— Варька, ищи! — Вавилов спустил собаку с поводка.

— Она хотя бы знает, что искать? — спросил с недоверием Алексей, провожая взглядом шустрое создание, юркнувшее под крыльцо ближайшей к ним лачуги.

— По крайней мере, она всегда лай поднимает, если что-то необычное обнаружит, — не слишком уверенно произнес Иван и посмотрел в небо, где солнце уже ощутимо сместилось к горизонту. Скоро навалятся сумерки, и придется несолоно хлебавши отсюда ретироваться.

А результатов пока «с гулькин хрен», как образно выразился Батьянов, прощаясь с ними час назад.

— Эх, сейчас бы зубровочки да под балычок или по росеночка жареного с кашей, — протянул мечтательно Вавилов и потянулся. — Впрочем, я бы и от блинов с икоркой не отказался. А? — он вопросительно посмотрел на Алексея. — Ты бы отказался?

— Я бы тоже не отказался, — ответил Алексей, — только до ужина нам сейчас, как до Луны пешком.

Они обошли уже несколько дворов и пока не встретили ни единого человека. Или обитатели этих убогих жилищ умело хоронились от посторонних людей, или возвращались домой лишь переспать. В некоторых домах на них бросались злобные псы, посаженные на цепь.

И тогда Вавилов брал Варьку на руки, боясь, что ее порвет свирепая собачня.

Наконец, переулок уперся в стену сплошного кустарника, росшего у подножия крутой горушки. Дорога скользнула вниз в старый овраг, по дну которого бежала узкая речушка, затянутая пожелтевшим льдом. На нем еще сохранились следы полозьев и конский навоз.

Вавилов спустил Варьку на землю. Она деловито отряхнулась, присела на тощий задок и почесала задней ногой за ухом. Но вдруг вскочила на ноги, коротко тявкнула и бросилась в кусты. И тут же залилась неистовым лаем.

Выхватив револьверы, они обошли кусты с двух сторон, и уже через мгновение Алексей извлек на свет божий нелепое существо, которое при ближайшем рассмотрении оказалось изможденной старухой, грязной, с подбитым глазом и провалившимся носом. Она испуганно скукожилась на дороге, прикрываясь от наскакивающей на нее Варьки скрюченными от старости, покрытыми коростой руками.

— Ты кто? — толкнул ее Вавилов носком сапога.

Бабка затряслась и что-то прошамкала беззубым ртом.

— Ничего не пойму! — Вавилов поднял взгляд на Алексея. — По-моему, она сумасшедшая! — Он опять наклонился к бродяжке. — Хлебца хочешь?

Она перестала трястись и вполне осмысленно посмотрела на Ивана. Затем усиленно закивала головой.

Вавилов полез в карман и достал завернутые в бумагу пару ломтиков ситного с ливерной колбасой — Варькин обед. Один из них он подал старухе, а второй отдал Варьке, которая, высунув язык, преданно ему улыбалась. Оба ломтика исчезли в мгновение ока. Причем Варька лишь молча облизнулась, а бабка замычала и принялась что-то объяснять на пальцах и показывать в сторону лачуг, видневшихся за спинами сыщиков.

— Ты что ж, немая? — поразился Вавилов.

Бабка закивала в ответ головой и вдруг раззявила рот. Сквозь обломки гнилых зубов виднелся язык, вернее его часть.

— Фу, ты! — скривился Иван и приказал ей:

— Закрой пасть! — Присев рядом с бродяжкой на корточки, снизу вверх посмотрел на Алексея. — Видно, крепко проштрафилась дамочка, если языка лишилась— И повернулся к старухе. — Видела кого-нибудь здесь поутру или вчера вечером возле во-он того дома? — показал он на руины, в которых произошло убийство…

Бабка с готовностью кивнула головой и преданно посмотрела на Ивана. Но их последующий «разговор» проходил таким образом, что Вавилову пришлось не единожды вытирать обильный пот, выступивший у него на лбу. По крайней мере, Алексей почти ничего бы не понял из мычания бабки, ее резких вскриков и взмахиваний руками, если бы не комментарии приятеля.

