Виталий Александрович Морозов — генеральный директор огромного военно-промышленного комплекса, выстроенного в начале восьмидесятых в глухой сибирской тайге в семидесяти километрах от богатого революционными традициями краевого центра, сидел в своем кабинете за большим полированным столом в одном халате и шлепанцах на босую ногу, курил и страшно не хотел ехать на службу. Канули в Лету времена не только революционных традиций, но и госзаказа. В течение десяти лет Морозов всяческими правдами и неправдами спасал уникальное, по сути, предприятие, единственное в своем роде в системе Министерства оборонной промышленности, спасал коллектив бесценных специалистов, спасал, наконец, сам город, именуемый в былые времена «закрытым», и значившийся в секретных реестрах под особым номером, равно как и весь комплекс.

Но в последние два года дела пошли в гору, появились заказы, правда, пока зарубежные. Несмотря ни на что, в Азии и Африке оставалось много «горячих точек» и зон перманентного напряжения. Там продолжали, то и дело, вспыхивать национальные и межнациональные конфликты, не затухали религиозные распри, разборки нефтяных магнатов и междоусобные войны наркокартелей. Все это подавалось под сладкими соусами установления конституционного порядка, борьбы за права человека, ликвидации особо опасных видов оружия, но подоплека оставалась одна, древняя, как мир подоплека — корысть и нажива, потому что, как бы ни была справедлива война, все равно найдется тот, кто прилично на ней заработает. Тем не менее, и правым, и виноватым требовалось новое, современное вооружение, эффективное и надежное, которое являло бы из себя груду металла без тех очень сложных и дьявольски хитроумных электронных систем, которые производил комплекс за очень приличные суммы в иностранной валюте.

Морозову уже не приходилось метаться по стране и ближнему зарубежью в поисках заказов, он прекратил биться в дубовые двери и просиживать стулья в приемных высоких начальников и министров. Его взгляд перестал быть затравленным, и теперь, как в советские времена, он мог позволить себе держать его поверх голов некоторых чиновников, пытавшихся еще недавно вытирать о него ноги. С ним считался губернатор, его уважали в Москве, и в Министерстве порой с сожалением говорили о том, что таких, как Морозов, осталось, раз-два и обчелся, а ведь на подобных «зубрах» держится вся отрасль…

В свои сорок три года он имел все, о чем можно мечтать: высокие звание и должность, очень приличный оклад, красивый дом, две машины, катер, охотничий домик в одном из самых чудесных мест Присаянья. Он был здоровым, сильным, по-спортивному поджарым и подтянутым человеком. По нему сходили с ума многие женщины, кроме одной, Альвины, его собственной жены.

Виталий вздохнул. Ее стремительный отъезд выбил его из колеи. И хотя последние месяц или два они почти не разговаривали, он до сих пор не мог прийти в себя после того жестокого, пропитанного ненавистью письма, которое она оставила в своей комнате.

Впрочем, оно было до пошлого банальным это письмо. Тысячи и тысячи не сумевших найти свое место в жизни женщин обвиняют собственных мужей в том, что те сломали им жизнь, морально искалечили, надругались над светлыми чувствами и мечтами… Альвина ничего нового в этот список не добавила. И все же Морозов воспринимал эти обвинения как горькие и несправедливые. Двадцать лет назад она бросила ради него первого мужа, молодого, подающего надежды, но крепко пьющего режиссера одного из ведущих московских театров. Они приехали сюда в глухую тайгу с одним чемоданом на двоих. Виталий — новоиспеченный инженер, выпускник МВТУ имени Баумана, и Альвина, самая красивая молодая актриса Москвы, успевшая сыграть несколько ролей на сцене, но уже замеченная и расхваленная прессой.

Он горел желанием построить уникальный по своей сути промышленный гигант и город, она мечтала создать собственный театр. И оба достигли своей цели. Только, Морозов, в конце концов, стал генеральным директором своего детища, а его жена так и осталась режиссером народного театра, неплохо слепленного, но все же самодеятельного. Его известность не выходила за пределы маленького городка, потому что во времена социализма его жители, как бы талантливы они не были, не имели права показывать свое искусство даже на краевых фестивалях художественной самодеятельности.

