— Бабушка, папа звонил. Говорит, что привезет сейчас Сашу и эту, как ее… Лизу. — Сказала Катя, входя в столовую, где Зинаида Тимофеевна, закутавшись в вязаную крючком шаль, курила и смотрела по телевизору очередной мыльный сериал.

— Он сказал, чтобы я посмотрела, все ли готово в детской? Эта Лиза будет спать в одной комнате с Сашей.

Зинаида Тимофеевна вскочила на ноги. Пепел упал с сигареты на скатерть обеденного стола, но она даже не заметила этого.

— Так он все-таки везет ее? — вскрикнула она и, схватившись за сердце, осела на стул.

— Бабушка! — бросилась к ней Катя. — Что с тобой?

— Все в порядке! — Зинаида Тимофеевна скривилась. — Твой отец вбил еще один гвоздь в крышку моего гроба. Совсем свихнулся, привезти в дом убийцу!

— Убийцу? — Глаза у Кати округлились. — Эта тетка — убийца? Она сбежала из тюрьмы?

— Твоему отцу станется привезти в дом кого угодно, — Зинаида Тимофеевна страдальчески сморщилась. — Меня он выпроваживает, а эту свихнувшуюся бабу готов внести в дом на руках. — Она воздела руки к небу. — Альвина, девочка моя! Посмотри! Все рушиться в этом доме! То, что было твоим, перейдет в руки этой безродной негодяйке. — Зинаида Тимофеевна перевела взгляд на внучку. — Я уверена, что она притворяется. Как можно забыть собственного ребенка? У нее ни кола, ни двора, вот она и вцепилась в Сашу! Все имеет свою причину! Этой мошеннице надо прибрать к рукам твоего отца!

— Бабушка, — Катя с укоризной посмотрела на Зинаиду Тимофеевну, — но ведь она не знала папу, когда выходила из леса вместе с Сашей.

— Не знала, зато теперь узнала. Ей же все рассказали, а она свое твердит: «Мой сын!», да и только. Почуяла выгоду, мерзавка! Смотри, она еще его окрутит и женит на себе!

— Не надо так! — прошептала Катя. Губы ее задрожали, но девочка пересилила себя и не заплакала. — Папа обещал мне… Он сказал, что у него нет никого дороже меня и Саши!

— Посмотрим! — Зинаида Тимофеевна поднялась на ноги и прижала Катю к себе. — Я тебя заберу в Саратов. Как-нибудь проживем!

— Я не поеду, — девочка отстранилась от нее. — Сначала я хотела… Но Саша… Я нужна сейчас папе. Он сказал, что без меня не справится.

— Без меня справится, а без тебя, значит, нет? — Зинаида Тимофеевна осуждающе покачала головой. — Тебе учится надо, а не с пеленками возиться. А эта принцесса, интересно, чем будет заниматься?

— Папа сказал, что ее не надо бояться. Она спасла Сашу, и нам не стоит забывать об этом.

— Катя, ты многого не понимаешь, — Зинаида Тимофеевна поджала губы. — Я тебе еще раз объясняю: она — авантюристка! Она мечтает прибрать к рукам твоего папу, ваш дом… Она прошла огонь и воду, она убивала людей. Женщине не положено служить в армии, а она служила. Небось еще, курит папиросы, ругается матом. А Виталий! Виталий! Чем он думает? Везет это чудовище в дом! Господи! Все в этом мире перевернулось вверх дном! — Она взяла в руки висевший на шее медальон, Катя знала, с детской фотографией ее мамы, и поцеловала его. — Альвина! Деточка! Я не допущу, чтобы в твоем доме распоряжалась эта жалкая оборванка!

— Но ведь мама уехала из нашего дома, — сказала тихо Катя, — и тогда ты не ругалась, что она бросила нас!

— Она не бросала! — быстро сказала Зинаида Тимофеевна. — Твой папа сделал ее жизнь невыносимой.

— Неправда, — опять возразила Катя, — это мама всегда кричала на него! И не сказала папе, что уезжает в Москву! Помнишь, как папа переживал? Не спал ночами… Мы же так любили Сашу, а мама… Она увезла его… — голос Кати дрогнул. — Не думай, я маму тоже люблю, но почему она забыла меня? Мне было так плохо без нее, а она не звонила, даже письмо ни разу не написала…

— Ты ошибаешься, твоя мама очень страдала, что не может забрать тебя, — оборвала внучку Зинаида Тимофеевна. — Ее муж… Этот… Одним словом, надо было немного потерпеть, и все бы образовалось!