Иван:

— Мужчина? Он один был?

Бабка потрясла перед его лицом пальцем и утвердительно кивнула головой.

Иван:

— Ты его раньше видела?

Бабка сердито замычала, мотнула головой слева направо и показала что-то, немного приподняв руку над землей, потом уставила палец в грудь Вавилову.

Иван:

— Маленького роста совсем? Такой, как я?

Бабка вновь отрицательно помахала головой.

Иван:

— Ниже?

Бабка кивнула головой, соглашаясь. Потом быстро задвигала согнутыми в локте руками и протянула руку в сторону выезда из переулка.

Иван:

— Убежал? Туда убежал? Когда? Утром?

Бабка приложила ладони к щеке и закрыла глаза.

Иван:

— Ночью, значит. — И тяжело вздохнул. — Ну, бабка, заездила ты меня совсем.

Бабка ощерилась в улыбке беззубым ртом, затем подобрала с земли палку, опять согнула руки в локтях, изображая, что бежит, и вдруг, размахнувшись, отбросила палку в сторону.

Вавилов удивленно присвистнул и посмотрел на Алексея.

— По-моему, наша красавица хочет объяснить, что убийца сбросил свою дубинку. — И, склонившись чуть ли не вплотную к обезображенному дурной болезнью лицу бродяжки, громко, с расстановкой произнес, кивая на Алексея:

— Сейчас этот молодой человек пойдет вдоль дороги, и ты дашь знать, как только он поравняется с местом, где мужик сбросил дубинку.

Алексей направился к дому, затем миновал его, но не успел сделать и дюжины шагов, как бабка громко замычала за его спиной.

— Стой! Стой! — закричал отчаянно Вавилов и бросился следом за ним.

Они подошли к большой куче мусора, нависшей над неглубокой канавой, заросшей тальником. Вавилов спрыгнул на ее дно и через мгновение поднялся наверх с металлической штангой, весившей не менее десяти-двенадцати фунтов. Один ее конец вместе с шаром был отпилен. Вся она была залита кровью, а к оставшемуся шару прилипли волосы, кусочки какого-то серого вещества и прошлогодние листья, устилавшие дно канавы вперемешку с раскисшим снегом. Этой, своего рода булавой, видимо, и орудовал преступник, проламывая черепа своим жертвам.

Иван деловито оглядел штангу, затем стянул с себя шарф и завернул в него орудие преступления. Потом с торжеством посмотрел на Алексея.

— Ну, вот уже кое-что?

Они оглянулись. Бродяжка продолжала сидеть на дороге в той же позе, в какой они ее оставили. Иван передал штангу Алексею, пошарил у себя по карманам и, вытащив полтинник, направился к бабке. Склонившись над ней, протянул деньги. Бабка схватила монету скрюченной, похожей на куриную лапку рукой, что-то замычала и затолкала ее под тряпье на груди. Затем с трудом поднялась на четвереньки, потом, кряхтя и постанывая, на ноги и, не оглядываясь, заковыляла к кустам, в которых ее обнаружила Варька, и исчезла в овраге.

Вавилов погладил собачонку по голове.

— Молодец, шельма! Не зря хлеб ешь! — И посмотрел в сторону оврага. — Пропьет ведь, если никто не отберет! Да, впрочем, одна ей в жизни радость и осталась!

У въезда в переулок показалась пролетка. Не доезжая десятка шагов, она остановилась, и из нее выскочил Корнеев.

— Братцы! — лицо его светилось неподдельным счастьем. — Братцы, кое-что узнал на мануфактуре.

Правда, пока сплошной туман… — Он повертел в воздухе растопыренной пятерней и радостно ухмыльнулся. — Один из приятелей артельного старосты, того самого, который умер в больнице, слышал мельком, что он намеревался открыть какое-то торговое предприятие на пару со своим земляком.

— «Берлин»? — переглянулись Алексей и Вавилов. — Трактир?

— Магазин?