И все же это не мешало им, казалось, по-прежнему любить друг друга. Морозовы были на удивление красивой парой. Ими восхищались, но им и завидовали. Рождались и расползались грязные слухи, и столь же стремительно умирали. Смерть первого ребенка, трехлетнего Миши, заболевшего воспалением легких в продуваемом ветрами и промерзавшем насквозь в лютые сибирские морозы дощатом бараке, не оттолкнула их друг от друга, но сделала их чувства более нежными и щадящими, что ли. Через четыре года они переехали в свою первую благоустроенную квартиру, и тогда родилась Катя…

Но Виталий всегда хотел сына. И долго упрашивал Альвину родить еще одного ребенка. Но она упиралась, придумывала абсолютно дурацкие отговорки, то она боялась растолстеть после родов, то вдруг вздумала поставить новый спектакль модернистского толка, где действие происходило как бы в двух плоскостях. В первой шла обычная, ничем не примечательная жизнь, на второй та, которая рождалась в фантазиях героев. Требовалось совместить живую игру актеров и теневой театр. Но задача оказалась непосильной, спектакль провалился. Альвина два месяца провела в депрессии, и всем, и повсюду весьма навязчиво объясняла, что местные зрители до восприятия подобного шедевра еще не доросли.

Это было первым звоночком, но Морозов его не услышал, потому что боролся со своими тенями: последствиями бездумных реформ, дефолтом и прочими «прелестями» нового экономического мышления и политических авантюр. Вскоре Альвина забеременела, хотя отнеслась к этому событию с ужасом, и всячески пыталась убедить мужа, что в сорок два года уже не рожают…

На самом деле она очень хорошо перенесла беременность, расцвела, помолодела. Не осталось и следов от депрессии, потому что Альвина видела, с каким трепетом муж и тринадцатилетняя дочь ждут рождения малыша. Саша появился на свет в декабре. И счастье, казалось, вновь воцарилось в доме Морозовых, правда, на короткое время.

Мальчик родился крепеньким и здоровым, на редкость спокойным и с хорошим аппетитом. Альвина не отходила от него ни на минуту, и даже прилетевшей из Саратова матери не доверяла пеленать и купать малыша. В январе ударили небывалые даже для Сибири морозы, и внезапно у Альвины проснулись страхи потерять малыша от воспаления легких. Она на полном серьезе требовала у Виталия отправить их на зиму в заводской, расположенный в Сочи санаторий. А когда муж с трудом, но убедил ее, что долгий перелет опасен для здоровья грудного ребенка, несколько угомонилась, но заставила его нанять рабочих, которые принялась утеплять окна, двери, полы… Все чаще и чаще она стала впадать в истерику, и Виталий никак не мог понять, отчего это происходит? Ведь все домашние слова поперек не смели сказать, боясь, что состояние матери скажется на малыше.

Но вскоре причина нервозности прояснилась. В феврале на гастроли в краевой центр прибыл знаменитый московский театр со своими нашумевшими спектаклями и их постановщиком, главным режиссером Романом Тальниковым, тем самым первым мужем Альвины, от которого она сбежала в Сибирь.

Альвина узнала об этом из газет, но от мужа скрывала. И, вполне объяснимо, нервничала и переживала, потому что изначально поставила себе цель встретиться с Тальниковым, и решить вопрос о своем возвращении на большую сцену.

Результатом этой встречи и стало то гадкое и несправедливое письмо, которое превратило душу Морозова в пепел. Проще говоря, его жена опять сбежала, но на этот раз в Москву, прихватив с собой ребенка. Подлее и больнее удара нельзя было придумать. Конечно, остались друзья, которые успокаивали: «Перебесится баба и вернется!», но нашлись и такие, которые злорадствовали и распускали слухи один поганее другого. Морозов привычно старался не обращать на них внимания, но теща Зинаида Тимофеевна реагировала на сплетни однозначно, и два раза уже лежала в больнице с сердечными приступами и даже с подозрением на микроинсульт. Тем не менее, позицию заняла непримиримую: Альвина права, и только непонимание мужа, желавшего превратить ее в наседку, вынудило ее дорогую талантливую дочь покинуть семью.

