. Больше она не принимала. Если кто просил шибко, направляла к своим помощникам…

— Постой, — перебил его Алексей, — ты сказал: «помощникам». Разве Сыроваров был не единственным помощником?

— Нет, с месяц или два назад хозяйка еще одного на подмогу взяла. Борис Федорович уже не справлялся. А тот молодой, ловкий. — Дворник оглянулся на дверь и перешел на шепот. — Бабы, правда, сказывали, но им только дай посудачить, что несколько раз видели, как он под утро из хозяйкиной спальни выходил, а в последнее дни и вовсе перестали таиться.

А еще слышал я, как они с Борисом Федоровичем поругались, чуть по мордасам друг другу не настучали. Хозяйка вовремя вошла, накричала на них…

— А из-за чего они поссорились? — спросил Иван.

— А то нам неведомо, — пожал плечами Тимоха. — Слышал, что сильно они рявкали друг на друга, правда, молодой больше посмеивался, а Сыроваров сильно распалился, орал, точно пьяный извозчик. Что именно, я не разобрал, далеко это было, но по матушке он будь здоров как ругался.

— Но если ты далеко от окна находился, как же разобрал, что хозяйка их отругала?

— Так она визжала, словно сучка под колесом! — осклабился дворник. — Голос у нее пронзительный, точно наждаком по стеклу кто водит. Иной раз в дрожь даже кинет, коли на кого орать начнет. — Он покосился на убитую и без всякого сожаления произнес:

— Дооралась, сердешная!

— Как зовут нового помощника хозяйки? — спросил Алексей.

— Михаил, как по фамилии и по батюшке не знаю, — с готовностью ответил дворник. — Здоровенный мужик, кровь с молоком. Коляску с барыней за задок одной рукой поднимал.

Шибко ей это нравилось. Хохотала до упаду.

— Опиши-ка нам его подробнее, Тимоха, — приказал Вавилов. — Лицо, одежда, как говорит, как ходит. Доброго ли поведения или любитель выпить и, главное, откуда появился в доме?

— Откуда появился, то мне неведомо. Барыня за город ездила, у нее в пяти верстах дача, и вернулась уже с этим Мишкой на пару. Оба вусмерть пьяные. Он ее на руках из коляски вытащил и в дом занес. Мы сразу подумали, что барыня себе нового полюбовника нашла. У нее много мужиков было, и важных, и простого рода, но дома она никого не привечала.

А с этим почти в открытую спала. Мне Лидка, горничная, сказывала, что они нисколько ее не чурались, в постельке, как молодые, обжимались. Но от такого парня немудрено было голову потерять. Редкий красавец, надо сказать. Под притолоку не проходит, сгибается. Волос русый да кудрявый, борода тоже кучерявится, а усы таким фертом завернуты, что никакая девка не устоит. Барыня его на русский манер обряжала, в рубахи вышитые да шаровары с напуском, хотя сама больше в черном ходила, в кисее вся замотается, а на лбу мушку себе посадит. — Дворник склонился над трупом и ткнул пальцем чуть ли ни в лицо убитой. — Глянь-ка, вон она!

Алексей и Иван тоже наклонились. Действительно, на лбу жертвы прямо над переносицей была нарисована черная, хотя и слегка размазанная родинка.

— Такие пятнышки носят на лбу индианки, — сказал Алексей. — Посмотри, гадалка и впрямь смахивает на восточную женщину.

— А по мне, скорее на цыганку, и обличием, и повадками.

Только цыганки ведут себя осмотрительнее и хитрее: свои любовные связи не афишируют. — Иван вздохнул и тихо сказал:

— Обойди дом, посмотри: что с остальными жильцами, есть ли кто в спальне?

Но Алексей не успел выполнить задание. Створка окна захлопнулась вдруг с оглушительным звоном. Так бывает от сквозняка, когда кто-то неожиданно откроет дверь в комнату.

Сыщики дружно оглянулись. На пороге кабинета стоял человек с револьвером в руках и держал их на мушке.

 

Глава 11

— Кто вы такие? — недружелюбно спросил новоприбывший. Но, заметив лежавшую на полу убитую, коротко охнул.

Лицо его побелело, но, к чести своей, мужчина не потерял самообладания, правда, голос его едва заметно дрогнул, когда он приказал:

— А теперь руки на затылок, и немедленно, а то буду стрелять.

Сыщики молча переглянулись. Не поднимаясь с корточек, Иван последовал приказу. Алексей не сдвинулся с места, только выпрямился, но тоже ему повиновался. Его взгляд застыл на лице человека с револьвером. Тот с удивлением посмотрел на незнакомцев, видно, ожидал сопротивления или хотя бы объяснений. Но не дождался и с явным напряжением в голосе заявил:

— Я вынужден вас обыскать и связать до приезда полиции. Предупреждаю, я пристрелю каждого, кто сдвинется с места.

— Валяй, — абсолютно спокойно сказал Иван, — обыскивай.

Мужчина замешкался, он не знал, как поступить. Расстановка сил была явно не в его пользу. Если он подойдет к Ивану, то Алексей окажется у него за спиной, если к Алексею, то Иван успеет выхватить оружие, конечно, если он вооружен.

О том, что вошедший мыслит в правильном направлении, подтвердил его следующий приказ, теперь он обратился непосредственно к Вавилову.

— Встань! — то ли предложил, то ли приказал он. — Покажи, что у тебя в руках!

Тот встал и показал ему ладони.

Незнакомец переложил револьвер из правой руки в левую и, передвигаясь боком, направился к Ивану, не сводя настороженного взгляда с Полякова. Тот стоял молча и безучастно рассматривал хрустальный шар. Мужчина обошел стол и подошел к Вавилову сзади. Задрав полу его сюртука, он посмотрел, нет ли чего на поясе. Потом, уткнув дуло револьвера в спину Вавилова, принялся хлопать его по груди и бокам. В этот момент он наклонился почти вплотную к плечу Ивана. Внезапно тот резко двинул локтем. Удар пришелся мужчине под ребра, и он, вскрикнув, согнулся в три погибели, держась за живот, но револьвер в руках удержал. Алексей бросился на помощь Ивану. Но Вавилов опередил его, быстро развернувшись, успел крепко схватить незнакомца за запястье. Пальцы мужчины разжались, и револьвер оказался уже в руках у сыщика.

Его глаза мрачно блеснули.

— Наигрался, приятель? — спросил он с угрозой. — Нападение на полицейских дорого зачтется.

— Откуда мне знать, что вы полицейские? — ответил незнакомец сквозь зубы, потирая руку. Его лицо перекосилось от досады и боли. На глаза навернулись слезы, губы побелели.

Это было заметно даже в бледном свете керосинового фонаря. — На рожах у вас не написано, кто вы такие!

— А ты сам кто такой? Отчего с оружием по ночам шастаешь? — спросил Алексей.

— Я здесь живу. Служу и живу, — ответил тот, не поднимая глаз. — Старшим ассистентом у мадам Клементины.

— Старшим ассистентом? Здесь живешь? — Лицо Ивана осветила мягкая, почти мечтательная улыбка. И, отведя руку, он со всего маха ударил мужчину в челюсть. — Ты что, свиное отродье, дворника не заметил? Или не признал? Врешь, что здесь живешь!

Голова незнакомца безвольно мотнулась, и он потерял сознание. Иван успел подхватить его под мышки и опустить на ковер. И стал в недоумении озираться.

— Дворник? Где этот каналья? Куда он подевался?

И Фимка исчез! Неужто смылись под шумок?

— Тута мы! — раздалось вдруг из камина, и, уронив чугунную подставку для дров и щипцы, наружу неловко, задом наперед вылез Тимоха, а за ним выкарабкался Фимка. Одежду, лицо и руки обоих изрядно перепуганных шаромыжников покрывали жирные пятна сажи, которая щедро осыпалась с них на паркет и ковер.

— Эка вас угораздило! — опешил Иван. — Чего вы там искали?

— Так ведь стрелять могли! — Дворник виновато пожал плечами и почесал пятерней в лохматом затылке. — Я как револьвер-то увидел, так и сиганул, даже не понял сначалу, куда меня нелегкая занесла.

— Узнаешь этого человека? — показал Алексей на незнакомца.

— Узнаю, — с готовностью закивал головой дворник, — это господин Сыроваров, первый помощник барыни. Давно здесь живут, всеми ее делами заправляют, клиентов встречают и провожают. И сами по себе уважительные, когда поздно возвращаются, завсегда пятачок жалуют за беспокойство. Не то что новый, так и норовит по морде приветить! И в ворота завсегда ногой грохочет, терпения у него нет подождать!

— Что ж ты тогда, как хорек, в камин прыгнул, если узнал его? — поинтересовался Иван.

Тимоха в ответ развел руками и заискивающе улыбнулся.

— Таки я сначала револьверт усек, тут уж некогда глядеть, кто его в руках держит.

Иван язвительно хмыкнул, весьма выразительно посмотрел на дворника и показал ему кулак, а затем подступил к Сыроварову. Руки ассистента были раскинуты в стороны, голова запрокинулась, рот раскрылся, а по подбородку струйкой текла слюна.

Иван неспешно один за другим обыскал его карманы, выкладывая их содержимое на стол. Опустошив последний, он сел в кресло гадалки и принялся сворачивать самокрутку.

Алексей же занялся осмотром и обследованием того, что Иван обнаружил в карманах Сыроварова. Вещей было немного: пенсне в кожаном футляре, замшевое портмоне с двадцатью рублями мелкими ассигнациями по пять, три и одному рублю и золотой полуимпериал в отдельном чехольчике, носовой платок, записная книжка с расписанными по алфавиту адресами.

Алексей предположил, что они принадлежали клиентам, которых мадам Клементина посещала на дому, и маленький карандаш с серебряным колпачком. Судя по всему, именно этим карандашом делались записи адресов.

Из жилетного кармана Иван вытащил брегет на золотой цепочке. Если не считать револьвера, который Алексей исследовал самым внимательным образом, ничего подозрительного найти не удалось.

Тщательно осмотрев все предметы, Поляков напоследок открыл крышку на часах и убедился, что там ничего не спрятано. Затем нагнулся и пощупал пульс Сыроварова. Заложив ногу за ногу и обхватив колено руками, Иван продолжал курить самокрутку и с усмешкой, но молча наблюдал за Алексеем.

Тот похлопал Сыроварова по щекам и приказал:

— Давайте, давайте, Борис Федорович! Очнитесь! Живее!

Сыроваров тотчас открыл глаза и довольно бессмысленно уставился на Алексея. Затем приподнял голову и в замешательстве осмотрел комнату. Его взгляд упал на лежащий в луже крови женский труп. Рот Сыроварова открылся, а лицо исказилось, но он не вскрикнул, лишь передернулся и приложил ладонь к челюсти, где багровел отпечаток кулака Вавилова. Явно превозмогая боль, он процедил сквозь зубы:

— Я мог вас пристрелить!

— Вернее, ты решил попробовать, — поправил его Иван. — Но у тебя это не получилось.

— Я все равно не смог бы выстрелить. — Сыроваров виновато посмотрел на Алексея. Тот пока не сделал ему ничего плохого, и ассистент, старательно отводя взгляд от Ивана, обращался к нему. — Я никогда не стрелял в людей. — Лицо его исказилось, и он закрыл глаза ладонями.

— Откуда вы появились? — спросил Алексей.

— Я возвращался на извозчике. Вдруг вижу, ворота распахнуты настежь, а в окнах свет. Сразу почуял неладное. Потихоньку подобрался к окну, смотрю, какие-то незнакомые люди орудуют. Думал, грабители…

— Вы всю ночь провели вне дома?

— Да, почти всю ночь, — ответил Сыроваров. Он с трудом, но без посторонней помощи поднялся на ноги и пробежался глазами по комнате, отыскивая, где бы сесть.

Дворник соскочил со своего стула.

— Пожалуйте присесть, Борис Федорович, — произнес он подобострастно, — а я постою, нам это привычно.

Сыроваров уселся на стул, пригладил растрепавшиеся на затылке волосы и огляделся. Он был довольно привлекательным мужчиной лет сорока от роду, с правильными чертами лицами, небольшими тонкими усиками над верхней губой. Черные, даже излишне черные волосы, чтобы посчитать их цвет естественным, были расчесаны на прямой пробор и тщательно смазаны бриллиантином. Даже после потасовки он выглядел аккуратным и ухоженным. Поправив манишку и галстук, Сыроваров прокашлялся и принял более удобную позу, ни дать ни взять состоятельный франт в гостях у любезной его сердцу дамы.

Приведя себя в порядок, он вновь обрел присутствие духа и требовательно спросил:

— Объясните, в конце концов, что здесь произошло? Кому понадобилось убивать Зинаиду Петровну?

— Насколько я понимаю, Зинаида Петровна — настоящее имя вашей хозяйки? — справился Алексей.

— Да, Зинаида Петровна Бучилина! Клементина — ее сценический псевдоним. Она некоторое время назад выступала в Иркутском варьете, но сломала ногу и вынуждена была покинуть сцену.

— Хм, — Иван покачал головой, — странные какие-то повороты получаются, из певиц в прорицательницы. Скажи, Сыроваров, она и впрямь каким-то особым даром обладала?

Тот опустил глаза и неопределенно пожал плечами.

— Люди ей верили и, главное, хорошо платили. Вероятно, не всегда она ошибалась.

— Ладно, с этим разобрались, — прервал его Иван, — а все-таки, любезный, где ты ночь провел? Откуда столь поздно возвращался?

— Этого я не могу сказать, господа! Это не моя тайна, и я не смею ее разглашать!

— Но тем самым вы лишаете себя алиби, — предупредил его Алексей. — Вас будут допрашивать с пристрастием, потому что вы являетесь главным подозреваемым.

— Как это? — вскинулся Сыроваров. — Вон Тимофей, дворник, подтвердит, что я в десять вечера уехал в город на извозчике. Я его номер запомнил: сорок восьмой. Тридцать копеек заплатил.

— Истинно так, — вытянулся по стойке «смирно» дворник. — В восьмом часу Борис Федорович прошествовали в табачную лавку, что напротив дома, затем вернулись, поужинали вместе с хозяйкой и отъехали. Я самолично извозчика нанимал, господа начальники.

— Это не доказательство, — поморщился Иван. — Ты вполне мог вернуться, когда стемнело, и незаметно проникнуть в кабинет. Ведь у тебя есть свои ключи от входных замков, Сыроваров?

— Были! — заметно севшим голосом ответил тот. — Несколько дней назад они исчезли из моего стола. Ума не приложу: кому они понадобились? Тем более что в комнату без моего разрешения никто не заходит, даже горничная наводит порядок в моем присутствии.

— Странно все как-то у тебя получается, Сыроваров, — сказал строго Иван. — Где провел ночь, не признаешься, ключи твои якобы украли… А ведь у тебя был мотив расправиться с хозяйкой. И, как я понимаю, это обыкновенная ревность. Ведь ты ревновал мадам Клементину к ее новому помощнику?

— С чего вы взяли? — поморщился Сыроваров. — Даже в мыслях не было. Хотя признаюсь, этот выскочка меня изрядно раздражал.

— Почему вы говорите о нем в прошедшем времени — «раздражал»? — быстро спросил Алексей.