— Чайная?

— Давай в пролетку? — крикнул Иван. — Надо срочно проверить.

Они вскочили в пролетку, и только тут Корнеев обратил внимание на сверток, который Вавилов нежно прижимал к своей груди.

— Что это? — спросил он.

— О! Это сейчас дороже злата и серебра, — ухмыльнулся Иван. — Дубиночка, орудие убийства!

— Нашли! — Корнеев хлопнул его по плечу. — А бродяжку?

— Бродяжку Варька нашла, — кивнул Вавилов на собачонку, пристроившуюся у его ног. — Говорил тебе, что стоящая собачонка? А старуха остальное все обсказала. Дескать, видела ночью мужичонку, собою неказистого, который забросил эту дуру в кусты, — он на мгновение отнял штангу от груди и с любовью, словно кормящая мать на младенца, посмотрел на нее. — Покажем Федору Михайлычу, хоть немного его порадуем.

А то, вишь, вздумал в отставку податься!

— Ты думаешь, он серьезно? — спросил Алексей.

— Серьезнее не бывает, — вздохнул Иван, — уж если что ему втемяшится в голову, от своего не отступит!

Слишком серьезные преступления, да еще этот паскудник Желтовский подножку подставил! Теперь нашему Михайлычу надо задницу в горсть зажать и пахать день и ночь, чтобы в грязь лицом не ударить. Ну, а нам, слугам Отечества, и вовсе придется на казарменное положение переходить. — Он быстро перекрестился. — Дай бог, чтобы этот «Берлин» тоже туфтой не оказался.

К счастью, «Берлина оказался единственным в Североеланске торговым заведением со столь громким названием. На самом деле это была чайная, основными посетителями которой были извозчики да едущие на базар крестьяне. Была она низкой и темной, пол устилали опилки и солома. А на пять копеек подавали „пару“ — чашку чая и два куска сахара. Если же посетитель заказывал две „пары“, то третья подавалась ему бесплатно, но уже с одним куском сахара или бубликом взамен.

К чаю предлагались всегда свежие, с разнообразными начинками пироги и расстегаи. И это тоже привлекало сюда посетителей.

А для извозчиков «Берлин» и вовсе стал своеобразным клубом, где они узнавали последние новости, обсуждали расценки за проезд и делились опытом, как привлечь денежного клиента и не позволить объегорить себя жуликам. В «Берлине» выясняли отношения, заключали сделки, мирились и ссорились. Здесь всегда было весело, шумно и многолюдно. Дым висел коромыслом в двух залах чайной, и порой не хватало мест даже завсегдатаям.

Но оказывается, столь выгодное заведение было продано на днях старым владельцем. Новый хозяин чайной, здоровенный красномордый мужик с бородой лопатой пояснил, что купил ее у некоего Матвея Сазонова, который заявил, что уезжает на родину в деревню.

И когда Вавилов, предъявив ему карточку агента, попросил обрисовать бывшего хозяина «Берлина», новый хозяин сказал, что Сазонов — крайне маленького роста, и для достоверности поднял ладонь на высоту чуть больше двух аршин от пола. И добавил, что по этой причине постоянные посетители в шутку прозвали Матвея Великаном.

— Было холодно, холодно и вдруг жарко! — пожаловался Иван, вернувшись к столику, за которым его дожидались Алексей и Корнеев. — А сейчас опять холодно. По всем приметам, Сазонов тот самый мужичонка, которого наша бродяжка у дома видела. Но слинял, скотина, как пить дать, слинял! Продал чайную на днях и слинял! Видно, славно припекло его, если так торопился.

— Да никуда Матвейка не слинял, — раздалось за его спиной.

Иван стремительно оглянулся. Рослый извозчик в заячьем треухе и распахнутом полушубке шумно втянул губами чай из блюдечка, которое удерживал на трех пальцах левой руки, а правой поднес ко рту кусочек сахара и громко захрумтел им, добродушно щурясь на Ивана.