Всякий раз, получив от Альвины сообщение, письменное или по телефону, Зинаида Тимофеевна пыталась донести до Виталия, насколько ее дочь теперь счастлива и успешна. Но Морозов очень тосковал о сыне, и соглашался выслушивать информацию о жизни бывшей жены только в той ее части, где разговор шел о Саше. В мае Альвина заявила, что подает на развод, а в конце июля позвонила мужу на его заводской телефон и скороговоркой сообщила, что в октябре на год уезжает вместе с Тальниковым в Америку, и осторожно справилась: не мог бы он, Виталий, забрать на это время сына к себе.

Морозов не поверил своему счастью. И даже позволил теще остаться в своем доме, чтобы присматривать за малышом, хотя в последнее время испытывал почти неодолимое желание оторвать ей голову или, по крайней мере, язык, с которого ежедневно слетали в его адрес обвинения, одно страшнее другого. Но ожидаемое в скором времени возвращение Саши на некоторое время примирило обе стороны. Мальчику срочно подыскали няньку, бывшую воспитательницу детского сада. Катя не находила себе места от нетерпения. Она страшно скучала по матери и брату, но после ее неожиданного отъезда заявила отцу, что в любом случае останется с ним. Правда, мать неожиданно забыла, что у нее есть старшая дочь, которую, наверно, следовало бы в первую очередь спросить об ее желании жить с тем или другим родителем. Но Морозов подозревал, что Роман Тальников не привык обременять себя детьми, поэтому вопрос о том, с кем оставаться Кате, отпал как бы сам по себе, и Альвиной ни разу не поднимался.

Виталий вздохнул, затушил окурок о дно пепельницы, поднялся из кресла и подошел к окну. Последние дни они были задернуты тяжелыми шторами. Но сейчас он отвел одну из них и посмотрел в сторону гор. Над ними клубились тяжелые тучи. Вот-вот выпадет первый снег, и окончательно скроет следы катастрофы. Поиски прекратят до весны…

Он сжал зубы и почти простонал про себя: «Альвина, Альвина! Что ты наделала?». Эта мысль не давала ему покоя с того мгновения, когда он узнал об исчезновении самолета, на котором бывшая жена летела вместе с Сашей. Прошло уже более двух недель. Ни сам самолет, ни видимых следов катастрофы так и не удалось обнаружить. В предполагаемом месте падения самолета бушевал невиданный для сентября лесной пожар. Надежда была на ливневые дожди. Наконец, выпали обильные осадки и потушили огонь, но пожар оставил после себя огромное пепелище и несколько тысяч гектаров практически непроходимого мертвого леса.

Морозов некоторое время с ненавистью смотрел на горы, потом перевел взгляд на фотографию Саши. Здесь ему только-только исполнилось девять месяцев. Это был крепкий и круглощекий малыш, с живыми веселыми глазенками. Но черная ленточка, перечеркнувшая уголок фотографии подтверждала, что у него был сын, но теперь его уже никогда не будет …

Виталий выругался. Сильный спазм сжал его горло, он закашлялся, а рука вновь потянулась к пачке сигарет.

В этот момент, как всегда без стука, вошла теща. Всю свою жизнь Зинаида Тимофеевна, выпускница монтажного техникума, ни дня не работавшая по специальности и преподававшая художественную вышивку на каких-то ускоренных курсах, считала, что все вокруг ей чего-то должны и многим обязаны. Сначала речь шла о муже, тихо скончавшемся от острой сердечной недостаточности на тридцатом году супружеской жизни, затем ее претензии перекинулись на дочь, а после ее отъезда в Москву, благополучно перекочевали на зятя.