— Теперь уже ничего не будет! — произнесла Катя еще более тоскливо. — Я ее никогда не увижу! Мы даже на могилку не сможем съездить. Все осталось в этой проклятой тайге! — Девочка глянула на горы, подернутые мрачной пеленой облаков. Весь день шел мелкий, как крупа, снег, и серую землю затянуло дырявое белое покрывало. Она горестно сморщилась и повернулась к бабушке. — Мне кажется, что лето никогда не наступит. Не распустятся цветы на клумбах, не вырастет трава… Мне не хочется идти в школу, не хочется ехать на танцы… Если эта женщина поселится в доме, как мне с ней разговаривать? Она, наверно, грубая, неуклюжая…

— Успокойся, девочка моя! — бабушка подошла и встала рядом. Глаза ее иступлено сияли, точь-в-точь, как у восходящей на костер Орлеанской девы. — Мы не позволим, чтобы эта солдатня в юбке командовала нами. Мы покажем ей, кто хозяева в доме! — Она обняла Катю за плечи. — Что бы ни говорил твой отец, но он целый день на службе, а нам предстоит общаться с ней целые дни напролет. Вот увидишь, она абсолютно не умеет обращаться с ребенком, к тому же лентяйка и неряха.

— Откуда ты знаешь, что она неряха и лентяйка? — поразилась Катя. — Ты же ее не видела?

— Мне подсказывает сердце, — ответила торжественно Зинаида Тимофеевна. — А мое сердце меня никогда не обманывает. И наша задача, Катя, открыть твоему отцу глаза, чтобы он сам отказался от услуг этой дикарки.

— Дикарки? — Засмеялась Катя. — Точно! Дикой Лизы! Она ведь в лесу жила, одичала!

— Ничего! — Зинаида Тимофеевна величаво вздернула подбородок, отчего жилы на худой шее некрасиво натянулись. — Она еще у нас попрыгает! Я никому не позволю занять место твоей мамы!

— Я тебе клянусь, бабушка! — Катя сжала кулаки. — Через неделю она сбежит отсюда.

— Ну, зачем же так? — бабушка неожиданно пошла на попятную. — Возможно, не стоит ее выгонять так скоро. Люди нас не поймут и осудят. И потом, твой отец… Он ведь примется выяснять, почему вы не смогли ужиться.

Катя насупилась.

— Я знаю, как ему объяснить, — сказала она с вызовом, не заметив, что Зинаида Тимофеевна очень умело подвела ее к тому, что сама же и хотела от нее услышать. — Если хочет, чтобы я осталась с ним, пусть выбирает…

— Ладно! Ладно, Катюша! — Бабушка ласково погладила ее по голове. — Ты уже большая девочка. Все понимаешь! — Она перевела взгляд на окно и вздохнула. — Тринадцать лет. Я в этом возрасте уже наравне со взрослыми в поле работала, матери помогала.

— Бабушка, — Катя просительно заглянула ей в глаза. — Позволь мне завтра в школу не ходить. Опять расспрашивать начнут. Сегодня к дому подхожу, Раиса Павловна из своих ворот выплывает, и сразу ко мне. Обнимает, сюсюкает: «Ах, деточка! Ах, бедная!». А ведь как маму ненавидела! И к нам сколько раз забегала, все интересовалась, как папа? Сильно ли переживает, что мама уехала! Жаба! Я ведь знаю, ей совсем не то интересно…

— Нет, школу нельзя пропускать! И на людей не сердись! Одно дело, если вправду сочувствуют, а на самом деле больше злорадствуют! Рады небось, что у нас горе! И на Раису Павловну не обижайся! Она — женщина умная, самостоятельная! Начальником финчасти не каждый сможет работать! А она, вишь, сумела! Гляди, какие хоромы себе отстроила. Не чета нашим! — Зинаида Тимофеевна кивнула в сторону окна, за которым виднелись купола и башни, смахивающего на восточный дворец, особняка соседей. — Отцу твоему недосуг было даже за строительством приглядеть! Вот и отгрохали домину, то ли барак, то ли контора. Мы раньше в таких жили, только не в кирпичных, а в деревянных, и народу ютилось в них раз в пятьдесят больше…

— Бабушка? За что ты папу так не любишь? — Катя обняла Зинаиду Тимофеевну и заглянула ей в глаза. — Что он тебе сделал?