— Повтори, что ты сказал? — Иван подсел к нему. — Видишь, — кивнул он на Алексея и Корнеева, — мы с земляками его по всему городу ищем. Неужто не уехал еще в деревню?

— А че ему уезжать? — удивился мужик. — Он себе трактир отхватил сразу за Знаменским собором.

Он раньше «На поляне» назывался, а сегодня я Матвея подвозил, так он хвастался, что отремонтирует его и назовет «Парижем».

Сыщики переглянулись.

— Что? Отвезешь нас к земляку? — спросил Иван.

— Отвезу, че ж не отвезти! — ответил степенно извозчик, поднимаясь из-за стола. — По тридцать копеек с носа, и с превеликим удовольствием домчу.

…Матвей Сазонов и вправду оказался крошечным человечком с птичьей физиономией и с черными, бегающими глазками. Голова у него была не по росту крупной и словно вросшей в широкие плечи. Несмотря на маленький рост, его грудь казалась крепкой, а руки — длинными, с толстыми запястьями и крупными ладонями. Чувствовалось, что хоть бог не дал ему подрасти, но силенкой не обидел.

При аресте он не сопротивлялся, держался на удивление уверенно и даже дерзил при допросе, который ему учинили Вавилов на пару с Алексеем. Свою причастность к убийству он категорически отрицал. И хотя алиби свое пока не доказал, успел пригрозить сыщикам, что подобный произвол им даром не пройдет, и он сумеет найти на них управу.

Корнеев в присутствии двух понятых занимался обыском в маленькой квартирке на втором этаже трактира, новым хозяином которого Сазонов стал лишь за несколько часов до ареста. Он тряс купчей перед глазами Ивана до тех пор, пока тот не взъярился и не приобщил купчую к протоколу допроса.

Обыск в квартире ничего не дал. Тогда сыщики скрупулезно осмотрели белье, платье и обувь трактирщика. И опять же Иван своим зорким глазом углядел в рубце между подошвой сапога и заготовкой следы запекшейся крови. Сапог изъяли, хотя Сазонов крайне рассердился и поначалу отказался пояснить, откуда взялась кровь на сапоге. Но, подумав, заявил, что утром посещал бойню, чтобы договориться о поставках свежего мяса в трактир.

— Прекрасно, — Алексей завернул сапог в скатерть, которую снял со стола в трактире. — Сейчас мы сдадим твой сапог на химический и микроскопический анализ, и наш врач уже через полчаса установит, что кровь эта человеческая, и даже узнает, кому из убитых она принадлежала. — Конечно, Алексей несколько преувеличил возможности Олябьева, особенно в последней части своего заявления, но зато, несомненно, напугал Сазонова. Трактирщик, правда, пытался своего страха не выдать, но глаза его тревожно перебегали с одного сыщика на другого, а руки, в которых он нервно тискал картуз с лаковым козырьком, слегка, почти незаметно, подрагивали.

Корнеев тем временем отправился на старую квартиру, где Сазонов проживал до вчерашнего дня, и обнаружил в хозяйском чулане отпиленную короткую часть штанги с шаром, которой не доставало у орудия убийства, найденного в кустах неподалеку от места преступления. Прежняя хозяйка Сазонова признала в ней часть «штуковины», которую видела у своего жильца под кроватью, когда мыла полы в его комнате. И после того, как жилец съехал, она подобрала обрезок штанги на помойке и спрятала в чулан, полагая, что в хозяйстве все сгодится…

Сазонову предъявили обе части штанги, но он продолжал настойчиво и уже как-то обреченно отрицать свою вину. Тогда Корнеев принес торговую книгу с записями, сделанными Сазоновым в «Берлине». Сравнили два почерка — в книге и в записке, — они оказались очень похожи. Но Сазонов и этот довод тоже не признал и продолжал запираться.

— Ну, что ж! — Иван устало посмотрел на часы, потом на Сазонова. — Не хочешь признавать убийство, скажи тогда, отчего такой маленький?

— В детстве под телегу попал, — пояснил тот не слишком охотно. — С той поры перестал расти.