Сыроваров смерил его тяжелым взглядом исподлобья и только затем ответил:

— А он дня три как исчез! Слинял, сбежал, растворился…

Называйте это как хотите, но он смылся, прихватив с собой пять тысяч рублей, остаток гонорара, который Зинаида Петровна получила накануне от одного весьма уважаемого клиента. Где-то около трехсот рублей она истратила на оплату по счетам бакалейщику, мяснику и покупку воза дров для кухни, часть оставила на домашние расходы, выплатила мне жалованье сто пятьдесят рублей. Осталось, как я сказал, пять тысяч рублей. Она при мне положила их в тумбочку рядом с кроватью, а ночью они исчезли — думаю, не без помощи этого жулика…

— Новый помощник провел ту ночь здесь?

— Нет, в городе, на квартире своей остался. Адреса я его не знаю. Но он мог забраться ночью в дом, тем более ключи исчезли за день до пропажи денег.

— Так вы подозреваете нового помощника мадам Клементины в краже ваших ключей, а затем крупной суммы денег из тумбочки вашей хозяйки? Но почему она так небрежно отнеслась к деньгам, разве у нее нет несгораемого шкафа?

— Есть, у нее в спальне, но она в тот вечер неважно себя чувствовала и не захотела с ним возиться. Там свои секреты, и Зинаида Петровна всякий раз долго не могла справиться с его замками.

— Вы ей помогали в этом?

— Нет, она никому не доверяла шифр замков. Мне кажется, в шкафу хранились вещи, о которых она предпочитала не говорить. Думаю, драгоценности или какие-то письма, секретные бумаги. Что именно, я не знаю, потому что она, когда открывала сейф, всегда загораживала его спиной.

— Ладно! Все ясно, что ничего не ясно! — Иван поднялся с кресла и посмотрел на Алексея. — Отправь срочно дворника на извозчике в управление. Пусть сообщит об убийстве Тартищеву. Необходимо вызвать Олябьева, судебного следователя и помощника прокурора. А мы пока осмотрим дом.

Фимку, чтобы не сбежал, приковали наручниками к перилам крыльца, дворника отправили с сообщением в полицию, а сами сыщики принялись осматривать дом. Сыроваров охотно помогал им, рассказывал, где что находится, как расположены комнаты и подсобные помещения. Красные пятна на его лице выдавали, что он изрядно нервничает, и хотя алиби ассистента оставалось под вопросом, у сыщиков пока не имелось в наличии более существенных доказательств его причастности к убийству Бучилиной, поэтому они использовали Сыроварова в роли проводника, незаметно наблюдая за его поведением и реакцией на происходящие события.

Первым делом они посетили спальню прорицательницы.

По сравнению с кабинетом здесь царил еще больший кавардак. Похоже, тут пытались что-то очень быстро отыскать и по этой причине перевернули все вверх дном. Одно из окон было открыто настежь, и ветер гонял по полу обрывки бумаг, судя по записям, остатки каких-то счетов. Оборванные шторы, одеяло и простыни, сбитые в комок и брошенные на пол, — все это находилось в полнейшем беспорядке. Ящики комода и прикроватной тумбочки выдвинули и их содержимое разбросали по комнате. На полу возле кровати валялись длинный, в азиатском стиле халат и ажурная черная шаль с каймой. Одна из висевших на стене картин была снята с крючка и отставлена в сторону. На ее месте виднелась распахнутая дверца абсолютно пустого сейфа…

— Вот, — Сыроваров растерянно огляделся по сторонам, — что здесь произошло? Я же говорил, непременно ограбили…

Он наклонился и хотел поднять шаль. Но Иван, опередив его, прикрикнул:

— Не трогать! Оставь все на своих местах!

— Странно, — заметил Алексей, — похоже, синяки и ссадины гадалка заработала в спальне, но убили ее, несомненно, в кабинете. Почему именно там? Судя по всему, преступника интересовал сейф, а в кабинете, кроме абсолютно идиотских декораций, ничего занятного для него не было. Скорее всего это инсценировка, чтобы запутать следствие!

— Вполне с тобой согласен, — сказал Иван. — Дамочку не могли прикончить в спальне, иначе следы крови нашлись бы не только здесь, но и в прихожей. Вернее всего, ее оглушили чем-то тяжелым, а после на руках перенесли в кабинет. По рассказам дворника, новый помощник с подобной задачей успешно справлялся, хотя гадалка, заметь, не меньше шести пудов весом. Что ж, будет Олябьеву работенка! — Он повернулся к Сыроварову. — Что ты головой вертишь?

Тот растерянно посмотрел на сыщиков.

— Удивительное дело, не могу понять: куда подевалась собачонка Зинаиды Петровны? Неужто убили злодеи? Она по всякому случаю дикий лай поднимает! Страсть какая голосистая! Так, бывало, и норовит за пятки схватить! Вздорная псина, неуживчивая! Сильно ее хозяйка баловала, она у нее в ногах обычно спала, пока этот, новый, не появился! Его шавка на дух не переносила, забьется под кровать и верещит как резаная, даже лужу порой сделает. — Словно устыдившись своего многословия, Сыроваров мгновенно замолчал и, сцепив пальцы, щелкнул ими, тем самым выдав себя. В спальне он волновался больше, чем в кабинете.

Отметив этот факт, Алексей осторожно, двумя пальцами поднял край свесившейся до пола простыни, заглянул под кровать и радостно присвистнул:

— Вон она, ваша собачка, Сыроваров! — Он протянул руку, пытаясь достать толстую рыжую и лохматую псину.

Свернувшись в клубок, она забилась в самый дальний угол и не подавала признаков жизни. Пришлось опуститься на колени, подлезть под кровать и, ухватив собачонку за холку, вытащить ее наружу.

— Сдохла? — Сыроваров прижал руки к груди и болезненно сморщился.

Алексей не ответил, но передал находку Ивану и снова опустился на колени. Странный запах, который он почувствовал в тот момент, когда доставал собачонку, был не чем иным, как запахом эфира. Так что горемычная не сдохла, она просто уснула.

— Эфир! — сказал он, поднимаясь с колен. — Гадалку, а она, видимо, этому активно сопротивлялась, усыпили эфиром, а после перетащили в кабинет. Окна открыли, чтобы проветрить спальню, а под кроватью, в замкнутом пространстве, пары эфира задержались и сморили собачонку.

— Бедная животина! — покачал головой Иван и погладил псину по спинке. Затем серьезно посмотрел на Алексея. — Ты не находишь, что появились кое-какие совпадения? Внешне этот приятель Клементины очень сильно смахивает на работника с мельницы: и красавец, дескать, и силен неимоверно.

Уж не этот ли тип здесь объявился? Помнишь, мельник говорил, что его Ивана собаки тоже боялись?

— Но как это могло случиться? До мельницы не ближний свет, как ему удавалось одновременно в двух местах находиться?

— А кто говорит, что одновременно? — удивился Иван и обратился к Сыроварову:

— Скажи-ка, любезный, новый ассистент госпожи Клементины постоянно жил в доме или только наведывался?

— Да какой он ассистент? — удивился тот. — Зинаида Петровна, правда, при знакомстве его вторым ассистентом представила, но он в сеансах не участвовал, не помогал ей с клиентами, как я. Дармоед он, а не помощник! Едва грамоту знает, а уж наглости да хамства выше головы. И в доме появлялся от случая к случаю. Бывало, три дня жил, а после на неделю исчезал. Я как-то высказал Зинаиде Петровне свои сомнения по поводу его занятий, а она рассердилась, накричала на меня, пригрозила выгнать без рекомендаций.

— А из-за чего вышла ссора? Есть свидетели, что вы с новым ассистентом недавно крепко повздорили и Зинаида Петровна чуть ли не разнимала вас.

— Не помню, — поджал губы Сыроваров и отвернулся. — Я себя уважаю и со всяким отродьем в споры не вступаю.

— Ну, смотрите, Борис Федорович, — сказал Алексей, — не хотите говорить — не надо, а в вашем положении лучше рассказать все честно. Алиби у вас нет, ссоры вы не подтверждаете. Похоже, у вас имеется умысел ввести следствие в заблуждение. Но как бы вам это боком не вышло!

— Я уже сказал, это не моя тайна, — произнес упрямо Сыроваров.

— Женщина? — справился Иван. — Небось замужняя?

— Какое ваше дело? — взвился тот, подтверждая тем самым, что предположения Ивана не лишены основания. — Это моя личная жизнь, и не смейте лезть в нее своими лапами!

Ищейки! Гнусные ищейки!

— Ого! Как тебя разобрало! — протянул удивленно Иван. — Ладно, твоей личной жизни мы касаться не будем, только как бы она, эта жизнь, не закончилась в петле. Из-за своих благородных понятий ты, голубь сизокрылый, первый подозреваемый в совершении преступления. А все, что ты рассказал нам про отношения мадам Клементины с ее любовником, — всего лишь попытка перевалить вину с больной головы на здоровую. Так что без лишних угрызений совести отправим мы тебя сейчас в тюрьму. Посидишь там, поразмышляешь, авось и передумаешь вводить господ полицейских в заблуждение. Так я говорю?

Сыроваров, побледнев, молча уставился на него.

— Чего застыл? — усмехнулся Иван. — Решай, пока начальство не пожаловало. После тебе мало не покажется. Есть у нас мастаки, которые в такой оборот тебя возьмут — не возрадуешься. Тогда сам на допрос проситься будешь, каяться станешь и слезами умываться, только поздно окажется. Запомни, хорошо яичко ко Христову дню…

— Я все сказал, — буркнул Сыроваров, — но моей вины здесь нет. И вы только зря станете возиться со мной. Настоящий преступник в это время скроется за тридевять земель.

Иван смерил его тяжелым взглядом, но на тираду не ответил, лишь скомандовал:

— Веди, показывай, где тут кухарка да горничная проживают. Сдается мне, их тоже усыпили, как эту бестию. — Он осторожно положил спящую собачонку на кровать и покачал головой. — Одного не пойму: зачем нужно было убивать твою хозяйку, Сыроваров? Вполне хватило бы усыпить ее — и бери все, что хочешь! Нет же, ее убили, причем таким жестоким способом. Может, и вправду насолила кому? Скажи, любезный, у твоей хозяйки были враги или недоброжелатели?

— Как у любого человека, наверно, были, — пожал тот плечами, — но не больше и не меньше, чем у всех остальных.

Однако на моей памяти никто явной неприязни к ней не выказывал и не угрожал. Она обязательно поделилась бы со мной, если бы возникла опасность!

— Она настолько доверяла тебе?

— Да, очень доверяла.

— А не могло такое случиться. Сыроваров, что она переключила свое доверие на нового фаворита, а ты отошел на второй план? — продолжал допытываться Вавилов.

— Нет, она продолжала советоваться со мной касательно коммерческих дел и привлечения клиентов. Думаю, если появилось бы какое беспокойство, я бы сей момент о нем узнал.

— А если этим беспокойством являлся ее любовник, она бы призналась в этом?

— Не думаю, такие вещи она держала в тайне.

— Вы заявили нам, что не знали о том, что именно хранилось в сейфе. А как вы думаете, Зинаида Петровна могла поделиться этим секретом с любовником? — спросил Алексей.

— Откуда я знаю! — рассердился вдруг Сыроваров. — Клементина — женщина скрытная, но если он сумел влезть к ней в доверие, то вполне могла поделиться. От подобной дури никто не застрахован.

— Слушай, Алеша… — Неожиданная догадка так поразила Ивана, что, пропустив Сыроварова на пару шагов вперед, он остановился на полпути к каморкам, где проживали горничная и кухарка, и придержал Алексея за рукав. Затем прошептал, едва шевеля губами:

— А если Сыроваров хитрит? И все стрелки специально переводит на любовника Клементины?

А на самом деле он прикончил не только мадам, но попутно и ее нового дружка?

— Но зачем ему надо было убивать хозяйку в доме, а любовника в другом месте? Ты же видел, в спальне никаких следов?

— В том-то и дело, — оживился Иван. — Любовника убили первым, как раз в кабинете! Мадам услышала шум, поднялась с постели, а кто-то сзади приложил ей к лицу тряпку с эфиром. Перенес ее в кабинет и перерезал горло. Там же лужи кровищи! А под ними как раз и скрываются следы первого преступления!

— А труп куда подевался? — не сдавался Алексей. — Его не могли вынести незаметно. Следы все равно бы остались… И зачем такие сложности? Мы приписываем убийце больше заслуг, чем есть на самом деле. К тому же какой резон Сыроварову убивать хозяйку — источник его жизненных доходов? Хватило бы расправиться с любовником!

— А пять тысяч в тумбочке? Он мог их сам прикарманить, а после свалить на любовника! — не сдавался Иван. — А это немалые деньги по сегодняшним временам!

— Давай оставим все наши версии на потом, — предложил Алексей. — Пока у нас нет никаких улик против Сыроварова, кроме той, что он недолюбливал любовника хозяйки, заявился домой за полночь и не хочет подтверждать свое алиби. Это весьма странно, ты не находишь? Будь он убийцей, он бы привел кучу оправданий и доказательств, что на момент преступления его видели в другом месте человек этак двадцать. Он что, не понимает, ему петля светит! Значит, есть нечто такое, чего он боится больше виселицы!

— Ладно, пошли, — махнул рукой Иван, — надо до приезда Михалыча весь дом осмотреть, а то врежет он нам по первое число, что балясы точим.

Он толкнул дверь в крохотную каморку. Та, скрипнув, отворилась. Из темноты доносился громкий храп. Иван поднял фонарь. Толстая неопрятная старуха с жидкой седой косицей лежала навзничь на топчане и выводила заливистые рулады.

Сыроваров пояснил, что это и есть Степанида Порфирьевна, кухарка, а комната горничной Лидии — следующая по коридору.

Кухарка не проснулась даже тогда, когда сыщики стали обыскивать ее убогие апартаменты. Ничего подозрительного они не обнаружили, кроме сильного запаха эфира. Им пришлось даже зажимать носы платками, так как оба почувствовали головокружение и желание как можно быстрее покинуть каморку.

Впрочем, в чуть более опрятной комнатенке горничной их ждала та же самая картина. Только вместо старухи на узкой деревянной кровати лежала миловидная женщина лет тридцати в нижней рубахе и с неестественно бледным лицом. На подушке и на полу виднелись следы рвоты, но когда Алексей взял ее за запястье, пульс, хотя и слабый, прощупывался.

Они открыли двери настежь, чтобы выветрить пары эфира, а на голову горничной Алексей положил мокрое полотенце, смочив его водой из умывальника.

— Так, — заметил Иван глубокомысленно, — занятный мерзавец действовал. Очень хорошо подготовился. И это ж надо было додуматься применить эфир! Может, он медик?

Врач или фельдшер? — Он повернулся к Сыроварову. — Ты кто по профессии будешь?

— Я? — удивился тот. — Я билетным кассиром служил в том варьете, где Зинаида Петровна выступала.

— А, вон оно что? — заметил многозначительно Иван и приказал:

— Веди нас, голубь, в подвал! Да поживее, а то на улице уже светает, а мы все воду в ступе толчем!

Но как раз в подвале все их усилия были вознаграждены.

Именно в угольной яме они обнаружили небрежно засыпанные мусором несомненные улики: окровавленный мужской сюртук с оторванной пуговицей и отбитое бутылочное горлышко, причем отколотое мастерски, один из его краев был длиннее других и напоминал собою обоюдоострый кинжал. Он был в густых потеках уже свернувшейся крови, что однозначно подтверждало: наконец-то удалось обнаружить орудие убийства.

А когда сравнили найденную в руке мертвой Клементины пуговицу с теми, что остались на сюртуке, то не осталось никаких сомнений: перед ними одежда убийцы.

Впрочем, кому принадлежал сюртук, тоже удалось выяснить без особых затруднений. Иван велел Сыроварову подойти ближе и показал ему обнаруженные улики, но не успел вымолвить ни единого слова. Ассистент как-то странно всхлипнул, побелел как мел и медленно съехал по стене на каменный пол подвала.