Поджав тонкие губы, она обвела быстрым взглядом кабинет, полную окурков пепельницу на столе, неприбранную постель на диване, и вперила осуждающий взгляд в зятя.

— Почему не идешь завтракать? Сейчас подойдет машина. Слава уже звонил.

Слава был бессменным на протяжении десятка лет водителем Виталия, и без напоминаний Зинаиды Тимофеевны, Морозов знал, что машина за ним подойдет минута в минуту в семь тридцать утра. При виде бледного лица и тонких губ тещи, ее высокой костлявой фигуры у Виталия всякий раз поднималось в душе глухое раздражение. Но сегодня он неожиданно озвучил свое недовольство, тем самым, дав понять этому мерзкому созданию, вырядившемуся в брючный костюм погибшей дочери, что его терпение окончательно иссякло.

— Не превращайте меня в несмышленого младенца! — произнес он с расстановкой, не отводя взгляда от тещи. — Не стоит напоминать мне о вещах, о которых я знаю лучше вашего. Я не собираюсь завтракать дома, потому что мне осточертели ваши омлеты и овсянка. Позаботьтесь лучше о Кате. Не стоит забывать, что девочке требуется полноценная белковая пища, а не то, что полезно стареющему женскому организму.

Про стареющий женский организм слетело с языка непроизвольно, но теща побледнела до синевы на губах, и Виталий тут же покаялся, что опустился до столь мелочной мести.

Но к чести Зинаиды Тимофеевны она мгновенно пришла в себя и, смерив зятя ненавидящим взглядом, произнесла дрожащим от негодования голосом:

— Скоро я избавлю тебя от своего присутствия, но, учти, Катю я тебе не отдам. Нельзя оставлять девочку с человеком, у которого на первом месте работа и…

Теща обвела быстрым взглядом кабинет и, о, счастье! заметила все-таки пустую бутылку из-под виски. Виталий неосмотрительно спрятал ее за штору, которую сам же и отвернул в сторону.

— …И пьянство! — Добавила она с торжеством. — Я лишу тебя, сударь, родительских прав, я ославлю на весь белый след. И тебя не спасет ни твое высокое положение, ни деньги, которых ты успел изрядно нахапать! У меня найдутся люди, которые помогут опубликовать в газетах некоторые подробности твоей гнусной жизни. Возможно, им будет интересно узнать, по какой причине моя Альвина покинула тебя…

— Сбежала с любовником, вы это имеете в виду? — вежливо справился Виталий.

— Да, она сбежала! — воскликнула теща с пафосом и воздела руки к небу. — Но потому, что ты завел себе молоденькую любовницу, а бедную Альвину превратил в кухарку, домработницу, родильную машину! — Теща закрыла лицо руками и разрыдалась.

Прежде это было сигналом к прекращению ссоры, но раньше она никогда не приписывала ему наличие любовниц, и Виталий взбеленился:

— Что за чушь вы несете? Какие любовницы? Ваша дочь наставила мне рога, а вы пытаетесь обвинить меня во всех смертных грехах. Можете болтать, что угодно, и публиковать какие угодно инсинуации в мой адрес, но Катю вы не получите. К тому же, я, кажется, дал вам неделю, чтобы вы покинули мой дом. Но теперь я передумал. Даю вам только три дня на сборы. В четверг вас отвезут в аэропорт. Мне надоело, что вы постоянно настраиваете девочку против меня, рассказываете ей жуткие истории про мои нечестивые похождения. Объясните, о какой женщине идет речь, которую вы прочите Кате в мачехи? Почему изо дня в день вы внушаете ей мысль, что я вот-вот женюсь и брошу ее на произвол судьбы? Вы думаете, прежде чем говорите или что-то делаете? Катя вчера поднялась ко мне в кабинет вся в слезах. С ней случилась форменная истерика. Мне понадобилось два часа, чтобы убедить ее в том, что я не помышляю о женитьбе. И у меня нет женщины, которая реально бы претендовала на роль ее мачехи! Зарубите это себе на носу! И учтите, я не советую вам затевать судебную волокиту! Я не любитель драться, но за Катю я сломаю хребтину любому!