— Я всех люблю! — сказала строго Зинаида Тимофеевна и отвела от себя руки внучки. — Пойду на кухню, надо распорядиться насчет ужина. И что за повариху вы нашли? Так и гляди, чтобы ничего не стянула!

— Бабушка! — с укоризной произнесла Катя. — Зоя Васильевна десять лет у нас работает! Зачем ты ее обижаешь?

Зинаида Тимофеевна остановилась на выходе из столовой и погрозила Кате пальцем.

— Не учи свою бабушку! Я долгую жизнь прожила, и знаю: нет такого человека, который бы за свою жизнь ничего не украл! — И, гордо выпрямив спину, она направилась на кухню.

Катя подошла к окну. Она перекинула косу на грудь, и некоторое время бездумно расплетала и заплетала ее конец. Мама всегда говорила, что длинные волосы украшают женщину, и не позволяла подрезать их. Коса доставляла Кате немало хлопот. Приходилось вставать на полчаса раньше, чем подруги, которые давно уже обзавелись модными стрижками, чаще мыть голову, а сколько расчесок пострадало, когда она принималась приводить волосы в порядок… Раньше Катя часто с плачем упрашивала маму избавить ее от косы, но мама была неумолима. А теперь все изменилось. Мамы больше нет, и Катя уже решила для себя, что никогда не расстанется с косой, потому что это тоже память о маме!

Девочка уткнулась лбом в оконное стекло. Сегодня она, наконец, поняла, что мама никогда не вернется. И придется привыкать жить в новом качестве. Она уже слышала слово, которым называется это качество. Его бросила вслед жалостливая Раиса Павловна: «Сиротка!».

Как она их ненавидела: и это слово, и свое новое качество, и тех, кто спешил напомнить об этом! Никакая она не сиротка? У нее есть папа, бабушка, маленький братик…

Воспоминание о Саше заставило ее передернуться. Если бы не он, мама не села бы в этот самолет! Зачем вообще она вздумала его рожать? Ведь им было так хорошо втроем! Маме, папе, и ей, Кате… Мама всегда смеялась, они ездили отдыхать на море, папа сажал Катю на плечи, а маму носил на руках и так ласково обнимал ее… И еще он любил кататься на водных лыжах. Катя с мамой смотрели с берега, как он мчится по волнам, и, взметая огромный веер брызг на вираже, что-то весело кричит и машет им рукой…

Катя судорожно перевела дыханье и вытерла ладонью глаза. Никто не должен видеть, как она плачет! Она не позволит, чтобы ее жалели! Сиротка! Какое идиотское слово! Пусть себя жалеют! Катя презрительно скривила губы. Эта Раиса! Все говорят, что она поедом ест своих мужей, поэтому больше полугода никто с ней не живет. А еще ее сынок, токсикоман Ванечка! Катя сама видела, как он нюхал клей за школьным гаражом, и димедрол он из бабушкиной аптечки украл. А бабушка шум подняла, думала Зоя взяла. Только зачем он Зое? Она за день так наработается, что без задних ног в постель ложится. Раньше Катя не понимала, что такое «без задних ног», и все просила Зою признаться, куда она прячет свои задние ноги?

Катя опять вздохнула. Ненавистный ей сосед и одноклассник Ванечка Рыкунов вышел за родные ворота погулять с бультерьером Тайсоном, обряженным в замшевый комбинезончик. И, воровато оглянувшись, достал из рукава куртки папиросу. Про папиросы Катя тоже знала, равно как и то, в каком киоске Ванечка их покупает. Табак он и его приятели из папирос вытряхивали и набивали их порошком из конопли. Несколько раз Ванечку за курение водили к директору школы, а на днях к ним домой приходила строгая женщина из инспекции по делам несовершеннолетних. Правда, Раиса Павловна в дом ее не впустила, разговаривала за воротами…

Катя решительно тряхнула головой, сдались ей эти Рыкуновы. Ванечка в последнее время совсем ненормальным стал. То веселится, как бешеный, а то суетится, глаза красные, бегают, просит то десять рублей занять, то двадцать, а один раз почти силой забрал у нее сто рублей, которые Катя должна была сдать на обеды в школе. Правда, она никому не стала жаловаться, Ванечка клятвенно заверял, что вернет их в ближайшее время, но так и не вернул. Пришлось внести деньги, которые хранились у нее в копилке, а Ванечку с того времени Катя стала обходить стороной.