 

Глава 12

— Банда! Несомненно, это банда! Выискивают богатых дамочек, соблазняют, выведывают, где те финажки хранят, а потом раз по шейке стеклом, и в могилевскую губернию! — Иван потер ладони. Он был радостно оживлен и ни на йоту не сомневался, что начальство полностью поддержит его предположения.

— Подожди, Иван, не егози, — осадил его Тартищев. — Согласен, способ убийства очень похож, и внешне любовник гадалки смахивает на работника Петухова. Но где гарантия, что женщину в пруду убил он? И где подтверждения, что гадалку зарезал ее любовник? Пока все улики указывают на Сыроварова! Отсутствие алиби, его окровавленный сюртук с оторванной пуговицей, которая нашлась в руке у убитой. К тому же пальчики… Надеюсь, вы в курсе, что на разбитой бутылке обнаружены следы его пальцев? Сами знаете, Колупаев в этих вопросах не ошибается.

— Понятно, что не ошибается. — Алексей придвинул к себе бумаги — протокол допроса Сыроварова. — Конечно, по всем статьям ассистент самая подходящая фигура. Живет в доме давно, полностью зависит от своей хозяйки, и, когда у той появляется любовник, которого она не стесняется принимать у себя, он понимает, что его песенка спета. Соперник его более молод, хорош собой и чрезвычайно нахрапист. Слуги подтверждают, что между ними неоднократно вспыхивали ссоры и Сыроваров вел себя гораздо агрессивнее, чем Михаил. К сожалению, никто не знает его фамилии и отчества. Вполне возможно, имя у него тоже не настоящее. И если сопоставить сроки пребывания работника Петухова на мельнице и появление нового любовника в доме Бучилиной, скорее всего это один и тот же человек. Одна загвоздка: работника звали Иваном, а этого — Михаилом. Но по ряду причин, отнюдь не преступных, он мог скрывать свое имя. Вероятно, у него имелось несколько женщин, которых он посещал по очереди. Обыкновенный жиголо! А поводом для убийства скорее всего послужило заявление Бучилиной, что она выходит замуж. Судя по всему, именно к этому шло дело, или мадам предполагала, что любовник вскоре сделает ей предложение. Я думаю, она предупредила Сыроварова, что отказывает ему от места. И это вполне оправданно. Два медведя в одной берлоге не уживаются.

— Понять Сыроварова можно, если бы Бучилина отписала ему наследство или обещала выйти за него замуж, а потом отказала. Ревность, разбитые надежды… Помрачение рассудка… Но здесь нет ничего похожего. Преступник действовал хладнокровно. Все было заранее и очень хорошо продумано. — Пальцы Тартищева выбили дробь на столешнице, а сам он смерил сыщиков задумчивым взглядом. — Пока не добудете более серьезных доказательств, не могу сказать, точно ли это одно лицо — работник Петухова и пропавший любовник Бучилиной…

— Работник тоже пропал, — ввернул Вавилов.

Тартищев покраснел и со всего маху хлопнул ладонью по столу.

— Пропал?! Так ищите! Пока он — единственная зацепка, звено, которое связывает вместе два убийства. Ищите, а не грейте задницы в кабинетах! — И уже более миролюбиво посмотрел в сторону Алексея. — Ладно, чего там! Давай излагай: что удалось выяснить о Сыроварове?

— Сыроваров Борис Федорович, сорока двух лет от роду, уроженец Ярославской губернии, из разночинцев. Родителей лишился в раннем детстве, оба умерли от холеры. Воспитывался старшей сестрой Варварой, в замужестве Вахромеевой.

Учился в Московском университете, но был сослан после третьего курса в город Читу за участие в студенческих волнениях. Отделался малой кровью, то есть всего тремя годами ссылки, так как в вожаках не значился, в кружках не участвовал. После отбытия ссылки перебрался в Иркутск, где в течение восьми лет работал билетным кассиром в варьете «Лолита». Там же познакомился с Бучилиной. — Алексей заглянул в бумаги. — Клянется, что никогда не состоял с убитой в интимной связи. Их связывали сугубо деловые отношения. Сыроваров признает, что она была вздорной и безалаберной женщиной. Но в свое время носила в ушах и на шее целые прииски и заводы…

Тартищев при этом замечании удивленно поднял брови, и Алексей пояснил:

— Я процитировал Сыроварова, он имел в виду, что мадемуазель Клементине, это уже в Североеланске она стала мадам, дарили богатые украшения местные купцы и промышленники. В Иркутске у нее отбоя не было от поклонников, но она проигрывала камни и золото в карты, закладывала их, а иногда просто теряла. Поэтому когда осталась не у дел, то была беднее церковной мыши. Именно Сыроваров подал ей мысль заделаться прорицательницей. Внешность у нее была подходящая, то ли цыганка, то ли индианка. А надуть нашего обывателя, сами понимаете, плевое дело!

— И, судя по ее доходам, надувала она изрядно! — усмехнулся Тартищев. — Скорее всего из украшений у нее кое-что осталось, может, из дорогих сердцу воспоминаний. Дамочкам этого возраста свойственно хранить подобную чушь и обливать ее слезами. Плохо, но мы пока не располагаем сведениями, что хранилось в сейфе! Сыроваров то ли скрывает, то ли впрямь не знает. Как он? Держится?

— Он только поначалу растерялся, а после взял себя в руки, он ведь учился некоторое время в университете, на юридическом факультете, и в законах неплохо разбирается. И до сих пор продолжает настаивать, что Бучилину не убивал. Дескать, не было ему никакого резона. Все наши версии насчет ревности и сведения счетов с соперником решительно отвергает. Когда я привел уличающие его доказательства, заявил, что это похоже на дешевый спектакль. Если бы он замыслил убийство, то позаботился бы и об алиби, и о том, как избавиться от улик. Честно сказать, я тоже склоняюсь к мысли, что обстоятельства убийства очень смахивают на пошлый водевиль. Судите сами, дворник показал, что Сыроваров регулярно три раза в неделю отлучался из дома, заметьте, в одно и то же время, в десять часов вечера. Не находите, что это слишком похоже на свидание? И если он не выдает свою даму сердца, то, бесспорно, из-за того, что не желает огласки. Несомненно, убийца знал об этих отлучках, а добыть костюм и оторвать от него пуговицу и вовсе не составило труда. Ну какой преступник станет так небрежно прятать орудие убийства и костюм, в котором он его совершил? А тут схоронили в доме и только слегка забросали мусором и углем. Явно все было рассчитано на то, чтобы и бутылку, и сюртук нашли как можно скорее.

— А как же насчет пальчиков?

— Сыроваров утверждает, что преступник мог найти пустую бутылку в мусоре. Она — из-под венгерского вина, которое Сыроваров по вечерам иногда потребляет. Я проверил, в его комнате есть шкафчик, в котором я обнаружил три бутылки такого вина. Одна из них начата. Ошибиться невозможно.

У основания горлышка этих бутылок выбиты две медали Парижской выставки — 1883 и 1887 годов, — точно так же, как У обнаруженного нами осколка…

— Ты думаешь, подстава? — спросил Тартищев.

— Пока это одна из версий, но я тщательно все проверяю.

И пытаюсь убедить Сыроварова, что в его интересах признаться, где он находился в ночь убийства. Если его алиби подтвердится, то можно будет наверняка сказать, подстава это или нет.

— Да-а, — протянул глубокомысленно Тартищев. — Закрутилось! И учтите, никто с вас утопленницу не снимал. Работайте с мельником! Делайте все, что хотите, но чтобы он у меня заговорил! — И требовательно спросил:

— Как у тебя дела, Иван? Что-нибудь обнаружил?

— Я вплотную занимался утопленницей. Сделал письменный и телеграфный запросы в сыскную полицию Санкт-Петербурга, чтобы нашли и допросили Циммермана, владельца шляпной мастерской. Алексей утверждает, что шляпка, которую мы нашли в яме, где захоронили убитую женщину и ее Младенца, очень дорогая и, вполне вероятно, исполнена на заказ в единственном экземпляре. Возможно, ее опознают мастера или продавцы. Пока никаких других завязок у нас не имеется.

— Объявления в газетах? — Тартищев перевел взгляд на Алексея.

— Уже прошли сутки, как их опубликовали, но пока никто с заявлением не обратился. Я все больше склоняюсь к мысли, что убитая недолго проживала в Североеланске, если вообще не оказалась здесь проездом. Возможно, она сообщница преступника и стала для него обузой, когда забеременела?

— Да ладно вам, не хватало мне слезливых подробностей о несчастной любви и злодеях-любовниках, — отмахнулся Тартищев. — Вы мне конкретный материал подавайте, а версии городить я без вас умею.

— Материалы экспертизы подтверждают, что женщина недавно родила и найденный младенец принадлежит ей. Рот и ноздри у него забиты землей. Скорее всего его закопали живым. Это говорит о том, что мамашу зарезали тотчас после родов. Не пойму, в чем тут смысл? — Иван развел руками. — Почему ей позволили родить и только потом убили? Я просто шкурой чувствую, здесь какой-то расчет, но какой?

— Олябьев засвидетельствовал, что женщина была вполне здорова и, вероятно, хороша собой. Роды прошли без осложнений, но, по некоторым признакам, без помощи акушерки. Экспертиза подтвердила наши предположения, что она сначала была сильно избита, а потом уже убита. Под ногтями у нее обнаружена кровь, кажется, она сопротивлялась и прилично кого-то поцарапала, — заметил Алексей.

— Теперь это не имеет никакого значения, — вздохнул Тартищев, — все шишки и царапины, которые она кому-то нанесла, за тот месяц, что прошел с момента убийства, давно исчезли. С этой стороны нам ничего не светит.

— Олябьев указал сроки пребывания в воде, я не буду приводить его доводы, они слишком специфичны, но одно скажу, что там она провела около месяца. Это не расходится с показаниями мельника. Но он до сих пор держится, не говорит, по какой причине жернова привязали к мешку с трупом за два-три дня до нашего появления. Скорее всего тело всплыло и он решил в очередной раз избавиться от него. Но не в его силах одному поднять жернов. Дурачок не в счет, выходит, ему помогал кто-то из родственников жены или тот же работник.

В пользу последнего говорит и след колеса, который обнаружил Иван. Петухов признался, что он от его телеги. Так что работник вполне мог оказаться тем самым человеком, который помог мельнику привязать обломки жерновов к мешку с трупом и снова спустить его в воду.

— По правде, у меня есть маленькая зацепка. Но это на уровне чутья, — признался вдруг Иван. — Может оказаться полнейшей туфтой. — Он выжидательно уставился на Федора Михайловича. — Рассказывать?

— Давай, — кивнул Тартищев, — только четко и лаконично.

— Я снова побеседовал со становым приставом Таракановым. Меня заинтересовали взаимоотношения в семье Петухова, — с самым важным видом стал докладывать Вавилов. — Семейка, скажу я вам, дурная и заполошная. Сам Петухов ничего, кроме своей мельницы, знать не желает, поэтому в доме, как бы он ни хорохорился, заправляет его супруга Акулина.

Ты помнишь, — повернулся он к Алексею, — как она этого дурачка Гришку, сынка своего, что девкой в подоле принесла, опекает? Я ведь сразу догадался, что она притворяется, под дуру-бабу косит. А как взъярилась, когда мы про дочь спросили? Я еще тогда заподозрил неладное — и вправду, чего яриться? Уехала и уехала… Кому какое дело? Но Тараканова я решил непременно спросить, с какой стати взрослую дочку от мамкиного подола отпустили. Ведь самый греховный возраст!

— Покороче! — сказал Тартищев и потер шрам на лбу, первый признак того, что начальник сыскной полиции серьезно озабочен свалившимися на его отделение проблемами. — Давай не темни! — приказал он устало. — Излагай самую суть.

— Слушаюсь! — с готовностью согласился Иван. — Излагаю без лишних деталей. Словом, у меня зародилось подозрение, что девку увезли не по причине отсутствия женихов, а скорее спрятали подальше от людских глаз. А происходит это в том случае… — он сделал многозначительную паузу и обвел торжествующим взглядом Тартищева и Алексея, — когда девка загуляет, и хорошо, если без последствий. Представляете, на несколько верст вокруг ни одной живой души, кроме придурковатых родственников, а тут вдруг новый работник, красавец, силач… Какая девка устоит?

— Это ты правильно заметил. — Тартищев хитро прищурился. — Сдается мне, у тебя весьма богатый опыт в таких делах?

— Обижаете, Федор Михайлович, — Иван с подчеркнутым огорчением посмотрел на начальство, — все в законных границах, исключительно в интересах службы…

— Ладно, знаем твои границы, — добродушно отмахнулся Тартищев, — досказывай уже…

— В общем, расспросил я Тараканова. И, надо сказать, поведал он мне нечто занимательное, что и навело меня на те самые подозрения. — Иван опять весьма многозначительно воздел очи горе и только после угрожающего взгляда Тартищева продолжил свой рассказ:

— Капитолина, дочь Петухова, по словам Тараканова, не слишком красивая девка, рослая, рябая, да еще перестарок. Отдай Петухов за нее в приданое свою мельницу и табун лошадей в придачу или десять тысяч золотом, все равно никто не позарится. К тому же, по словам Тараканова, в последнее время Капитолина изрядно растолстела. Он спросил ее матушку: с чего бы это? Уж не от болезни ли какой дочь пухнет? Но Акулина, как в случае с нами, очень рассердилась, раскричалась, а через несколько дней девку спровадили в Каинск. Ты, Алексей, у нас молодой, смотался бы до Каинска? — предложил он без всякого перехода. — Тут же недалеко, всего два десятка верст. За день обернешься. Разузнаешь, что к чему, с девкой повидаешься. Может, она тебе что-то новенькое о нашем работнике-любовнике расскажет?

— Но у меня своих дел выше головы! — рассердился Алексей и посмотрел на Тартищева. — Почему опять я? Дайте задание любому агенту, который меньше занят. Мне надо опросить горничную и кухарку, обе только-только оклемались, найти извозчика, на котором Сыроваров ездил на свидание.

Он назвал его личный номер, сорок восьмой. Я его нашел, но, оказывается, он в тот вечер не работал. Так что теперь выясняю, соврал ли Сыроваров или что-то перепутал.

— А что насчет того извозчика, на котором Сыроваров вернулся в дом? — спросил Тартищев.

— С тем проще. Тот сам объявился, когда я по биржам ходил, расспрашивал, не подвозил ли кто господина, похожего на Сыроварова, в день убийства. Федор Харламов, североеланский мещанин. Взял Сыроварова от гостиницы «Эдем».

Я проверил гостиницу. Там такого постояльца не помнят.

— В «Эдеме» — то? — усмехнулся Тартищев. — Будто не знаешь? Они своих гостей не выдают.

— Знаю, — нахмурился Алексей, — но нашлись люди, слову которых я доверяю, а они подтвердили, что Сыроваров в той гостинице ни разу не останавливался. Но с другой стороны, круг поисков сужается. Скорее всего ассистент проводил время где-то рядом с ней. Ночью в тех местах в одиночку ходить небезопасно, поэтому он почти сразу взял извозчика.

Сейчас проверяем повально все трактиры, рестораны, бильярдные, меблированные комнаты…

— Понятно, молодец! Но все-таки поезжай в Каинск, Алексей! — строго сказал Федор Михайлович. — Ивану уже не с руки с молодыми барышнями якшаться.