— Ты поплатишься за эти слова! — произнесла теща с интонациями героини дешевого телесериала. И закатив глаза, трагическим тоном изрекла: — Ты еще вспомнишь меня, Виталий! Забыл, сколько я сделала тебе добра? Но добро быстро стирается из памяти, и теперь можно вытирать о беззащитную больную женщину свои грязные подошвы.

Тема о беззащитной и больной женщине была бесконечной, и Виталий прервал ее раз и навсегда:

— Я не хотел бы сейчас взвешивать, как в мелочной лавке, кто кому и сколько причинил добра, и сколько зла. На том свете все сочтется, но сейчас мне некогда выяснять с вами отношения. Прошу в последний раз, покиньте мой кабинет! Мне надо переодеться. И предупреждаю, не смейте врываться ко мне без стука. Я же не вхожу в вашу спальню, когда мне заблагорассудится?

— Но я и не пью всякое пойло в одиночку! — Теща смерила его презрительным взглядом. — Смотри, так недолго и спиться…

— Этого счастья я вам не доставлю, — усмехнулся Виталий и демонстративно посмотрел на часы. — Ну же!

— Бурбон! — дернула костлявым плечом Зинаида Тимофеевна и, гордо задрав подбородок, торжественной поступью направилась к двери. На пороге повернула голову и злобно прошипела, вложив в последние фразы весь нерастраченный яд: — Ничего, еще попляшешь у меня! Я тебе устрою веселенькую жизнь, негодяй!

Бедное, измученное болезнями создание с такой силой хлопнуло дверью, что чуть не вывалились косяки.

Но схватка с тещей была лишь прелюдией перед грядущими испытаниями. Виталий об этом пока не подозревал, и думал лишь о том, что сегодняшний рабочий день будет едва ли не самым напряженным и длинным на нынешней неделе. Впрочем, она только начиналась, а в народе так и говорят: как зачнется, так и закончится.

Виталий вышел из кабинета и направился в соседнюю комнату. Она находилась рядом с бывшей супружеской спальней, в которую Морозов не заглядывал с момента обнаружения побега жены. Все здесь напоминало ему о былых счастливых моментах, которые воспринимались сейчас без всякой ностальгии, с горечью, а то и с откровенной ненавистью. По прошествии двух десятков лет он наконец-то понял, что никогда не был особенно любим, а решение Альвины отправиться с ним в Сибирь продиктовано было одним-единственным желанием, насолить бывшему мужу и заставить его мчаться следом за ней в даль несусветную, и, уливаясь слезами, умолять вернуться в священные театральные конюшни.

Но Тальников оказался мудрее и обошелся малой кровью. Послав вслед непутевой подруге несколько непечатных выражений, почти мгновенно нашел ей замену. Но для Виталия до сих пор оставался непонятным тот факт, почему вдруг признанного театрального мэтра потянуло на немолодую уже женщину, на несостоявшуюся актрису, которой Тальников, впрочем, передал почти все ведущие роли в своем театре. По слухам, Альвина вполне прилично с ними справилась, но все-таки звезд с неба не хватала. Или стареющего ловеласа поманило в теплое семейное гнездышко, которое Альвина при желании могла создать без особого труда? Его не испугало ни наличие грудного ребенка у нынешней пассии, ни полное отсутствие у нее средств к существованию. Роман Тальников был богат, и жалкая проза бытия волновала его меньше всего. Вероятно, воспоминания о первой чистой любви согревают души даже подобным циникам и эгоистам, к которым, несомненно, принадлежал Роман Тальников. Так думал Виталий Морозов, быстрым шагом минуя свою прежнюю спальню.