За окном заметно стемнело, и кто-то из охраны включил свет во дворе. И почти одновременно с этим раздвинулись ворота, и в них въехала отцовская машина. Катя вздрогнула, отступила от окна, но тотчас вернулась на прежнее место. Спрятавшись за шторой, она наблюдала, как черный джип подъехал почти вплотную к крыльцу. Из него вышел водитель отца, дядя Слава. Он распахнул дверцы. Вначале из них показался отец. Он был раздет, без пальто и без шляпы, но не поспешил в дом, как это бывало прежде, а протянул руку, чтобы помочь выбраться наружу женщине с ребенком на руках. На ней было отцово пальто, полы которого волочились по земле, а ребенок выглядел очень неуклюжим в своем жалком выцветшем комбинезоне. Ванечкин бультерьер был одет, несомненно, лучше, чем вновь обретенный Катин братишка.

Отец протянул руки, чтобы взять Сашу, но женщина повела плечом, отстраняя его с дороги, и направилась к крыльцу. Она была высокой и стройной, эта Дикая Лиза. Но Кате очень хотелось увидеть ее лицо. Если бы лицо оказалось безобразным, она бы так не волновалась! Но эта женщина слишком прямо держала спину, и гордо несла голову, несмотря на то, что прижимала к себе ребенка. Уродливые женщины так не ходят.

Лиза подошла к крыльцу, и тут почувствовала чей-то взгляд. Она подняла глаза и увидела в окне второго этажа девочку. Она была круглолицей, хорошенькой, и очень похожей на человека, который называл себя отцом ее Димы, и уверял, что малыша зовут Сашей. Их взгляды встретились. Девочка закусила губу, смерила ее гневным взглядом и, перебросив резким движением косу с груди за спину, отошла от окна.

Катя была разочарована, более того, она была крайне огорчена. Дикая Лиза не походила ни на грубого солдафона, ни на слюнявую дурочку, ту самую, что просила милостыню возле собора. Она была красивой эта Лиза, даже очень красивой, и хотя Кате это сильно не понравилось, в глубине души она признавала, что Лизина привлекательная внешность гораздо лучше безумного взгляда и бегущей по подбородку струйки слюны.

Морозов открыл дверь, пропуская Лизу с Сашей в дом. Катя стояла, заложив руки за спину, на верхней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. Взгляд ее был не просто угрюмым. Дочь с откровенной ненавистью смотрела на Лизу, которая застыла у порога, прижимая к себе Сашу. В машине мальчика разморило, и он заснул, хотя весь вечер капризничал. У него резались коренные зубки, и он плохо ел весь день.

— Здравствуй, Катя! Спускайся к нам, — сказал, улыбаясь, Морозов, словно не заметив ее негодующего взгляда. — Посмотри, как подрос Саша. Он уже бегает. И с Лизой познакомься. Надеюсь, вы подружитесь.

Катя весьма отчетливо фыркнула, выражая абсолютно не прикрытое презрение.

«Теща капитально постаралась! — констатировал про себя Виталий. — Обработала девчонку! Ну что за стерва такая! — Но вслух он эти мысли не озвучил, а произнес, несколько громче и четче выговаривая каждое слово: — Катя, ты слышишь? Спустись вниз! Поздоровайся с Лизой и Сашей!

Прежде подобная интонация в его голосе означала, что отец сердится, и желает заставить ее выполнить то, что непременно следует выполнить. И Катя всегда это понимала, и старалась не доводить отца до схожего состояния, когда он вынужден был не просить, не предлагать, а приказывать. Но впервые в жизни она его ослушалась, и гордо вздернув подбородок, отвернулась и ушла в свою комнату.

Хлопнула дверь, и Виталий сжал зубы. Кажется, назревает бунт на его корабле, и с каким удовольствием он вздернул бы сейчас на рее его идейного вдохновителя.

Он посмотрел на Лизу. Лицо ее побледнело, а полные губы сжались в тонкую полоску.

— Кажется, я здесь некстати! Но если вашей семье захочется выгнать меня, как бродячую собаку на улицу, я уйду вместе с Димой.