— Правда ваша! — Вавилов откровенно заискивающе улыбнулся начальству.

А у Алексея неимоверно зачесался правый кулак.

«Артист, мать его так! — выругался он про себя. — Всегда найдет способ, как перевалить самую неприятную работу на другого».

— Алешка, не огорчайся! — Иван умоляюще заглянул ему в глаза. — Староват я для подобных фиглей-миглей. Поезжай к девице. Ты у нас красавец хоть куда. Растопи лед в сердце барышни.

— А жениться на ней, случайно, не потребуется? — И Алексей стряхнул руку приятеля со своего плеча.

— Нет, от этого мы тебя уволим, — вполне серьезно успокоил его Федор Михайлович. — Мы тебе поприятнее барышню подыщем.

Каинск, маленький, какой-то бесприютный городишко, протянувшийся на несколько верст вдоль Московского тракта и больше похожий на изрядно разросшееся село, был известен всей России благодаря расположенной в нем пересыльной тюрьме. Каннскому централу. Говорят, в нем сиживал сам Ванька Каин, перед тем как отправиться в каторгу на Забайкальские железоделательные заводы. Отсюда, дескать, и название тюрьмы пошло, а после и самого городишка. Пребыванием Ваньки Каина в здешних местах жители города страшно гордились. О знаменитом московском воре, сыщике, провокаторе и грабителе в одном лице рассказывали легенды. И самой ходовой была та, в которой его полюбила страстно и навеки юная красавица, дочь начальника тюрьмы, и помогла ему бежать.

В данный момент Алексей выслушивал очередную версию этих преданий из уст извозчика, который взялся доставить его из Североеланска за весьма доступную плату — полтинник и меру овса для лошадей. Дорога шла сквозь глухую тайгу. Высоченные пихты и ели нависли над разбитой колеей и почти закрывали небо. Белесое от жары, оно изредка мелькало в просветах между деревьями. Лужи на дороге не просыхали даже в самую сильную жару, и сейчас их усеивало невиданное множество бабочек: капустниц, крапивниц, боярышниц, каких-то лимонного цвета мотыльков и их небесно-голубых собратьев.

И всякий мало-мальский пятачок влаги казался живым существом от накрывших его сплошным покрывалом трепещущих крыльев.

Солнечные лучи почти не проникали под кроны деревьев.

Лохматые лапы темно-зеленых гигантов спасали от изнуряющей жары распустившиеся цветы, папоротники, птичье и звериное потомство, которое только-только появилось на свет.

Жара навалилась на Североеланск неожиданно. Ее принесли с собой горячие южные ветры, дувшие из монгольских степей и в мгновение ока превратившие город в изнывающее от изнурительного пекла и жажды потное сообщество людей и животных. Собаки забились под заборы и подворотни и лежали там с высунутыми языками, кошки прятались под крыльцом, куры, распластав крылья, бродили по улице и, говорят, перестали нестись… Уже отмечено два случая бешенства, бродячие псы покусали торговца клюквенным морсом и мусорщика.

Обыватели без нужды на улице не показывались, сидели по домам с закрытыми ставнями и потребляли в неимоверных количествах квас и окрошку. Чиновники опаздывали по утрам в присутствие и шли на службу как на галеры. Дела за казенными, обтянутыми зеленым сукном столами все равно не ладились. И своими багровыми от жары физиономиями, мутными глазами и печально повисшими усами местные чинуши напоминали больше отваренных в пиве раков, чем рьяных исполнителей государевых указов. В такое пекло исчезают комары, мухи не снуют, где им вздумается, а вяло ползают по потолку и норовят свалиться в тот же квас или в окрошку…

И только в сыскной полиции жизнь бурлила, кипела, а на ежедневных совещаниях у Тартищева, которые проводились теперь утром и вечером, даже плевалась кипятком в нерадивых или нерасторопных агентов. Весь личный состав уголовного сыска, начиная с его начальника и заканчивая конюхом-возчиком и денщиком Федора Михалыча Никитой, перешел на казарменное положение и работал в авральном режиме. Младшие агенты носились по городу, выполняя задания старших, а те сидели в засадах, устраивали внеплановые облавы, утюжили притоны, кабаки, катраны, бильярдные… Коридоры управления то и дело наводняли мрачные личности, которых быстр? распределяли, кого в стол регистрации к Колупаеву, кого в холодную, кого на допрос, а некоторых тотчас выгоняли в шею.

Но последние случаи бывали крайне редки. Задержанные бродяги и жулики плакатами себя не обременяли. Но стоило коридорам опустеть, как их тотчас заполняли новые жулики, бродяги, проститутки, мошенники и прочие отщепенцы…

За два дня, что прошли с момента убийства прорицательницы, сыщики просеяли, прочесали, процедили сквозь пальцы весь город, попутно раскрыли дюжину «темных» преступлений, поймали с десяток беглых и пяток находящихся в розыске жуликов, прихлопнули три катрана и прикрыли два борделя, девки которых не имели санитарных билетов, выявили два новых притона на Разгуляе и один на Хлудовских выселках и даже затеяли, правда, без последствий, перестрелку с подвыпившим сапожником Агафоновым. Он принял агентов Черненко и Гвоздева за бузотеров, которые держали в страхе весь околоток и давно грозились сжечь его будку. Сапожнику надавали по мордасам, его бердану изъяли, а дебоширов арестовали и посадили в холодную.

Поэтому, когда на очередном совещании у Хворостьянова Бронислав Карлович Ольховский пожаловался на несусветную жару, Тартищев уставился на него с крайним изумлением.

Красные и потные физиономии своих агентов он относил на счет чрезмерного усердия, потому что сам потерял счет дням и ночам, работал как вол, но и других заставлял трудиться не меньше.

Алексею поначалу страсть как не хотелось ехать в Каинск.

Он знал, что работу в городе за него никто не выполнит. Но после, прикинув в уме все прелести путешествия по тайге и то, что город стоял на берегу обширного, но мелкого озера с песчаными пляжами, решил, что вполне успеет пару раз искупаться. В реке, которая разделяла Североеланск на две части, западную и восточную, вода до сих пор оставалась холодной и грязной. Уровень ее из-за последних проливных дождей изрядно повысился, в горах интенсивно таяли снега, и мутные желтые воды, которые неслись вдоль берегов с крейсерской скоростью, желания искупаться не вызывали. А так хотелось понежиться на теплом песке, а после щучкой скользнуть в воду. Давно уже не испытывал Алексей подобного блаженства, наверняка с тех давних пор, когда еще мальчиком в последний раз гостил у дедушки на Егорлыке…

Впервые за время службы в сыскной полиции Алексей позволил себе небольшое послабление и даже порадовался в душе, что Иван очень скоро и умело переложил на него часть своих обязанностей. Конечно, окажись девка красивой или хотя бы смазливой, Вавилов не преминул бы навестить ее лично. Тартищев нисколько не преувеличивал его способности по обхаживанию подобных девиц и не слишком привередливых барышень. Но Капитолина, видно, и впрямь была неприятной особой, если Иван столь легко променял необременительную поездку в Каинск на духоту Североеланска и опасную близость к начальству.

— ..А здесь, ваша милость, Ваньку Каина дожидалась резвая тройка, что по приказу барышни, значитца, приготовили, — вторгся в его сознание голос извозчика, и Алексей увидел высокий холм с лысой верхушкой. Именно туда указывал кнутовищем приподнявшийся с облучка возница. Заметив, что седок с интересом рассматривает местную достопримечательность, он еще больше воодушевился. — Только папаша Лизаветы, барышни этой, значитца, плац-майор, чи Таманский, чи Знаменский, не помню точно, про побег прознал и велел на всех дорогах заставы выставить. А Ванька-то вышел на вершину горушки, оглядел из-под руки ближние леса да елани, обнял Лизавету за белы плечи, поцеловал в сахарны уста и спрошает строго, но ласково… Она, вишь, тоже люба ему стала. — Извозчик повернулся к Алексею и хитро прищурился. — Ваньку хоть и Каином прозвали, но он завсегда говорил: «Меж воров все по чести должно быть. Вор вора не обманет». И здесь тоже по правде решил поступить. Одним словом, спрашивает Каин Лизавету: «Люб ли я тебе, девица?»

Она, значитца, в слезы. Прижала руки к груди и печально так отвечает: «Если б не люб был, то разве пошла бы я супротив батюшкиной воли? Раззе не я устроила тебе побег, милый мой друг? Так о чем спрашивать? Бери меня! Я вся твоя!» — Извозчик вновь опустился на облучок и прикрикнул на замедливших шаг лошадей.

— И что же, поймали их? — с интересом спросил Алексей, не отрывая взгляда от холма. Все его подножие затянули густые пихтачи и ельники, а на вершине лес рос как-то странно: Алексей это понял, когда дорога обогнула холм и он открылся взгляду с другой стороны, которая тоже заросла лесом. — Слушай, — он с изумлением посмотрел на извозчика. — Удивительный какой-то холм? Словно обрит наполовину, как голова у каторжника? Что случилось? Пожар?

— Да кабы пожар! — степенно заметил извозчик и с явным укором в голосе добавил:

— Вы ж, ваша милость, не дослушали еще, а уже вопросы задаете. — И продолжал как ни в чем не бывало:

— Как услышал Ванька Каин ответ Лизаветы, снова обнял ее на радостях, а потом ударился о землю и враз в кречета превратился, а Лизавета следом за ним тем же макаром в соколиху. Поднялись они на крыло, и только их и видели. А папаша ейный шибко разозлился и лес на горушке велел в отместку наполовину вырубить. Это вы точно заметили, теперь она и впрямь, как лоб у варнака. Ее с тех пор так и прозвали — Бритый Лоб. А чуть дальше за горушкой урочище, целый посад из каменных истуканов. Я туда немало народа перевозил. И молодых господ, и их барышень. Баловство себе придумали по камням карабкаться…

— Погоди, ты так и не сказал, поймали Ваньку Каина и его барышню? — прервал его Алексей.

— Нет, не споймали, — вздохнул извозчик. — До самой зимы, пока снега не легли, заставы да кордоны по всем дорогам и тропкам стояли. Конные казаки по горам да тайгам рыскали. Местным князькам объявили: если живого Ваньку доставят, получат от казны сто баранов в награду. Мертвую голову принесут — пятьдесят рублей премии да по два фунта табаку, чаю и сахару. Только не нашлось того иуды, чтобы продал атамана. Говорят, из Сибири он подался сначала в Персию, а потом на Яик. Слышали про Емельку Пугачева?

Сказывают, обличьем он был один в один с нашим Ванькой Каином…

— Да нет, — засмеялся Алексей. — Емельян Пугачев совсем другой человек. Я слышал, он вроде как из казаков…

Земляк Степана Разина…

— А вы будто там бывали? — обиделся извозчик. — Ванька Каин тоже небось из казаков. Только в Москву его привезли, а он из атаманской сотни сбег, в Москве под мостом жил, а после покаялся, в полицию пришел и стал им помогать жуликов ловить, своих бывших приятелей значитца. Но вроде как проштрафился, ему батогов отвесили и к нам в Сибирь отправили…

Конечно, версия возницы о том, как самый известный в истории российского преступного мира жулик попал в здешние места, очень сильно отличалась от принятой, но Алексей не стал спорить и отстаивать историческую правду. Извозчик его все равно не поймет и примет всего лишь за вздорного служаку. По ряду причин Поляков решил не афишировать пока свою службу в полиции.

Извозчик, верно, обидевшись, замолчал. Алексей, казалось, только на мгновение закрыл глаза, а колеса экипажа уже загремели, копыта лошадей звонко зацокали по единственной уложенной булыжником каинской мостовой. Извозчик обернулся и, заметив, что пассажир открыл глаза, весело возвестил.

— Все, приехали! Каинск! — И уточнил:

— Вас до тюрьмы везти?

— С чего ты взял? — поразился Алексей.

— Так здесь одна дорога, до тюрьмы, а за ней ужо в город поворачиваем… — ответил извозчик и уточнил:

— Можно мимо озера, но там колея — не приведи господь, по самые ступицы завязнем…

— Ну что ж, вези тогда до тюрьмы, — улыбнулся Алексей.

— И то дело, — оживился извозчик, — я вам каземат покажу, где Ванька сидел. Там его дочка плац-майора, говорят, и углядела…

 

Глава 13

Покосившийся домишко с просевшей, седовато-зеленой ото мхов и лишайников крышей притулился у самого леса. Ворота висели на одной петле, двор густо зарос травой, палисадник затянуло крапивой, а одно из двух окон закрывали щелястые, испокон веку не крашенные ставни. Поначалу Алексей даже подумал, что извозчик завез его не туда, куда ему было указано, или Иван добыл не тот адрес. Но, приглядевшись, заметил с десяток кур и квочку с цыплятами, шныряющих в высокой траве. Охранял их рыжий петух с выдранным хвостом и залихватски заломленным гребнем.

Завидев коляску, он вытянул шею, встрепенулся, забил крыльями и заорал не своим голосом. Заквохтали, разбегаясь, как от коршуна, куры, из-под провалившегося крыльца выскочила кудлатая грязно-белая собачонка и залилась пронзительным лаем. В окне показалась чья-то физиономия, не разобрать, то ли мужская, то ли женская, и тотчас скрылась. Алексей ждал, не выходя из коляски. Он подозревал, что подобные экипажи не часто появлялись в этой части городка. Судя по заросшей травой проезжей части улицы, телеги тут были тоже редким явлением. Поэтому вполне закономерно, что хозяева неказистого домишка вот-вот должны были показаться, даже из простого любопытства, чтобы узнать, с какой такой стати пожаловал к их порогу на добротной коляске с извозчиком на облучке столь важный господин в соломенной шляпе, светлом парусиновом костюме и с кожаным портфелем на коленях.

— Ты не ошибся случайно? — справился Алексей на всякий случай у извозчика, когда ожидание перевалило за четверть часа, а из дома так никто и не появился.

— Нет, ваша милость, — ответил извозчик и почесал кнутовищем затылок. — Та самая улица, куда ехать велели. Я эти места хорошо знаю. Может, заметили, тут прямо на свороте заезжая? Я в ней завсегда останавливаюсь, когда в Каинске бываю.

— Ладно, подойди к палисаднику да покричи! В доме кто-то есть, только выходить не хотят.

— Спужались, наверно, — извозчик покачал головой, — собака вон какая горластая, мертвого на ноги поднимет! — Он с опаской посмотрел на продолжавшего лаять, но без прежнего остервенения, пса. — Того гляди, цапнет!

— Не цапнет! — рассердился Алексей. — Палку возьми, если боишься! — Извозчик промолчал и, боязливо поглядывая на собаку, спустил на землю сначала одну ногу, затем вторую. В этот момент скрипнула входная дверь и на крыльце появилась сгорбленная, одетая во все черное женская фигура. На редкость шустро передвигаясь, она спустилась вниз, цыкнула, замахнувшись на собаку, и та проворно нырнула под крыльцо.

— Ну, слава богу! — вздохнул с облегчением извозчик и снова взгромоздился на облучок. — Жива старая карга!

Женщина подошла к калитке и из-под руки оглядела прибывших. Она и впрямь оказалась старухой, неопрятной, с вылезшими из-под платка неряшливыми седыми космами. Она убрала волосы с лица высохшими, похожими на лягушечью лапку пальцами с длинными желтыми ногтями, потом недовольно прошамкала беззубым ртом:

— Чего надо?

Алексей спрыгнул с коляски и подошел к калитке. Бабка смотрела на него маленькими, утонувшими в морщинах тусклыми глазками. Рот у нее провалился, а острый подбородок торчал вперед, точь-в-точь как у злой колдуньи из детских сказок.