Иван смерил его взглядом. Правду говорят: мелка блоха, а кусает будь здоров!

— Поехали в управление! — приказал он. — Проверим нашего Великана через стол приводов.

При североеланской полиции вот уже несколько лет существовал подобный стол регистрации преступников.

В его сейфах и шкафах хранилась богатая картотека, которая помогала опознать задержанных жуликов. По большей части это были любители скрывать свои истинные, уже известные полиции имена. Здесь же регистрировали людей, впервые попавшихся на преступлении.

Десятки лиц ежедневно дефилировали перед этим столом. А в дни облав по его спискам проходило до сотни, а то и больше человек.

Почти четверть века его возглавлял Николай Егорович Колупаев. За чрезмерную дотошность преступники давно уже прозвали его Колупаем. И пользовался он у них если не любовью, то известным уважением.

Колупаев был маленьким толстым человеком весьма мрачного вида, никогда не улыбающимся, с неизменной трубкой в зубах. Бывший ротный фельдшер, он за время службы в полиции пропустил через свой «стол» такое множество людей и до того набил глаз, что стал, в конце концов, чуть ли не ясновидящим, определяя на глаз род занятий любого человека.

Несмотря на угрюмый характер, Николай Егорович службу свою любил, и не было для него большего удовольствия, как уличить скрывающегося под чужим именем мошенника. Порывшись в пыльных регистрах, в антропологических и дактилоскопических отметках, он непререкаемо доказывал какому-нибудь Петрову, что он вовсе не Петров, а Иванов, крестьянин такой-то губернии, уезда, волости и деревни, и имеет за своей спиной уже не одну судимость.

Вот к этому человеку и привели на опознание Сазонова.

Колупаев был лаконичен и сух на допросах, но всегда предварительно выкладывал на стол несколько инструментов для антропологических измерений, смахивающих на пыточные орудия времен Средневековья. Один их вид вызывал у задержанных панический ужас. Сазонов не был исключением и заметно побледнел, когда Колупаев весьма демонстративно повертел в руках громадный циркуль, который обычно существенно влиял на полноту признаний всех без исключения «клиентов» регистратора всевозможных темных личностей.

Процедуру опознания преступника Колупаев мастерски превращал в своеобразный спектакль. И хотя он проходил по одному и тому же сценарию, всякий раз в нем возникало множество нюансов, вариантов, неожиданных коллизий, правда, кончавшихся почти всегда одинаково — изобличением преступника.

Николай Егорович начал допрос с традиционного вопроса:

— Как звать?

Сазонов назвался.

Колупаев окинул его угрюмым взглядом исподлобья.

— Судился?

— Не то что не судился, — нехотя ответил Сазонов, — но даже в свидетелях у мирового не бывал.

— Врешь, негодяй!

— Чего мне врать? — Сазонов старательно отводил глаза в сторону, но они сами собой возвращались к лицу Колупаева. Умел Николай Егорович приковать к себе взгляд человека, а преступника тем более.

— А ну-ка, давай пальчики!

Сазонов как будто с недоумением посмотрел на регистратора. Тот, усмехнувшись, взял его руку, сначала правую, потом левую, смазал специальной краской и поочередно прижал каждый палец к бумаге. Затем, насвистывая сквозь зубы мотивчик из последнего поставленного в театре водевиля «Лев Гурыч Синичкин», подвел снимок под формулу и через десять минут многозначительно крякнул и вперил насмешливый взгляд глазок-буравчиков в Сазонова.

Вавилов, который, затаив дыхание, наблюдал за манипуляциями регистратора, толкнул в бок Алексея и торжествующе подмигнул ему. Кажется, Колупай что-то наколупал!

— А вот вам аналогичные пальчики! — ласково возвестил Николай Егорович и помахал перед лицом Сазонова снимком с черными пятнами отпечатков. — Сейчас еще на кистене проверим. Куда тогда денешься?