— С Сашей! — в который раз уже поправил ее Виталий. — И прошу вас, не беспокоиться! Моя семья вас не выгонит, и даю вам слово, скоро все уладится.

— Почему вы ручаетесь за других? — спросила тихо Лиза. — Эта девочка, ваша дочь, совсем меня не знает, а уже ненавидит.

— Катя — ребенок, и очень внушаемый ребенок! Ей внушили, что вы — опасная женщина, и она этому верит!

— Кто внушил? Вы?

— Нет, я не внушал! — ответил Виталий и попросил. — Дайте мне Сашу. Мы приехали домой, и я с ним никуда не денусь.

Лиза некоторое время молча смотрела на него, затем столь же молча протянула малыша отцу. Виталий бережно принял сына из ее рук и прижал к себе. Малыш тотчас проснулся, и принялся вертеть головой, искать мать. Обнаружил ее рядом, и, захныкав, потянулся к ней ручками.

— Саша! Саша! — успокаивал его Морозов и, прижимаясь щекой к его головке, вдыхал забытый детский запах. — Не плачь!

Но мальчик и впрямь залился плачем, когда заметил, что мать не берет его на руки. А она стояла и испуганно смотрела на Морозова и Диму. Они были на одно лицо, ее сынишка и абсолютно незнакомый до недавнего времени мужчина. В этом нельзя было ошибиться, хотя малыш был розовощеким и круглолицым, а его взрослое подобие зарос густой щетиной (Морозов не брился, по крайней мере, два дня, и как все брюнеты зарастал щетиной почти мгновенно, и по самые брови), щеки его запали как от долгого недоедания, а в глазах была такая усталость, что Лизе на мгновение стало его жалко! Но она тотчас отбросила жалость. Этот мужчина был очень привлекательным, но эта привлекательность как раз и таила в себе опасность. Он хотел отнять у нее Диму, что было равносильно смерти. Она не пережила бы эту потерю и однозначно сошла бы с ума!

Но Лиза также знала, что не сумеет сопротивляться вечно. Когда-нибудь этот мужчина ее одолеет и заберет Диму. И что тогда ей останется? Ничего! Пустота! Но она никогда не вернется в пустоту! Без Олега, без Димы, без Егора Николаевича ей не выжить! А она очень хотела жить! Судьба в который раз подарила ей шанс! И она ни за что от него не откажется! Она будет сражаться! Чем придется, и как придется! Она — лазутчик в тылу врага, и должна вести себя, как лазутчик. И, прежде всего, нужно успокоить врага.

Она отвела взгляд от Димы и посмотрела на Виталия.

— Диму надо переодеть! Ему жарко в этой одежде!

— Да, да! — Засуетился Виталий. — Сейчас! — И крикнул. — Зоя! Иди сюда, пожалуйста!

— Иду! Иду! — раздалось откуда-то из-за ведущих влево дверей. Через мгновение они распахнулись, и в прихожей появилась невысокая полная женщина с веселыми глазами и доброжелательной улыбкой. Ее седоватые волосы были расчесаны на пробор и уложены в косу, которую она закрепила узлом на затылке.

— Ой! Кто приехал! Сашенька наш приехал! — Она протянула руки к малышу, и тот потянулся к ней, улыбаясь в ответ и что-то оживленно бормоча.

— Зоя! Познакомься! — неожиданно мягко произнес Морозов. — Это Лиза. Проводи их с Сашей в детскую. Покажи, во что переодеться. Там все есть, и для нее, и для Саши! — Затем повернулся к Лизе. — Это Зоя. Она давно у нас работает. Помогает по дому. Если будут какие-то вопросы, обращайтесь к ней. Она добрая и славная женщина.

— Скажете тоже, Виталий Александрович, — засмущалась Зоя, — представляете, словно я невесть кто! — Она дружелюбно посмотрела на Лизу. — Красивая вы какая! Смотрю и не верю, что такие страхи пережили!

— Зоя! Не надо! — прервал ее Морозов. — Веди их в спальню. Покажи, где помыться. Я прошу тебя! Пока никаких разговоров! — Последние слова он произнес, все с тем же нажимом, что и в разговоре с Катей, только Зоя отреагировала на них по-своему.

— Скажете тоже, Виталий Александрович, — произнесла она с укором. — Что я не знаю, как себя вести? Женщине выговориться надо, тогда и на душе полегчает!