— Мне нужна Павла Костикова. Я из Североеланска, по важному делу.

— По важному? — Бабка вдруг захихикала, явив свету гнилые обломки зубов. — Догадалась, что по важному. В округе уже забыли, что я Павла, да я, мил человек, и сама это давно запамятовала. — И вновь насторожилась. — Зачем пожаловал?

— Я, бабушка, хочу встретиться с Капитолиной Петуховой. По нашим сведениям, она сейчас проживает в вашем доме.

Бабка окинула его подозрительным взглядом.

— Какая Капитолина? Первый раз слышу! Нет здесь никакой Капитолины!

— Это улица Болотная, пятнадцатый дом?

— Болотная, — подал голос извозчик, — и дом — точно пятнадцатый. — И прикрикнул на бабку:

— Ты, старая, не завирайся! Зря мы, что ли, семь верст киселя хлебали?

— Бабушка, — снова и очень вежливо обратился Алексей к старухе, — не артачьтесь! Мне просто надо поговорить с Капитолиной! Никакого вреда, честное слово, я ей не причиню. Вызовите ее. Я ей задам несколько вопросов, и все!

— Нет здесь никакой Капитолины! — заорала вдруг бабка визгливо. — Проваливайте отсюда, пока собаку не спустила!

— Ты, бабка, совсем очумела! Прекрати орать и делай, что тебе велят! — Возница слез на землю и подошел к Алексею. Он был крепким, кряжистым мужичком, лет на двадцать старше Алексея, и очень ответственно относился к основной заповеди извозчиков: взял пассажира, доставь его до места в целости и сохранности. Бабка, по сути, не представляла никакой опасности, но именно такие мелкие, злобные существа, даже человеческого рода, способны на абсолютно неожиданные поступки и всяческие каверзы. И возница на всякий случай пришел на помощь своему пассажиру.

Впрочем, он не знал, что Алексей давно уже пережил тот период своей служебной карьеры, когда безоговорочно доверял целомудренным взглядам и наивным лицам прожженных мошенников, сводников, известных плутов и прочих мазуриков. Многое он перенял от Тартищева, еще большему научился от Ивана. И изрядно наловчился по едва заметным признакам определять, врет человек или говорит правду, искренне ошибается или намеренно вводит сыщиков в заблуждение, дерзит ли от страха или от чрезмерной наглости и самонадеянности…

— Погоди! — попросил он извозчика. — Я сам разберусь. — И вновь обратился к старухе:

— Бабушка, не бойтесь! Я ничего плохого не имел в виду. И зла вашей племяннице не причиню! Пригласите ее, мне нужно задать ей несколько вопросов. Поймите, я приехал из Североеланска. Очень срочное дело!

— Нет тут никого! — не сдавалась бабка, но уже на тон ниже. — Какая мне польза ее скрывать? Соседей поспрошайте, никто ее не видел, никто о ней не слышал, — Хорошо, я вам верю, нет так нет, — Алексей посмотрел на извозчика, — поехали обратно. Верно, ошиблись мы, нет здесь Капитолины.

Возница открыл было рот:

— Ваша милость, я…

— Ладно, ладно поехали, — заторопил его Алексей, — надо до вечера в Североеланск вернуться.

Они прошли к коляске. Бабка не уходила, продолжала стоять возле ворот и наблюдать за ними из-под низко надвинутого на лоб платка.

— Прощайте, бабушка. — Алексей снял шляпу и вежливо откланялся. — Простите, что побеспокоил. Служба такая! Но на нет и суда нет!

Коляска отъехала от дома.

— Позвольте вопрос задать, вашскобродие? — робко поинтересовался возница. — Сдается мне, вы из полиции?

— Что? Слишком заметно? — усмехнулся Алексей.

— Да нет! — пожал плечами извозчик. — Я вас поначалу за землемера принял или за доктора. Оне точно такие же сюртуки из парусины носят и шляпы соломенные. А после думаю, какое дело может быть у землемера или доктора к жиличке этой ведьмы? Сомнительно стало, потому и спросил. Удивительно мне, что в полиции такие обходительные служат.

И старухе сразу поверили… А ведь брешет она, руку дам отсечь, брешет…

— С чего ты решил, что я поверил? — Алексей оглянулся назад. Бабка до сих пор не покинула своего поста. — Гляди, следит, вправду уедем или нет! А мы как раз не уедем! Сейчас доберемся до заезжей, ты останешься там, а я отлучусь. Разведаю, что в округе творится. Хотя подожди, я напишу записку, а ты отвезешь ее местному приставу. Найдешь его, скажи, что к ночи мне потребуется помощь.

— Слушаюсь, вашскобродие! — Извозчик с самым довольным видом вскинул ладонь к потрескавшемуся козырьку своего картуза. — Завсегда готовы доброму делу услужить. — И, придержав лошадей, предложил вдруг:

— А то не стоит к приставу ехать. Я со всей охотой подмогну. Я ведь на Кавказе десять лет отслужил, пока в ногу не ранило. Так ихние абреки почище наших жуликов…

Алексей внимательно оглядел его, раздумывая, как поступить, затем спросил:

— Как зовут?

— Илья, вашскобродие. Илья Тимофеев. Бывший унтер-офицер отдельного горного полка. Из егерей мы. Научены и в засадах сидеть, и «языка» брать. Труса сроду не праздновал, — пояснил извозчик и просительно улыбнулся. — Возьмите, не пожалеете! Кровь хочется разогнать, а извозчиком?

Что извозчиком! Целый день на облучке, скукота! И пассажир тоже нынче пошел скучный да жадный!

— Ладно, уговорил! — засмеялся Алексей. — Поможешь мне, а тебе приспичит — я помогу!

— Идет! — засмеялся Илья. — Только у меня свой интерес! Давно мне хочется в полицию устроиться, да рекомендации нет, а без этого не пройти.

— А ты хитрец! — покачал головой Алексей. — Но все же молодец, что вилять не стал и все сразу выложил. Только про полицию разговор пойдет после того, как мы выполним с тобой задание, по которому я приехал в Каинск. Мне необходимо встретиться и поговорить с этой девицей, Капитолиной.

Можно, конечно, хоть сейчас ворваться в дом, произвести повальный обыск и… девицу не найти. У них с бабкой сто способов ускользнуть незаметно.

— Это точно! — согласился Илья. — Но я приметил, за домом огород имеется. Ботва у картошки еще маловата, чтобы в ней спрятаться, но на задах он зарос коноплей, там запросто гнездо можно устроить. Вы туда подберитесь неприметно, а я соседей обойду, поспрошаю, что к чему. Не может такого быть, чтобы эту девку никто не засек.

— Спасибо за науку! Так мы и поступим! — улыбнулся Алексей.

Бывший унтер-офицер оказался сметливым и хватким малым. И хотя сам Алексей поначалу хотел поступить по-другому: дождаться темноты и нагрянуть в дом с обыском, но в предложениях его неожиданного помощника был свой резон.

Имело смысл посидеть в засаде, возможно, тогда им удастся покинуть Каинск засветло.

Конечно, в таком случае искупаться в озере не придется, но ему не привыкать жертвовать личными интересами. Хотя обидно, что снова получилось не так, как хотелось. Бабка оказалась несговорчивой, но, с другой стороны, все ее поведение было крайне подозрительным. Теперь Алексей не сомневался, что Капитолину не просто увезли с мельницы, а по какой-то причине прячут, и прячут основательно. Скорее всего даже от соседей, если бабка без боязни предложила их поспрашивать.

И, вполне вероятно, предположение Ивана окажется верным… Тут он поймал себя на мысли, что снова забегает вперед, и, чтобы переключится на другое, спросил извозчика:

— А как ты догадался, что я служу в полиции? Ведь не только по тем признакам, что я не похож на землемера или доктора?

— А у вас револьвер на спине за поясом, — ухмыльнулся Илья. — И вы когда идете, сами не замечаете, как его проверяете! И потом, когда в коляску поднимались, опять проверили!

— Ну, молодец! — покачал головой Алексей. — То-то я смотрю, всю дорогу «ваша милость» да «ваша милость», а потом сразу — «вашскобродие»! Молодец! Орел!

— Рад стараться! — гаркнул его бравый возница. И хитро подмигнул Алексею. — Вы меня в деле не видели! Кому руки заломить, кому в рыло двинуть, чтобы с копыт долой, — это мы умеем… — И деловито уточнил:

— Ну что? Разбежались? Вы в коноплю, я — в заезжую! Оставлю лошадей и мигом сюда, по соседям пробегусь, а потом во-о-он на то дерево залезу. — Он кивнул на огромную березу, росшую чуть поодаль от того дома, где предположительно скрывалась Капитолина Петухова. — Крона там густая, никто меня не заметит.

— Прежде чем полезешь на дерево, сообщи мне, с каким успехом прошелся по соседям. Сумеешь скрытно пробраться в коноплю?

— Обижаете, господин начальник, — улыбнулся Илья. — Для нас это плевое дело, но, по правде, резвости прежней мало осталось. Задница тяжелая, отсидел ее на облучке.

— Пойдешь служить в полицию, задница легче станет, — успокоил его Алексей. — Но беречь ее придется сильнее, чем в извозчиках. Часто по ней попадает, а еще по шее и затылку.

И если сегодня ничего не высидим, завтра мне головы не сносить. Понял, Илья?

— Понял, вашскобродие! Чего не понять. Планида такая у тех, кто государю служит! — вздохнул извозчик. — Жалованье маленькое, а волнение большое…

Место для засады и впрямь оказалось удачным. Кусты конопли затянули задворки, повалившийся забор и старое пепелище. Когда-то за домом Павлины находилась еще одна усадьба, оставленная хозяевами после пожара. Кусты были высокими, густыми и до одури пахучими. Алексей растер между пальцами желто-зеленое соцветие и поднес его к лицу, уловив знакомый горьковато-пряный запах. Так же, но с примесью ароматов сена, пах тот самый порошок, который ему вздумалось понюхать в кабинете убитой прорицательницы. И как он мог забыть этот знакомый с детства запах?

Осторожно, чтобы колыхание травы не заметили со стороны бабкиной хибары, он переплел верхушки нескольких кустов конопли между собой, получилось некоторое подобие шалаша.

Алексей заполз вовнутрь своего примитивного сооружения и решил, что устроился он совсем не плохо. В зарослях было прохладно и не докучала мухота. Правда, для увеличения обзора пришлось проредить листву на уровне глаз, но теперь вся усадьба Павлы Костяковой просматривалась как на ладони.

Дом со стороны огорода чуть ли не до крыши врос в землю. Печная труба была наполовину развалена, но из нее сочился жиденький дымок — значит, печка еще топилась. Единственное окно с тусклыми стеклами, казалось, наполовину провалилось в завалинку. В крыше, на месте прогнивших досок, зияли дыры, сквозь которые проглядывала трава, затянувшая чердак. Более бедного и дряхлого жилища Алексею еще не приходилось видеть. Даже лачуги Разгуляя и Хлудовки в сравнении с ним гляделись бы добротными особняками. Изба и старуха вместе доживали последние дни. И объяснение пристава о том, что Капитолину отправили к тетке в город для знакомства с предполагаемыми женихами, воспринималось вблизи этого крайне нищего пристанища как самое бредовое из самых бредовых предположений…

Алексей занял удобную позицию — лег на живот. С правой стороны от себя положил револьвер, с левой — портфель с бумагами. Затем огляделся, подыскивая на всякий случай пути отступления. В паре шагов заметил углубление в земле, в котором лежали три яичка. Куры в доме неслись где попало, и это обстоятельство увеличивало риск быть обнаруженным старой каргой Павлиной. А вдруг она направится на поиски подобных схоронок? Алексей помнил, как на усадьбе деда старая птичница Манефа ежедневно рано утром и вечером обходила дозором все подворье. Яйца она находила в самых неожиданных местах: на сеновале, под амбаром, на базу, под крыльцом, в саду — и собирала их в фартук. Порой до полусотни набиралось…

Сердце Алексея тоскливо заныло. Сегодня дважды за день вспомнилось ему детство. Давно нет в живых дедушки, умерла и старая Манефа, и вряд ли когда-нибудь получится побывать на Егорлыке, но воспоминания о тех счастливых и беззаботных днях навсегда останутся в его сердце. Говорят, с детством расстаешься навсегда, когда уходят люди, которые помнят тебя ребенком. Дай бог, чтобы это не произошло раньше времени. Те, кто забыл свое детство, зачастую равнодушные и жестокие, с ороговевшей душой люди. Но того хуже человек, которого вовсе лишили этой благословенной поры. Из таких вырастают изгои, отщепенцы, преступники…

Алексей встрепенулся. С чего бы вдруг его потянуло на философию? Погода вроде не располагает. А может, развезло от знакомого с детства запаха травы? Вокруг дедушкиной усадьбы и конюшен конезавода тоже росли конопля и крапива, лопухи и чертополохи. В этих буйных зарослях устраивались целые сражения «казаков» и «разбойников». И не раз приходилось возвращаться к ужину с расквашенным носом или с руками и ногами, покрытыми волдырями от крапивных укусов…

Вспомнив про еду, Алексей понял, что проголодался. Какой ужин, если он даже пообедать не успел! А просто перекусить и вовсе не предвиделось по той причине, что он не знал пока, сколько просидит в засаде и будет ли от этого сидения хоть какой-нибудь толк.

Во дворе и в огороде по-прежнему ничего не происходило, если не считать, что кудлатая собачонка вновь разлеглась на крыльце, куры начали копошиться в траве, а две из них перемахнули через ветхий заборчик и взялись рыться в кособоких грядках, поросших какой-то зеленью. Алексей снова вспомнил Манефу. Старая птичница подобных безобразий не допускала и вовремя изгоняла птицу с огорода. Здесь же словно не заметили, что несушки уничтожают зачатки будущего урожая, и не пугнули их с грядок.

Прошло не менее получаса. Куры вырыли себе по ямке, улеглись в них и стали купаться, взмахивая крыльями и возбужденно квохча при этом. Алексей вспомнил, что это к дождю, посмотрел на небо, но явных признаков приближения непогоды не заметил. Небо было чистым, лишь над горизонтом зависло несколько кучерявых, как шкурка ягненка, облачков.

Алексей перевел взгляд во двор, но там до сих пор никто не показался. Сыщик готов был предположить, что бабка отдала богу душу тотчас по возвращении в свою избенку, но Павла вдруг возникла на пороге сеней и рассеяла его подозрения. Постояв некоторое время на верхней ступеньке крыльца, бабка огляделась по сторонам и быстро засеменила через двор к низкой сараюшке, то ли к курятнику, то ли к полусгнившей баньке. Она что-то несла в руках, прикрывая краем столь же ветхой, как и весь ее наряд, темной шали.

Собачонка лениво трусила следом, а когда Павла вошла в сараюшку, зевнула во всю пасть, присела у порога и стала чесаться задней лапой, спасаясь от блох. Она с остервенением выкусывала их, каталась в пыли, затем отряхивалась, вновь принималась чесаться, да так, что клочья грязной шерсти летели в разные стороны, но своего поста не покидала.

Конечно, можно было заподозрить старуху в чрезмерной осмотрительности, но Алексей не стал забивать себе голову такими сложностями. Скорее всего псина сопровождала бабку из вечной собачьей преданности или просто пыталась развеять скуку и однообразие жизни при хозяйской конуре. Но нельзя сбрасывать со счетов и другое: животное почуяло запахи съестного и устремилось вслед за бабкой в надежде поживиться. Но опять же в таком случае собаки ведут себя более оживленно: ластятся, виляют хвостом, забегают наперед и лают в надежде, что хозяева расщедрятся на лакомый кусочек…

Мысли Алексея прервались шорохом за его спиной. Он быстро оглянулся. Илья сидел на корточках в паре шагов от него и довольно улыбался.