Возможно, он заблуждался по поводу своего последнего предположения, но углубиться в мысли ему помешал звонок мобильного телефона, который он включал с «первыми петухами», потому что давно уже приучил себя вставать не позднее пяти часов утра, чтобы на свежую голову поразмышлять над проблемами, которые ни в какую не решались накануне вечером…

На этот раз трубка осталась на рабочем столе в кабинете, и Виталий, чертыхнувшись, вернулся обратно. И правильно сделал, потому что звонил его старый приятель, начальник краевого УФСБ Владимир Сенчуков. Конечно, само слово «приятель» не слишком сочетается с аббревиатурой ФСБ, но Сенчукова и Морозова объединяло не только МВТУ имени Баумана, которое они закончили с разницей в один год, но и игра за сборную училища по волейболу, а позже, когда судьба свела их в Сибири, редкая совместная рыбалка или иногда пробежка на лыжах. Причем по лыжам Морозов был всегда впереди, а Сенчуков брал реванш на рыбалке…

— Слушай, — сказал в трубку Сенчуков, — тебе надо срочно подъехать в управление. Желательно, прямо сейчас!

— Прямо сейчас не могу! — ответил Виталий. — В восемь у меня важное совещание, потом встреча с журналистом из Москвы. — Он посмотрел на часы. — Через пять минут подойдет машина, а я еще без штанов.

— Ну и дела пошли! — Вздохнул тяжело Сенчуков. — Совсем берега потеряли! Разбаловали вас! Сам генерал госбезопасности тебе звонит, а ты кобенишься.

— Между прочим, я тоже генерал! — огрызнулся Морозов. — Говори, что случилось? Опять твои контрразведчики узбекского шпиона поймали?

— Не язви! А то обижусь! — вздохнул прямо в трубку Сенчуков. — Дело гораздо серьезнее, чем ты представляешь! Нам удалось обнаружить кое-что интересное касательно пропавшего самолета, вернее части его пассажиров. Но это все! Остальная информация не по телефону. — И уловив через мембрану участившееся дыхание своего собеседника, переспросил: — Так ты едешь? Или подождем, когда освободишься?

— Еду! — Не попрощавшись, Виталий отключил телефон и тут же набрал новый номер, теперь уже секретаря, чтобы предупредить ее о том, что совещание переносится на послеобеденное время, а визит журналиста откладывается на завтра. Никогда прежде Морозов не позволял себе подобных послаблений, но замаячившая впереди перспектива получения хоть какой-то информации о судьбе злосчастного самолета, заставила его забыть о должностных обязанностях и почувствовать себя вновь человеком.

Ему хватило пары минут, чтобы облачится в повседневную форму одежды: темно-серый пиджак, рубашку нейтральных тонов, скупой расцветки галстук и черные туфли. Возможно, приверженность к подобной весьма консервативной и скучной на взгляд Альвины одежде, породило о нем мнение, как о человеке сухом и рациональном, у которого разум преобладает над чувствами. Правда, Виталий не слишком считался с чужими взглядами на некоторые вопросы своего личного бытия. Себя он считал человеком излишне эмоциональным, поэтому, видно, и пытался скрыть свои чувства за личиной чрезмерной серьезности и отрешенности от всего, что мешало его деловым интересам.

Но сейчас ему не от кого было скрывать, насколько он потрясен свалившимся на него известием, поэтому ряд процедур, связанных с доведением внешнего вида до нужных параметров Морозов проделывал уже набегу, как-то набрасывал на шею кашне, натягивал на широкие плечи кожаное пальто, а на голову — шляпу. Ровно в семь тридцать он появился на крыльце своего особняка. Слава распахнул перед ним дверцу новенького «Ланд Круизера», но шеф махнул ему рукой:

— Оставайся и жди меня! — и сам взгромоздился на водительское сидение.

Обомлевший от столь неожиданного поступка «хозяина» Вячеслав не нашелся, что возразить, да так и остался стоять с открытым ртом, пока внедорожник не миновал ворота. И только тогда покачал в недоумении головой.

— Что за муха его укусила? Ишь, сорвался! Неужто, самолет обнаружили?

Вячеслав был одним из самых верных людей Морозова, знал своего шефа, как самого себя, поэтому не удивительно, что их мысли вот уже много дней текли в одном и том же направлении. И, кажется, не напрасно!