— Только не заговори насмерть! Помоги им, и возвращайся в столовую. Я хочу, чтобы ты накрыла стол к ужину в столовой.

— Скажете тоже, — в третий раз повторила свою коронную фразу Зоя и дернула полным плечиком. — Все, небось, уже готово! Зинаида Тимофеевна постаралась! Серебро достали, хрусталь… Ждали вашего появления.

— Зинаида Тимофеевна? — Виталий не смог скрыть удивления. — Праздничный ужин? Она готовила? — Он посмотрел в сторону дверей, из которых появилась Зоя. — Где она? В столовой?

— А где ж ей быть? — охотно откликнулась Зоя. — При полном параде! Как всегда на посту! — Она повернулась к Лизе. — Пальто здесь оставьте, и пойдемте быстрее! А то ужин остынет! Придется разогревать!

Прижимая одной рукой к себе Сашу, второй она подхватила под локоть Лизу, и вся троица направилась по лестнице на второй этаж. Саша вполне освоился на руках у домработницы, и что-то весело щебетал, размахивая руками и подпрыгивая у нее на руках. Не смущал его и тесный комбинезончик. Лиза шла молча, но на верхней ступеньке внезапно оглянулась и в упор посмотрела на Виталия. Сердце его ухнуло в пятки. Он понял, почему представитель Генерального штаба решился когда-то на столь опрометчивый поступок. Эти глаза могли свести с ума кого угодно! А губы! Такие губы обязательно нужно целовать! Настолько они совершенны и чувственны, настолько притягательны, что не вызывает сомнения: такие губы созданы для поцелуев! Горячих, жадных, посылающих к черту здравый смысл, чувство долга и прочие атрибуты разума. А их владелицы не только ломают руки, они разбивают вдребезги мужские сердца, и ходят по этим осколкам, как йоги, не чувствуя боли и сострадания!

Виталий Морозов, который никогда не опускал взгляд даже перед разъяренным начальством, первым отвел глаза, и почувствовал, как взмокли его ладони. Кажется, он не до конца просчитал последствия своего поступка. Прав был Сенчуков, когда предупреждал его об этой мине замедленного действия.

Он очень строго посмотрел на женщину, которую еще пять минут назад воспринимал, как досадное приложение к сыну. Конечно, он предпринял усилия, чтобы не выдать себя, не показать свою растерянность. Тем более, Лиза смотрела на него открыто, без тени смущения. И улыбалась. От этого она стала еще красивее. Просто неправдоподобно красивее. Тонкие брови… Почти идеальный овал лица…. Кто бы посмел назвать ее солдафоном в юбке. И это притом, что детство ее прошло на улице и в пьяном угаре родительского дома, о таких говорят — «дитя помойки». Но на помойке порой вырастают поразительной красоты цветы, именно такие, как Лиза Варламова. В кого только она удалась? От кого получила в наследство изящную линию плеча, грацию и тонкие, безупречные черты заморской принцессы?

Виталий почувствовал, что ему не хватает воздуха, и, потянув вниз петлю галстука, расстегнул ворот рубашки.

Лиза снова улыбнулась. Теперь ее улыбка была понимающей.

— Не беспокойтесь, Виталий Александрович, — сказала она весело. — Я буду вести себя прилично! Я знаю, что такое устав, и знаю, как ему подчиняться. Я не нарушу устава в этом доме. — И легко направилась вслед за Зоей, которая поджидала ее чуть дальше у входа в комнату, где предстояло поселиться Саше и Лизе.

А Виталий, едва осознав ее слова, некоторое время стоял молча, пораженный собственной реакцией на эту женщину. Он не мог позволить себе сравнить ее с Альвиной, это было бы предательством по отношению к женщине, с которой он прожил почти двадцать лет, но Лиза явно отличалась от того сонма юных барышень, которые встречались ему за последнее время гораздо чаще, чтобы принять это за простую случайность. Их было много, высоких, длинноногих, с тонкой талией и стройными бедрами. Они обладали горделивой осанкой и вызывающе высокими бюстами. Грациозная походка завораживала, а тонкие нежные шейки так трогательно выглядывали из воротников роскошных манто… Но завораживали, очаровывали, и морочили голову эти девицы, кому угодно, только не Виталию Морозову. Он знал им цену, точно так же, как они знали цену своей любви.