— Вишь, вашскобродие, не отучился еще бесшумно подкрадываться. Вы б сроду ничего не учуяли, да я шумнул слегка. А то за револьвер могли схватиться да пульнуть от неожиданности.

— Молодец, — похвалил его Алексей и спросил:

— Что у тебя?

— Сведений добыл прилично, а вам уже судить, ценные они или пустяшные! — Илья опустился на траву рядом с Алексеем и оглядел его убежище. — Славно придумали. По правде, я вас сразу не заметил. Смотрю, вы тоже умелец в прятки играть?

— Умелец! — усмехнулся Алексей и приказал:

— Докладывай быстро, без лишних подробностей, самое, на твой взгляд, важное. Если мне будет что-то непонятно, я спрошу или уточню. Понял?

— Понял, — кивнул головой Илья. — Чего тут не понять? Быстро и самое главное! — и принялся степенно и обстоятельно излагать:

— Прошелся я вдоль по улице, поспрошал ближних и дальних соседей. Никто ничего не видел и не слышал. Мне даже помстилось, что бабку побаиваются и не хотят с ней связываться. И мужики, и бабы крестятся, плюются, будто о сатане речь идет. Закралось у меня подозрение: уж не местная ли это ведьма? Признайте, она на нее всем своим обличьем и одежей смахивает?

— Признаю, мне это тоже показалось, — согласился Алексей.

— Так вот, гляжу, от взрослых проку нет, рассказать ничего не рассказывают, решил я подкатиться к ребятне. Выловил чумазого босяка лет десяти от роду, он по дороге обруч от бочки гонял, и хитро так спрашиваю: «Скажи, парень, правда ли бабушка Павла черной свиньей оборачивается и везде по ночам шмыгает?» Он на меня посмотрел и важно так отвечает:

«Нет, сам я свинью не видел, с ней Васька встречался. Она ему руку чуть не откусила, когда он ее дрыном поперек спины отходил. Бабка Павла после этого цельный месяц из дому не показывалась. А у Васьки рука чуть не сгнила, да бабка Серафима его травами вылечила. А сам я видел, как Павла в сову превратилась. Вылетела из трубы и на крышу избы дядьки моего, Евсея, села. А под утро случился там пожар, и все подворье сгорело дотла. Еле-еле скот успели спасти. Заполыхало сразу со всех сторон».

— Так это то подворье сгорело, которое за нашими спинами? — кивнул Алексей на пепелище.

— Нет, здесь другое! — махнул рукой возница. — Тут как раз новый дом стоял, который Павла выстроила. Говорят, Евсей его в отместку поджег. Полиция с этими делами разбиралась, но ничего не нашла. Свалили все на неизвестных злоумышленников и отчалили.

— А это кто тебе сообщил? Тот же мальчишка?

— Нет, он про сову и пожар рассказал — и тотчас бежать, словно пятки салом смазали. Я других мальцов решил спросить, но их с улицы точно ветром сдуло. Вспомнил я тогда про бабку Серафиму, что Ваське руку спасла. Она в десяти избах отсюда живет. Хибара чуть получше этой, но старуха славная оказалась, веселая, все без утайки мне про эту Павлу доложила. Оказывается, совсем она не ведьма, но тайно знахарствует, девок и баб пользует, которые решили от дитя избавиться. Повитуха, значитца. Серафима с ней не в ладах. Говорит: «Я травками лечу да корешками, то богоугодное дело, а она зельями да наговорами действует. Привораживает, присушивает, словом, сатанинское это занятие, отсюда и слухи по городу ползут, что Павла с нечистой силой якшается».

— Так, получается, что они соперницы? — засмеялся Алексей. — Одна — праведница, а другая — богоотступница! Интересно, как сама Павла к этой Серафиме относится?

Наверняка уверена, что та тоже не благими делами занимается. В этих случаях сам черт ногу сломит, но не разберется.

— Правда ваша, господин начальник, — закивал головой Илья и, придвинувшись к Алексею поближе, перешел на шепот. — Но Серафима-то как жила в своей избушке, так и живет. А у Павлы изба не успела сгореть, а она уже, глянь, через год новый каменный дом возвела.

— Каменный дом? — Алексей чуть не потерял дар речи от неожиданности. — Какой каменный дом? А хибара?

— В том-то и дело. — Илья не скрывал торжества. — Эта хибара для виду. Для незваных гостей. А сам дом вон в том березняке стоит, на отшибе. — Он вытянул руку в сторону сплошной стены берез на опушке соснового бора. — Да вон, кажись, крыша виднеется. Железная! Во всем околотке крыши из теса, а у нее — железная!

— Постой, а здесь тогда что? — Алексей с недоумением уставился на развалюху. — Видишь, дым на трубой? Печь топится.

— Говорят, она недавно бобыля какого-то приютила. Он за огородом ходит да за курами. Это ведь не избушка, а курятник. Бобыль этот, Зосима, с курями, значитца, живет.

— Ну, бабка, — с досадой произнес Алексей, — ну, шельма старая, как сопливого щенка вокруг пальца меня обвела! Мы ж в этой засаде могли до утра просидеть и ничего не заметить. Выходит, мы Зосиму в окно видели, но каким образом он сумел хозяйку предупредить? Из дома никто не выходил…

— Да, может, она за яйцом приходила или провиант какой эосиме приносила. Он ведь сам не великий ходок. Ногу отморозил по пьяни, теперь на деревянной скачет.

— Поразительно! — Алексей с веселым удивлением уставился на Илью. — Полчаса не прошло, а ты столько успел разведать, любой агент позавидует.

— Скажете тоже, — ухмыльнулся польщенно Илья. — Что мне — впервой? И не такое видали! А вас мне господь послал. Я потому и стараюсь, чтобы вы знали, кого рекомендуете. Я мужик старательный, и насчет водки — ни-ни!

— Прекрасно! — Алексей хлопнул его по плечу. — Heпременно попрошу Тартищева определить тебя ко мне в помощники на время испытательного срока. Идет?

— Идет! — расплылся в довольной улыбке Илья и деловито справился:

— Дальше докладывать?

— Докладывай!

— Дорога к новому дому идет во-он через ту сараюшку. — Илья вытянул руку в направлении полуразвалившегося строения, в двери которого бабка вошла и будто сгинула. — Заплот там давно упал. Бабка спускается по тропке к ручью, что течет в овраге, переходит мостик, а там — десяток шагов, и она на усадьбе. Дом торчит на семи ветрах, близко не подойти, но овраг подступает почти вплотную к самой усадьбе.

Верхнюю часть его засыпали при строительстве. Я проверял, засаду можно там устроить. Грязно, конечно, бурелому навалено, мусору всякого, но туда никто не заглядывает…

— Ну, чертова старушонка! — выругался Алексей. — Сколько времени впустую потратили! Голова кругом пошла!

— Это вы в конопле посидели, надышались, — пояснил Илья. — На свежем воздухе все пройдет. Я, когда служил на Кавказе, видел, как местные ее курили. Цветки засушат, а потом перетрут — и заместо махорки. Самокрутку запалят или трубку. Веселые, бесшабашные! Конопля да мак у них вместо водки. Я как-то попробовал, поначалу и впрямь море по колено, а на следующий день тошнее, чем с перепоя.

— Так конопля дурманит, как опий?

— Опий не пробовал, оне его через кальян пользуют, нашему брату это не по карману! А конопля точно дурманит. Веселье разбирает, смеешься поначалу почем зря…

— Спасибо тебе! — сказал Алексей, поднимаясь на ноги. — Что бы я без тебя делал? — И хлопнул Илью по плечу. — Давай, веди к новому дому. Вернее всего, там она Капитолину прячет. И сдается мне, никакая она ей не тетка, и наверняка Иван оказался прав. В доме повитухи дамы появляются по определенным случаям. — Он весело подмигнул Илье. — Вот сейчас пойдем и проверим!

— Пойдем и проверим, — эхом отозвался возница. — Девка, видно, на сносях и решила от дитя избавиться.

— И опять мыслишь четко и в нужном направлении, — похвалил Алексей Илью.

И уже через пару минут оба двигались тем же путем, по которому совсем недавно прошмыгнула бабка Павлина.

 

Глава 14

Жара понемногу спадала, но духота до сих пор стояла невыносимая, а кучевые облака на горизонте, изрядно потемневшие к вечеру, подтверждали — быть грозе. Конечно, Алексею совсем не улыбалось провести ночь в засаде, да еще под дождем, но пока он ни на вершок не продвинулся в расследовании непонятного поведения бабки Павлины, а значит, не разобрался, почему Капитолину прячут от людей.

Догадки догадками, их к делу не пришьешь! Тартищев не простит, если он вернется в Североеланск с пустыми руками.

В их положении сейчас недопустим ни один прокол. Убийца на свободе, и кто знает, не придет ли ему в голову снова прикончить кого-нибудь из добропорядочных граждан?

Кроме того, Алексея не покидали мысли об утопленнице.

Он не мог поверить, что во всем городе или в его окрестностях не нашлось ни одного человека, который не знал бы о пропавшей молодой женщине. Обычно на подобные объявления откликалась масса людей. Немногие из них что-то знали на самом деле, остальные оказывались или просто любопытными, или душевно больными. А бывали и такие, которые в ответ на объявление, что потерялась лошадь каурой масти со сбитыми передними копытами и нестриженым хвостом, заявляли, что им ведомо, кто украл однорогую пегую корову или увел с подворья пару овец…

Много неясного было и в случае с предсказательницей.

Конечно, можно пойти по пути наименьшего сопротивления и обвинить в совершении преступления бедолагу Сыроварова.

Против него накопилось слишком много улик, к тому же это непонятное запирательство по поводу ночной отлучки из дома.

Но в суде поверят фактам, а не его, Алексея, сомнениям. А сомнений было не меньше, чем в случае с утопленницей. Кто-то очень старательно и умело подводил Сыроварова под монастырь, а у полиции пока не появилось основательных зацепок, чтобы задержать подозреваемого. Да и где он, тот подозреваемый? Судя по всему, они вышли на след весьма ловкой и продувной бестии, но этот след, едва показавшись, растаял, исчез, растворился… И где его искать, пока никому не ведомо!

Тревожные мысли не оставляли Алексея все время, пока он пробирался вслед за своим нежданным помощником вдоль оврага к дому старой Павлины. Овраг оказался идеальным местом для подобных маневров. Он густо зарос цветущей сурепкой и лопухами, правда, из его глубин несло дохлятиной, и приходилось то и дело преодолевать свалки мусора, который сносили и свозили сюда со всего околотка.

Наконец, они подобрались почти вплотную к дому. С того места, где они находились, не только хорошо просматривались двор и крыльцо, ведущее на веранду, но и огород, и прилегающие к нему хозяйственные постройки. Все здесь было добротно, ухоженно и, не в пример большинству деревенских подворий, чисто.

— Да-а, — протянул озадаченно Алексей, оглядывая бабкину усадьбу, — чуть не провела нас Павла!

— Дак она не знала, с кем дело имеет! — самодовольно улыбнулся Илья. — Думает, наверно, сердешная, что мы и впрямь отвалили.

— Пусть думает. — Алексей подполз к краю оврага и, устроившись в траве, приказал Илье:

— Постарайся обежать огород незаметно и спрячься с другой стороны. И не спускай глаз с дома. Если появится кто-то, помимо бабки, непременно дай мне знать. Допустим, покрякай уткой.

— Нет, я лучше филином ухну, — предложил Илья. — Столько раз ухну, сколько человек замечу.

— Мне нужна девка. Не слишком красивая, рябая. Возможно, на сносях. Когда-нибудь она должна появиться во дворе или в окне…

— Девка так девка, — кивнул головой возница и юркой ящерицей скользнул в траву.

Прошло не менее часа. Мухи немилосердно одолевали Алексея, кузнечики оглушительно стрекотали, и если прибавить к отвратительному запаху и духоту, то этот час показался ему бесконечным. Солнце медленно склонялось к западу, тени деревьев удлинились и почти достигли оврага. Парусиновый костюм Алексея промок насквозь от пота, страшно хотелось пить, но он не мог покинуть свой пост. Самое обидное, что из дома до сих пор никто не показался. Илья также сигналов не подавал. Значит, с его стороны тоже было все спокойно.

Алексей стал уже подумывать, что совершил глупость, решившись на это изначально неудачное предприятие. Если бабка прячет Капитолину, то вряд ли позволит ей выйти в дневное время, а до ночи он не доживет, скончается от теплового удара или от жажды. Столь мрачные мысли посещали Алексея крайне редко, а еще он представил, какой разнос учинит ему назавтра Тартищев, и ему стало совсем тошно. Убить день неизвестно на что! Он начал побаиваться, что бабка заподозрила, что ее обвели вокруг пальца, и увела девку с глаз долой в то время, когда они с Ильей пробиралась сквозь травяные джунгли.

Темные тучи заходили над головой, стало заметно прохладнее, и Алексей вздохнул с облегчением. Прошел еще час, блеснули первые молнии, но глухие раскаты грома слышались издалека. Алексей уже смирился с мыслью, что ему придется убираться из Каинска несолоно хлебавши. И тут он заметил всадника. Тот выехал из леса на низкорослой монгольской лошадке. Придержав ее, постоял некоторое время на опушке.

«затем спешился и повел лошадь в поводу. К седлу был приторочен небольшой тючок, а сам всадник выглядел уставшим и запыленным. Он то и дело вытирал лицо войлочным капелюхом. Алексей, как ни пытался разглядеть его лицо, так и не сумел это сделать. Неопрятная копна волос свисала на глаза незнакомца.

Но кое-что в его поведении насторожило Алексея. Конечно, то, что он приехал в сумерках, само по себе не было необычным. Каждый волен в своих поступках! Но всадник повел себя странно. Передвигался он, пригнувшись, и беспрестанно оглядывался, словно лазутчик в тылу врага. И направлялся явно к усадьбе Павлины. Алексей привстал на коленях и вытащил из-за пояса револьвер. В этот момент ухнул филин:

Илья тоже заметил странного гостя.

Незнакомец же снял с седла тючок, похлопал лошадь по крупу, и она, покорно подогнув ноги, легла в траву. Следом в заросли чертополоха нырнул ее хозяин и быстро пополз к усадьбе.

Не размышляя ни секунды, Алексей метнулся ему наперерез. Но не успел. Илья оказался проворнее и опередил его на пару мгновений. Раздался истошный визг и следом отборный мат. Возница сидел верхом на поверженном незнакомце и сердито разглядывал правую руку с выступившими на ней каплями крови.

— Ну, шельма! — проворчал он. — Прокусил-таки! — И поднявшись, схватил свою добычу за шиворот и рывком поставил на ноги.

Алексей чуть не потерял дар речи от увиденного. Он ожидал чего угодно, но только не того, что именно этот человек навестит Павлину. Вернее, не Павлину, а свою сестру Капитолину.

— Гришка? Ты как здесь очутился? — спросил он, удивленно разглядывая дурачка.

Тот молчал и, тихо поскуливая, пытался натянуть на плечо оторванный рукав старого-престарого армячишки.

— А ну говори! — замахнулся на него Илья. — А то…

Гришка, вжав голову в плечи и прикрыв ее руками, вдруг завизжал исступленно и, закатив глаза, повалился в траву.