Сазонов молчал, не поднимая головы. А Колупаев зачитал справку, которая хранилась у него в архиве:

— Матвей Сазонов, Североеланской губернии, Марьинского уезда, Котляровской волости, тридцати восьми лет. Православный. Отбывал в семьдесят восьмом году по приговору мирового судьи семнадцатого участка три месяца тюрьмы за кражу.

Пауза и строгий взгляд на задержанного. И дальше:

— По приговору мирового судьи третьего участка шесть месяцев тюрьмы за попытку разбоя в восьмидесятом году.

Опять пауза и опять суровый взгляд на Сазонова:

— По приговору мирового судьи десятого участка год тюрьмы за избиение и причинение увечий двум человекам в восемьдесят первом году.

И, наконец:

— По приговору Томского окружного суда был присужден в восемьдесят втором году к арестантским ротам сроком на четыре года, за непреднамеренное убийство приказчика Валиева по пьяному делу. А вот и мурло! — Николай Егорович, по-сатанински ухмыляясь, сунул под нос Сазонову фотографию.

Тот отшатнулся и чуть не упал со стула. Иван вскочил со своего места.

— Егорыч, откатай быстрее пальцы на кистене.

— Помню, не спеши, — степенно ответил тот и развернул изрядно испачканный шарф Вавилова. Покачал удрученно головой, но нанес на ручку булавы порошок магнезии, затем осторожно его сдул. Тонкий слой прилип к отпечаткам следов пальцев, с четко обозначенными спиральными завитками кожи.

Колупаев несколько минут тщательно изучал их, что-то бормоча и записывая на листок бумаги.

Потом поднял голову:

— Один из пальчиков определенно его. — И перевел взгляд на Сазонова. — Что, и теперь будешь запираться, мерзавец?

— Врете вы все! — Глаза Сазонова злобно сверкнули. — Напраслину возводите на честного человека.

Вавилов подошел к нему, некоторое время пристально рассматривал, потом ухмыльнулся.

— Все врем, говоришь? Не твоих рук дело?

Сазонов истово перекрестился.

— Вот те крест! Как перед Истинным — не виновен!

— Ладно, — поднял голову Колупаев, — разувайся!

— Зачем? — растерялся Сазонов.

— А вот увидишь — зачем! — прикрикнул на него Вавилов. — Давай, поворачивайся живей!

Сазонов с явно упавшим сердцем стянул один за другим сапоги, а в это время Колупаев придвинул к нему особую платформочку, на цинковой доске которой виднелся темный рисунок следа. Обычно в него ставилась нога задержанного или арестованного для обмера. А Колупаев тем времен потряс перед носом Сазонова огромным циркулем, служащим также для измерения, но только объема черепа, затем достал длинный нож и наточил его тут же бруском.

Сазонов, съежившись, смерил взглядом нож и после некоторых колебаний вложил довольно грязную ногу в след.

Колупаев, отметив и записав ее особенности, брезгливо проворчал:

— Ты, подлец, хотя бы ноги помыл, а то гостей небось в белом фартуке встречаешь, а под ногтями грязь развел, хоть свеклу выращивай! Убирай вон ножищу!

Я тебя с другой стороны общупаю! — И, взяв циркуль, снова подошел к жертве. — А ну-ка, что это ухо слышало? — И измерил ухо. — А где здесь мозги начинаются? — И приложил ножку циркуля к выпуклой части лобной кости. Обернувшись, посмотрел на Корнеева. — Что, доктор, глаза выворачивать будем? Посмотрим, что они видели?

Сазонов вздрогнул и затравленно огляделся по сторонам.

— А то как же! Выворачивай! — согласился «доктор» с самым что ни есть важным видом.

Колупаев вновь подступил к подозреваемому. Но тот истошно завопил и закрыл лицо руками.

— Отойди, легавый! Не дам глаза выворачивать! — И уже с мольбой посмотрел на агентов. — Отпустите душу на покаяние! Мочи нет терпеть! Ведь что ж такое допускаете! Такие страхотины супротив человека! — Он опять закрыл лицо рукой и тихо, через силу выговорил:

— Ладно, расскажу все по совести, что там зря запираться!