Виталий стоял и смотрел на двери с таким выражением, словно там находились ответы на все его вопросы, но он не смел к ним подступиться, чтобы не уничтожить то необыкновенное чувство, которое возникло в его сердце при виде улыбнувшейся ему Лизы. Он был готов ко всему: к ругани, конфликтам, тяжелому противостоянию, но только не к этой улыбке. Она обезоружила его прежде, чем он успел опустить забрало и схватиться за рукоятку меча. Своей улыбкой Лиза не просто выбила меч из его рук. Она вышибла генерал-майора Морозова из седла.

Первой проделала это Альвина. Но сегодня он не испытывал той мучительной боли и отчаяния, которые пережил, читая ее прощальное письмо с целым букетом обвинений. На этот раз он почувствовал вдруг такой мощный прилив энергии, что ощутил себя, чуть ли ни двадцатилетним, преисполненным великих надежд, парнем, и ему захотелось сделать что-нибудь такое, что он никогда не делал. Например, пойти и помириться с тещей. А лучше того, поблагодарить ее за заботу. И Морозов бодрым шагом направился в столовую, не заметив, что Катя вышла из своей комнаты. Девочка проводила отца взглядом. Лицо ее скривилось. Видно, было, что она недавно плакала: глаза распухли, и она беспрерывно шмыгала носом. Морозов скрылся в столовой. А Катя, стала медленно, держась за перила, спускаться вниз. Она то и дело останавливалась и прислушивалась к тому, что делается наверху.

Там раздавались громкие и радостные взвизгивания Саши и голос Зои. Домработница тоже громко смеялась, и не менее громко говорила. Но она никогда, даже при маме, не умела говорить тихо. Из-за шума льющейся воды, Катя не смогла разобрать ни единого слова и, главное, не слышала, что отвечает Зое Дикая Лиза.

Катя шмыгнула носом и злорадно ухмыльнулась. Как удачно у нее получилось! Дикая Лиза! Именно дикая, а не бедная, как попыталась назвать ее Зоя. Вчера за обедом домработница с упоением пересказывала какой-то старинный роман, в котором бедная девушка Лиза утопилась от несчастной любви. Честно сказать, подобной участи этой внезапно вторгшейся в их жизнь женщине, Катя не желала. Но очень хотела бы, чтобы она покинула их дом, как можно скорее, и навсегда…

Девочка спустилась с лестницы, и устроилась в кресле-качалке под разлапистой пальмой. Здесь находился ее любимый и очень уютный уголок — место для чтения и раздумий. На плетеном из ивы столике лежали несколько книг: «Гарри Поттер и философский камень»«, „Дети капитана Гранта“ и „Сердца трех“. Сегодня утром она еще выбирала, какую из них прочитает первой, но сейчас отодвинула книги в сторону. Зачем ей книги, зачем развлечения? Все вокруг приобрело черно-белую окраску, даже рыжая кошка Ласка, и та, казалось, превратилась в простую серую мурку. Ласка запрыгнула ей на колени, Катя сердито столкнула ее на пол. И вздрогнула от неожиданности. В столовой что-то с грохотом покатилось по полу, со звоном разбилось, а следом не менее громко и пронзительно закричала бабушка:

— Бурбон! Аттила! Смерти моей захотел? Мерзавец! Ты ее получишь!

Зинаида Тимофеевна, как злобная фурия, вылетела из столовой, и устремилась в сторону своей спальни, которая находилась на втором этаже. Следом появился Виталий. Лицо у него было красным и расстроенным. Катя поднялась из кресла. Отец заметил ее, подошел и попытался обнять. Но она оттолкнула его, и глянула ему в глаза с такой беспощадной ненавистью, на которую способны только дети, очень любящие своих родителей.

— Я тебе никогда не прощу, если ты женишься на ней, на этой противной Лизе! Дикой Лизе! — выкрикнула она, задыхаясь от недетского гнева: — Только попробуй к ней подойти, я сейчас же убегу из дома!

— Катя! О чем ты? — В отчаянии отец пытался удержать дочь, но она вырвала руку и опрометью бросилась по лестнице вверх, в свою спальню. Почти одновременно хлопнули, закрывшись, двери обеих комнат, и Виталий остался один. Он обвел растерянным взглядом прихожую, остановил его на продолжавшем раскачиваться кресле-качалке, и, развернувшись, направился в столовую шаркающим шагом чрезмерно уставшего пожилого человека.