И тотчас откликнулись собаки по всей округе. Чем сильнее верещал Гришка, тем яростнее они лаяли.

— Ну, язви тебя в корень! — воскликнул с досадой Илья и склонился над бьющимся в судорогах дурачком. — Припадочный, что ли?

— Давай тащи его в дом! — Алексей был раздосадован не меньше. — А я лошадь осмотрю. Может, найду что-нибудь интересное. — И поднял брошенный Гришкой тючок.

Илья подхватил того под мышки и потащил к усадьбе, кряхтя и ругаясь. Дурачок визжал не переставая. Судороги у него прекратились, но он принялся вырываться из рук возницы. Краем глаза Алексей заметил, что Илья отвесил Гришке приличного тумака, тот перестал сопротивляться, но по-прежнему орал благим матом.

Лошадь, несмотря на дурные вопли своего хозяина, лежала спокойно в траве, однако при приближении Алексея вскинула голову, глянула на него внимательным карим глазом и, вскочив на ноги, бросилась прочь. И как ни подманивал ее Алексей, какими ласковыми, а позже не слишком приличными словами ни одаривал, лошадь не подпускала его ближе чем на пару саженей. Иногда она останавливалась и, словно дразнила его, стояла некоторое время спокойно, расставив передние ноги и склонив голову. Вытянув вперед руку и льстиво сюсюкая, Алексей делал с десяток шажков, иногда почти дотягиваясь до свисавших с ее шеи поводьев, но подлая животина, дико заржав, вздергивала голову и уносилась прочь.

Наконец Алексей прекратил попытки поймать лошадь.

Ему стало жалко тратить на нее время. К тому же он не заметил на ней никаких посторонних предметов, и, значит, в плане улик она никакого интереса не представляла. Тогда он быстро развязал тючок и осмотрел его содержимое. Как и следовало ожидать, в нем оказались женские вещи: какие-то юбки, кофты, несколько аршинов байки и ситца и отдельно завернутые в вощеную бумагу большой кусок копченого окорока и жареная курица.

Алексей быстро уложил тючок и, подхватив его под мышку, бросился на помощь Илье. Тот уже довел задержанного до калитки на задах усадьбы и пытался протолкнуть его в нее. Но дурачок хватался руками за плетень, упирался ногами и голосил что было мочи:

— Ой, спасите, люди добрые! Убивают! Гришку бедного убивают!

Илья занес было кулак, чтобы отвесить поганцу затрещину, но Алексей перехватил его руку и приказал:

— Прекрати! Этим толку не добьешься!

На пару дела пошли веселее. И хотя Гришка оказался неожиданно сильным и увертливым парнем, сладили с ним быстро, затолкали в калитку и, заломив ему руки за спину, а голову пригнув к земле, поволокли через огород к дому Павлины.

Самое удивительное, что оттуда до сих пор никто не показался, хотя вопли дурачка и его призывы о помощи вполне могли поднять из могил обитателей деревенского погоста, чьи кресты виднелись в березовой рощице, откуда только что появился Гришка. Собаки во дворе продолжали бешено лаять и рваться с цепи. Но хозяева то ли вымерли в одночасье, то ли неизвестно чего выжидали. Вероятно, когда у их визитеров окончательно лопнет терпение.

Гришкины ноги оставляли глубокую колею в грядках, впрочем, его конвоиры тоже не слишком смотрели себе под ноги. Огород изрядно потоптали, прошлись и по огурцам, и по картошке, и по лункам с капустной рассадой. Гришка уже не верещал, видно, смирился со своей печальной долей и обессиленно повис на руках Ильи и Алексея.

Собаки даже не лаяли, а хрипели от ярости. Возница замедлил шаг и посмотрел на Полякова.

— По НТО хозяева не откликаются? Чего выжидают? Неужто не видят, что мы этого мазурика схватили?

— Видят, все они видят! — успокоил его Алексей. — И грядки развороченные, и мазурика… — Он склонился к Гришке и, ухватив его за лохмы, развернул к себе лицом. На него смотрели выпученные глаза откровенного идиота. — Скажи, Гришаня, зачем сюда приехал?

— Сахарку… — захлюпал тот носом и принялся тереть Глаза грязным кулаком. — Сахарку Гришане дадут… И хлебца…

— Сахарку? — поразился Илья. — В чем дело? Я тебе и сахара отвалю, хошь полфунта, право не жалко! И хлебца!

Ситного, с корочкой! Цельную ковригу! Только скажи, зачем пожаловал?

— Маманя послала! Капка туточки! Велела… — Раскрыв рот, он замолчал на полуслове.

В доме хлопнула дверь, и на крыльцо выскочила простоволосая босая девка. Она опрометью сбежала с крыльца и, голося благим матом, ринулась навстречу остолбеневшим Алексею и его вознице.

— Ироды! — кричала она. — Аспиды!

За ней показалась бабка Павла. Она семенила вслед за девкой, но не кричала, а только шептала что-то синими от старости губами и торопливо крестилась.

— Ну вот! Явились! — успел сказать Илья.

И в этот момент девка налетела на них. Когда женщина в ярости, с ней очень трудно справиться. А если она еще шести пудов весом, то идет как таран и все сметает со своего пути.

Алексей едва успел перехватить ее руку. Кулак, занесенный над головой Ильи, смотрелся весьма внушительно, но возница отпрянул в сторону, а девица, промахнувшись, повалилась на грядки рядом с Гришаней, чуть не сбив с ног Алексея.

Она и впрямь оказалась слегка рябоватой, но лицо ее было свежим, круглощеким, а глаза большими и удивительно синими. Если бы не ярость, с которой она взирала снизу вверх на Алексея, то вполне могла сойти если уж не за первую красавицу в деревне, то и не за последнюю. К тому же она была крупнотелой, с пышными формами, которые выпирали щедро там, где нужно, и для мужского взгляда привлекательно. По этой причине Капитолина Петухова совсем не походила на тот портрет, который Алексей мысленно нарисовал себе с помощью Вавилова. И это было пока первым довольно приятным сюрпризом за последнее время.

Правда, этот «сюрприз» виртуозно владел срамным словарем и сыпал такими ругательствами, что у видавшего всякое старшего агента сыскной полиции огнем занялись уши, а Илья даже крякнул от досады и покачал головой. Впрочем, впечатление портил не только грязный девкин язык, но и большой живот, который четко обрисовался под натянутым подолом сарафана. Из-за него девка не сумела подняться на ноги и беспомощно барахталась в грядках, вырывая целыми пуками то ли огуречные, то ли тыквенные плети.

Бабка подскочила к Капитолине, схватила ее за руку, пытаясь поднять, но не удержалась на ногах и откинулась рядом.

Тут вдобавок пошел дождь, поэтому через четверть часа, когда участники этих событий очутились наконец в просторной кухне добротного бабкиного особняка, все пятеро являли собой жалкое зрелище. Впрочем, кухня пострадала не меньше. Отскобленный добела пол был изрядно затоптан, ведь Гришку и Капитолину пришлось тащить в избу силой. Можно представить, во что превратилась их одежда. Заляпанные грязью обувь и армяк дурачка валялись у порога, и под ними натекла лужа воды.

В пылу схватки Алексей не заметил, что стихия не на шутку разгулялась. Раз за разом вспыхивали ослепительные молнии, раскаты грома наслаивались друг на друга. Казалось, что за ближними горами ворочается огромное злобное чудовище, рычит и плюется огнем. Тугие струи дождя лупили по железной крыше и в стекла. Слабый огонек керосиновой лампы дрожал и метался под порывами сквозняка.

Бабка, стоило ей переступить порог кухни, тотчас бросилась к огромной русской печи и начала совать в топку дрова, лежавшие в подпечье. Огонь с жадностью охватил поленья, огненные сполохи заплясали на полу и на противоположной стене. Павлина взяла ухват и принялась им ловко передвигать какие-то чугунные и глиняные горшки. Вкусно запахло гречневой кашей и топленым молоком.

Алексей сглотнул голодную слюну. Сегодня он только позавтракал, а про обед и ужин, вероятно, придется забыть. Он даже в мыслях не допускал попросить Павлину подать что-нибудь съестное. И, чтобы не думать о еде, перевел взгляд на Капитолину и Гришку.

— Давай-ка, Илья, — сказал он вознице, — обыщи пока парня. Может, он, помимо вещей, записку или письмо привез?

Должны же ей как-то сообщать семейные новости. А я займусь Капитолиной.

Девка сидела на лавке и, обхватив плечи руками, тряслась от озноба. Мокрый сарафан облепил живот, и хотя Алексей не был силен в таких вопросах, все же определил, что срок родин близко. Капитолина, заметив его взгляд, одернула сарафан и прикрыла живот ладонью, словно пыталась спрятать его от посторонних глаз.

— Че зенки пялишь, легавый? — злобно прошипела она. — Думашь, достал меня? А я все равно ниче не скажу! Видал? — Она сложила кукиш и выставила его перед собой. — Катись отсюда, а то пожалешь! И Гришку не тронь, а то живым не уйдешь!

— Капитолина! Как тебе не стыдно! — покачал головой Алексей. — Дите ждешь, а ругаешься, как пьяный ямщик.

Легавый, зенки, живым не уйдешь… Так только каторга выражается, а ты красивая молодая девица… Откуда такие слова знаешь? Кто научил?

— На людях живу, вот и научилась! — с вызовом произнесла Капитолина. — Тут великого ума не надо!

— Ты б чему полезному научилась, грамоте, например.

А срамные слова барышню не красят.

— Так то барышню! — рассердилась Капитолина. — Ты меня с ними не равняй! Я сама по себе!

— И все-таки, кто ж таким хорошим учителем оказался? — продолжал допытываться Алексей. — Я бывал на вашей мельнице. Там на двадцать верст вокруг ни одной живой души. Или нарочно кто приезжал? Лаяться тебя учил, а попутно и еще кое-чему, более занимательному? — Он многозначительно кивнул на живот Капитолины. — Ветром, скажешь, надуло?

— Хошь бы и ветром? — взвилась Капитолина. — Не от тебя — и ладно!

— Так если б от меня, то и вопросов не было бы! — улыбнулся Алексей. — А то матушка твоя сказывала, что ты женихов поехала искать! А тут, гляди-ка, родишь скоро!

— Не твое, легаш, дело! — огрызнулась Капитолина и отвернулась.

— Да нет, как раз мое! — строго сказал Алексей. Девка была вздорной и просто так сдаваться не собиралась. Но ведь и он не лыком шит! И если уж Капитолина и впрямь оказалась беременной, то следовало узнать, кто отец ребенка и почему не взял ее в жены. Он ни на йоту не сомневался, что здесь не обошлось без работника. И в свете открывшихся обстоятельств следовало хорошо потрясти мельника.

— Скажи-ка, Капитолина, — сказал он мягко, хотя душа просто требовала оттягать девку за косы, — Иван Матвеев хорошо тебе знаком?

— Какой Иван? — Капа быстро глянула на Алексея и тут же отвернулась к окну. — Не знаю никакого Ивана!

— Ладно, не знаешь так не знаешь! Но скажи, как звали вашего последнего работника, который у твоего отца двух лошадей и телегу украл?

— Ниче он не крал! — Глаза Капитолины гневно сверкнули. — Тятя сам… — И, запнувшись на полуслове, прошипела:

— Хошь убей, больше ни слова ни скажу!

— Все ты знаешь! — сказал устало Алексей. — С работником этим ребенка прижила, а как звать — не помнишь!

Видно, потому и сбежал он от тебя!

— Ниче он не сбежал! — Взыграло извечное женское самолюбие, и Капитолина забыла об осторожности. — Все ты врешь!

— Ладно, после разберемся, кто из нас больше врет! — сказал Алексей и взглянул на Илью, который закончил обыскивать Гришку и что-то пристально в данный момент рассматривал. — Что у тебя?

— Дак и вправду писулька. Только что написано, никак не пойму. И так верчу, и этак. Сплошные каракули.

— Дай сюда! — Алексей протянул руку и взял обнаруженный Ильей замызганный клочок бумаги. Там и впрямь виднелись вкривь и вкось написанные буквы. Выведены они были чернильным карандашом, тем самым, которым купцы и приказчики помечают мешки и ящики с товаром. Но под дождем бумага размокла, и буквы расплылись.

— Где прятал? — спросил он Илью.

— Под подкладкой карман был пришит. Значитца, не хотели, чтоб под чужие глаза попал, — пояснил возница.

— Верно говоришь, не хотели. — Алексей тоже повертел бумагу в руках и вновь обратился к Капитолине:

— Выходит, не знаешь Ивана Матвеева? А кто ж тогда и про какого Ваньку тебе сообщает… — И прочитал записку вслух:

— Тятя в тюрьме. Ванька сбежал и не показыватца. Шлю тибе одежу в перемену.

Капитолина посмотрела на Алексея откровенно злобным взглядом и ничего не ответила.

Бабка перестала греметь чугунами и принялась накладывать кашу в глиняные миски. Выставила на стол крынку с топленым молоком, а управившись, присела на низенькую скамеечку у плиты и пригорюнилась. Сейчас она меньше всего походила на ведьму, просто на уставшую, совсем уже дряхлую старушку.

— Бабушка, — обратился к ней Алексей, — не берите грех на душу! Скажите, Капитолина ваша племянница?

— Да какая там племянница! — махнула рукой Павла. — Акулька упросила! Она у меня и Гришку, и Капку рожала! Велела от дитя ее избавить, а дите, как щенка, утопить! — Бабка перекрестилась. — Мне зачем напраслину возводить, ежели одной ногой в могиле?

Алексей покачал головой.

— Ну и семейка! — И вновь обратился к Павле:

— Скажите, бабушка, как долго живет у вас Капитолина и навещает ли ее кто-нибудь, помимо Гришки?

— Живет она у меня почитай две недели. Сама Акулька на телеге ее привезла и велела никому не показывать. Заплатила пять рублев и обещала после родин еще пять доплатить.

По нашим временам, большие деньги. Вот я и согласилась.

— А Гришка часто здесь появляется?

— Нет, первый раз всего, а вот кто-то постоянно ночью провизию приносит. То мяса, то яиц, то сметаны. Утром поднимусь, а на крыльце узел. Как-то полушалок подложили, а еще раз — башмаки… Капку спрашиваю, а она беленится, словно я отнять хочу. У нее отнимешь, как же! — Павла подняла подслеповатые глаза на Алексея. — А то вечерять садитесь, пока каша не остыла.

— Спасибо, бабушка! Но нам пока не до каши! Надо с вашими гостями разобраться. — И повернулся к Капитолине. — Про ночные подарки тоже ничего не знаешь? И кто их приносит, не скажешь?

Девка фыркнула и отвернулась.

— Ладно, господь с тобой! Придется забрать вас на пару с братом в Североеланск. Там поговорим уже по-другому.

И папеньку вашего дорогого спросим, и маменьку, с какой это стати они этакое преступление замыслили — ребенка убить.

Позор твой решили прикрыть еще большим позором? Если выяснится, что ты сама этого желала, всем семейством по этапу пойдете на каторгу. Чуешь, чем это пахнет? Или опять молчать будешь?

— Пытать будете, ничего не скажу! — скривилась Капитолина. — А про дите — враки все! Я бы им позволила его утопить? Как же! Видала? — показала она внушительный кулак Павлине. — Ишь чего умыслили! И мне ни слова!

Ванька те голову оторвет, коли прознает!

— И все-таки Ванька? — Алексей рассмеялся. — Ванька Матвеев — отец ребенка?

— А ты скалься, скалься! — произнесла Капитолина угрожающе. — Он на руку скор, ежели что, не возрадуешься!

— Ну вот, это уже кое-что существенное! Видишь, сама того не желала, а сколько нам рассказала. Только не злись, тебе сейчас вредно сердиться! — сказал Алексей примиряюще.

— Ниче! Все, что узнал, то при тебе и останется, — неожиданно спокойно сказала Капитолина и перекрестилась на образа. — Все в руках твоих, господи!

 

Глава 15

Выехали из Каинска рано, едва только забрезжил рассвет.

Лошаденку Гришки так и не удалось поймать, она словно сгинула в лесу. Или нашелся кто-то более ловкий и свел провору на свой двор, а может, ошалев, забыла она о хозяине и пасется сейчас где-нибудь в пойменных лугах и радуется неожиданной свободе.

Пришлось нанять в заезжей телегу и еще одного возчика.

Капитолина могла ехать только лежа, да и соседство с дурачком было не слишком приятным. Илья взялся управлять телегой и одновременно приглядывать за задержанными, а нанятый возница взгромоздился на облучок коляски.

Павлина все-таки накормила их ужином. Вероятно, у нее уже имелся опыт общения с полицией. Узнав, что Алексей — полицейский, бабка вмиг из злобной ведьмы превратилась в благостную старушку, только крошечные глазки ее по-прежнему смотрели настороженно, и улыбка, что кривила губы, была скорее угодливой, чем благожелательной.

Алексей не стал вдаваться в лишние подробности бабкиного житья-бытья и тем более ее преступного промысла, решив, что Павлина от своего хозяйства все равно никуда не сбежит.

К тому же она наверняка знала, что по старости лет в каторгу ее не отправят, и рассчитывала, несомненно, на местного исправника. Судя по тому, как она развернулась и занималась к тому же своим ремеслом безбоязненно, гонорары местным властям платились исправно.

Но какие бы догадки ни приходили в голову Алексея, ужином он остался доволен. Бабка основательно и вкусно их накормила и в дорогу сунула узелок с теплыми еще шаньгами, бутылкой молока и парой дюжин сваренных вкрутую яиц.

Поспать им пришлось не более двух часов. Да и сном это нельзя было назвать. Почему-то Алексею все время казалось, что Капитолина вот-вот ускользнет. Он то и дело поднимал голову с подушки и вглядывался в темный проем дверей в горницу, в которую Павлина увела за собой девку.

Гришка спал прямо на полу возле печки, и к утру Алексей был полностью солидарен с мельником, отселившим его в клеть. От дурачка изрядно воняло, а витавшие в воздухе миазмы, выделяемые его подсыхающим армяком и портянками, порождали отнюдь не богоугодные желания выкинуть его вон из избы.

Но ночь с грехом пополам закончилась, и теперь Алексей добирал сон в коляске, дремал под мерное покачивание экипажа и крики возницы, подбадривающего вяло передвигающих ноги лошадей не только голосом, но и плетью.

Сонный рассвет занимался над крутыми, поросшими мокрой тайгой сопками, но небо было безоблачным, и новый день сулил не меньшую жару, чем предыдущий. Алексей потому и решил выехать раньше, чтобы по утренней прохладе добраться до Североеланска. Он понимал, что возни с Капитолиной предстоит много, а с Гришкой и того больше, но они были его главным козырем против мельника. Скорее всего Петухову придется заговорить, чтобы хоть как-то облегчить свое положение. Алексей принялся прикидывать в уме, как ему добраться до Акулины. Путь до Залетаева отнюдь не близкий, и сегодня уже не успеть…

И тут он поймал себя на мысли, что ему расхотелось спать.

Вчера, на пути в Каинск, все его заботы оставались за спиной, а теперь он возвращался к ним и чувствовал себя, по крайней мере, блудным родителем, забывшим на время о своих беспокойных детищах.

Телега ехала впереди, а коляска следом. Нанятый возница умело приноравливал ее скорость под мерный шаг местных лохматых лошаденок. Слегка приподнявшись на сиденье, Алексей видел крепкий затылок Ильи. Тот, безмятежно помахивая кнутом, что-то весело насвистывал, словно и не было позади бессонной ночи.

Больше всего Алексей боялся, что Капитолина вздумает рожать. Девка была бесноватая, вся в матушку. И вполне могла вызвать преждевременные схватки.

Но судьба приготовила ему другое испытание, на которое Алексей как раз не рассчитывал. Именно такие неожиданные проверки на прочность одних выбивают из седла, а других принуждают лишь на мгновение пригнуться, чтобы не задела пуля неприятеля, а после ринуться в атаку.

Он снова задремал и не понял сначала, что происходит, когда сквозь сон вторглись в его сознание странные звуки. Оглушительный треск! Удар! Испуганное ржание лошадей и панические крики людей. Коляска накренилась, и Алексей схватился за поручень, чтобы не вывалиться наружу.

Не мешкая, он выпрыгнул из экипажа. Молочная пелена затянула лес, виднелись лишь ближайшие деревья и придорожные кусты. Поперек дороги валялась огромная сосна с ветвистой кроной. Слева от проезжей части вздымался круто вверх скалистый утес, справа громоздились отвалы горной породы, которые остались после строительства дороги, поэтому Дерево полностью загораживало проезд.

— Что случилось? — спросил он у возниц. Оба стояли рядом с деревом и озадаченно чесали затылки.

— Да вот орясина какая свалилась! — отозвался Илья.

1 лаза его возбужденно блестели. Бывший унтер-офицер еще не отошел от случившегося, говорил нервно и быстро:

— Сначала треск услыхал. Думал, то ли гроза, то ли обвал! Голову вверх задрал… Смотрю, мама моя! Такая дурища прям на голову рушится! Чуть лошадь не зашибла. Едва отвернул…

И правда, телега стояла поперек дороги. Капитолина, приподняв голову, озиралась по сторонам, видимо, тоже спала и только что проснулась. Гришка же продолжал спать, по-собачьи свернувшись клубком в задке телеги. Заметив взгляд Алексея, девка презрительно фыркнула и опять легла, укрывшись кошмой с головой.

— Как-то надо убрать его с дороги! — Алексей подошел к дереву и попинал ствол ногой. Удивительно, но сосна не была ни сухой, ни больной, ни обгоревшей. По какой причине она могла свалиться в абсолютно безветренное утро, если это не сделал кто-то нарочно?

— Хрен его уберешь! — мрачно заметил Илья. — Пупок надорвем, а с места не столкнем. Здесь топор нужен, а лучше пила. И то работы на полдня!

— Объездная дорога поблизости есть?

— Есть, но не поблизости, — кивнул головой второй возница Силантий. — Надо вернуться назад версты на три или чуть меньше. Там есть отвилок на Сазониху. Проехать можно, но крюк придется сделать верст этак в двадцать, а то и на все двадцать пять.

— Ничего себе! — поразился Алексей. — Так мы до вечера не доберемся.

— В Сазонихе можно заночевать, — опять сказал Силантий, — у моего свояка там изба большая.

— С нашим табором? — посмотрел на него скептически Алексей. — С девкой, которая вот-вот родит, и парнем, от которого псиной разит? Нет, надо что-то придумать! — Он огляделся по сторонам. — Где мы?

— Аккурат под Бритым Лбом, — пояснил Илья, — еще с полверсты — и будет поворот на Черное Городище. Помните, я вам рассказывал, городская молодежь туда повадилась.

Избушку соорудили, по воскресеньям приезжают, на гитарах играют, костры жгут, по скалам лазают. В калошах и в шароварах наподобие турецких или казачьих. А кушаки у них длинные — до десяти-пятнадцати аршин. Это для того, значитца, чтобы друг дружку поддерживать или из ямы какой вытаскивать. Я видел, как один на скалу с горячим самоваром поднимался, а после спустился, и хоть бы хны! Сидит, попивает чаек и всех еще приглашает. Откушайте, дескать, чайку, который на такой крутой горушке побывал.

— Весьма интересно! — сухо заметил Алексей. — Но ты не о деле говоришь! Думай, как выбираться будем!

— Надо телегу и коляску подальше в сторону отогнать, чтобы не мешали, а лошадей распрячь, пусть оттянут дерево с дороги! — предложил Силантий. — Дело, конечно, долгое, но все же меньше мороки, чем через Сазониху добираться.

— Да, наверно, это лучший вариант, — согласился Алексей и посмотрел на небо. — Часа за два управимся?

— Как дело пойдет, может, и раньше получится, — отозвался Илья. И тоже взглянул на затянутое серой пеленой небо. — Не бойтесь, вашскобродие, не успеем отъехать, туман уйдет. Он на землю ложится, так что дождь если и соберется, то не раньше ночи, как вчерась.

Алексей не ответил и вновь посмотрел на конвоируемых.

Гришка и Капитолина продолжали спать. Здесь они были в более выгодном положении. Сено на дне телеги покрывало ватное одеяло бабки Павлины, поверх себя задержанные накинули кошму, которая не промокает даже в проливной дождь.

А если и промокнет, согревает не меньше, чем сухая. Суконная тужурка Алексея набухла от влаги, и ему было зябко и неуютно. А ведь он не хотел ее брать и так бы уехал в одном парусиновом костюмчике, если бы не Иван, который забросил тужурку в коляску в самый последний момент. Алексей позволил себе забыть, что тайга шутить не любить, и едва не поплатился за это.

— Вы бы, барин, шли бы себе в коляску да поспали, — подал голос Силантий, — мы вдвоем с конями управимся.

А втроем толкотни много, а толку никакого.

— Хорошо, — вяло согласился Алексей и поплелся к экипажу. — Не буду вам мешать.

Ступив ногой на приступку, он огляделся по сторонам.

Природа продолжала досыпать положенное время. Не пели зяблики и дрозды, не трещали сороки и кедровки, поникли подмокшие травы и кусты, повесили головки цветы… Вокруг было очень тихо, безветренно и спокойно, и Алексей вдруг почувствовал, что в следующее мгновение умрет, если не закроет глаза и не отключится от всего происходящего хотя бы на полчаса.

С трудом он пристроился на жестком сиденье. Подогнул колени, под голову подложил портфель, тоже холодный и влажный. Но Алексей даже не заметил, как тот согрелся под его щекой. Он спал сном человека, который исправно несет свою службу и честно исполняет приказы. Он сделал все, что мог, и даже чуть больше. И небольшая заминка в пути роли уже не играла. Если б только он мог предвидеть, насколько сейчас ошибается…

Старший агент сыскной полиции Алексей Поляков спал все время, пока возчики распрягали лошадей. Он не слышал, как они ругались, когда лошади не слушались их и никак не могли сдвинуть сосну с места. Разлапистые ветки кроны цеплялись за мельчайшие неровности и камни на дороге. Корень же, вывернув гигантский пласт земли, лежал на склоне и вовсе был неподъемен. Мужики подступались к упавшему дереву и так, и этак, но все их попытки оказывались неудачными. Но такова русская натура: долго собираемся, а если уж беремся, то не отступим до конца.

Совместными усилиями людей, лошадей и отборного мата дерево сумели слегка развернуть вдоль дороги. Проезд получился узкий, но достаточный, чтобы проехать коляске, запряженной парой лошадей.

Довольные собой мужики присели на побежденный ствол и засмолили цигарки. Пару минут они молча курили, наслаждаясь успехом.

Наконец Силантий затушил окурок о каблук стоптанного сапога и сказал:

— Пора барина будить.

— Да зачем его будить? — махнул рукой Илья. — Сам проснется, когда лошадей запрягать будем. А не проснется, так пусть и дальше спит. До города почитай часа два пилить.

А он за ночь умаялся, пока этих мазуриков допрашивал. — Илья кивнул на телегу. Гришка продолжал спать как ни в чем не бывало. А Капитолина проснулась и даже поднялась без посторонней помощи. Оглядевшись по сторонам, она остановила взгляд на поваленном дереве, затем широко зевнула, прикрывая рот ладонью. Вынув из волос гребень, принялась их расчесывать и заплетать в косу.

— Чай, злыдни какие? Убивцы или разбойники? — спросил Силантий с опаской. — Я давеча мужика разглядел! Богом убитый, кажись? Дурак?

— Дурнее не бывает! — усмехнулся Илья. — Но он безвредный, а девка и вправду злыдня! Брюхатая, вот-вот родит, но ядовитая, страсть прямо. Точно шершень, как ужалит, так вусмерть.

Силантий открыл рот, но не успел ничего ни спросить, ни добавить. Послышался громкий треск и грохот осыпающихся камней. Кто-то большой и сильный ломился сквозь кусты.

Оба возницы вскочили на ноги, лошади испуганно заржали и рванули поводья, на которых их удерживали мужики.

— А чтоб тебя! — выругался, едва устояв на ногах, Илья и замахнулся на коней плетью. Силантий же упал на колени и проехался брюхом по дороге. Затем вскочил и оттянул первую попавшуюся лошадь кнутом по крупу, чем внес еще большую сумятицу.

Лошади продолжали рваться, ржать, глаза их налились кровью. Мужики пытались удержать их за поводья и отчаянно Ругались. В этот момент на отвале показался медведь. Не взрослый, вероятно, прошлогоднего помета. Но лошадям хватило одного медвежьего запаха. Они сбились в кучу и, взбрыкивая и лягаясь, отчаянно ржали и храпели от страха. Однако косолапый и сам испугался. Отчаянно рявкнув, он кубарем свалился с камней и, мелькая пятками, помчался вдоль дороги, пока не миновал утес и не скрылся в узкой расщелине, густо заросшей ольхой.

— Ату его! Ату! — кричали и свистели, засунув пальцы в рот, Илья и Силантий.

Алексей выглянул из коляски и с удивлением уставился на мужиков.

— Что за шум? С ума, что ли, сошли?

— Так медведь, вашскобродие! — повернул к нему довольное лицо Илья. — Прямо на дорогу выскочил. А нас как увидел, так рявкнул, так рявкнул! А потом как даст стрекача!

Только его и видели. — Он перевел взгляд на телегу, побледнел и произнес упавшим голосом:

— Глянь! А Капка где?

Куда подевалась?

Алексей, не помня себя, выскочил из коляски и выругался не менее щедро, чем оба возницы до этого. Телега была пуста.

Кошма валялась на земле, а дурачок и Капитолина сгинули, словно их корова языком слизнула. Алексей едва сдержался, чтобы не схватиться за голову. Как такое могло случиться?

Почему прошляпили? Не проследили? Но он сам хорош! Не подумал, не предусмотрел! Заснул, как щенок под мамкиным брюхом…

— Искать! — приказал он коротко и достал револьвер.

Конечно, сама по себе баба на сносях вряд ли сумеет уйти далеко. Но малахольной Капитолине и не такое может в голову взбрести: попрется в самую дурнину, в болота да в бурелом.

Вызволяй ее потом!

— Будем искать! — повторил он. — Мы с Силантием обойдем утес и все в округе, а ты, Илья, обследуй отвалы и кусты. Они где-то здесь, поблизости…

— Напрасно вы! Не затевайте! — Илья мрачно посмотрел на него. — Никого мы не найдем. Тут нарочно все подстроено, и дерево повалили, и медведь вовремя выскочил.

Ждали нас, вашскобродие! И как до меня раньше не дошло?

Хорошо хоть не постреляли! — кивнул он в сторону камней. — А может, и сейчас на мушке держат?

— Так ты не хочешь идти? Боишься? — поразился Алексей. — А как же насчет полиции? Передумал?

— Не передумал, — смерил его угрюмым взглядом Илья. — В тайгу я пойду, но помяните мое слово, поймать мы никого не поймаем. Дай бог самим ноги унести!