Федор Михайлович с силой потер лоб и, откинувшись на спинку кресла, со вкусом зевнул. Сегодня он пришел на службу на два часа раньше, чтобы еще раз внимательно просмотреть материалы дела Сазонова и перечитать почту, которой изрядно накопилось за те пять дней, что прошли с момента страшной трагедии в доме Ушаковых.

По правде сказать, он с самого начала чувствовал, что убийство в Савельевском переулке никак не связано с резней на Толмачевке, хотя большое количество жертв я похожее орудие убийства могли натолкнуть и поначалу действительно натолкнули на мысль, что они совершены одним человеком. Но это как раз был один из тех случаев рядовых совпадений, которые бывают в практике сыщиков, возможно, не так часто, но все же дают право сделать вывод, что все в мире имеет пару, даже преступление.

Он почти не удивился, когда его агенты буквально за несколько часов нашли и разоблачили Матвея Сазонова, прижав его к стене неопровержимыми уликами. Но этот успех ни на йоту не продвинул розыск по первому делу, что грозило Тартищеву уже более крупными неприятностями, тем более что определенные им три дня для розыска закончились безрезультатно. И это тоже был явный прокол, если, конечно, не считать поимки убийцы девяти человек.

Батьянов, который поначалу не воспринял серьезно его заявление об отставке, вчера вечером, еще не остыв от разноса, который им учинил Хворостьянов, весьма прямолинейно высказался по этому поводу. Обвинения в некомпетентности и необоснованном затягивании дознания, когда все доказательства причастности Журайского к убийству на Толмачевке налицо, прозвучали из уст полицмейстера без привычных обиняков и намеков.

Начальство не слишком вникало в детали, и объяснения по поводу мозолей, тесных сапог и шинели с короткими рукавами посчитало явным издевательством над собой, отчего еще больше разгневалось и велело немедленно передать дело судебным следователям. Тартищеву пришлось сжать зубы и покорно принять на себя поток оскорблений, по большей части несправедливых и обидных. Но кто стал бы слушать сейчас его доводы и оправдания? Тем более оправдания всегда переводят человека в ранг виноватого, а он себя виноватым ни в коей мере не считал.

Федор Михайлович придвинул к себе протокол допроса Сазонова. Может, он и его агенты действительно что-то пропустили, недоглядели, и преступник попросту обвел их вокруг пальца?

Итак, Сазонов признался, что убитый приказчик давно уже хотел купить у него чайную «Берлин». К тому же он точно знал, что в сундучке у Фрола Иванцова хранится пять тысяч рублей, накопленных за долгие годы. В день убийства они встретились обговорить предстоящую сделку, намереваясь назавтра завершить ее купчей.

Сазонов неоднократно бывал в гостях у своих земля ков в Савельевском переулке. К нему привыкли и не удивлялись, когда он наведывался к ним без приглашения.

Вот и в тот вечер он пришел, уже когда стемнело, принес с собой водку, пиво, закуску, чтобы заблаговременно вспрыснуть сделку. Кроме Фрола, угостил его двух родственников, приказчиков, которые жили в комнате по соседству. В этот вечер он не раз бегал в кабак, расположенный через две улицы за подкреплением (буфетчик подтвердил это). Наконец, когда хозяева отяжелели от выпитого, он распрощался и ушел… Но через час вернулся уже с кистенем. Прокравшись в большую комнату» он уложил обоих приказчиков на месте, проломив им черепа. Они даже не вскрикнули. В соседней маленькой комнате он ударил по голове Фрола, думая, что убил его, а на самом деле только тяжело ранил. Из его сундучка он извлек пять тысяч и хотел уже скрыться, но вдруг засомневался…

«Нет, Матвей, сказал я себе, не валяй дурака, покончи и с остальными. Ведь все они мне земляки, стало быть, и по селу, и по волости молва пойдет, да и полиции непременно расскажут, что такой-то вчерась водку вместе с убитыми пил, и будет мне крышка. Тогда я взял свою культяпку и вернулся обратно в прихожую.

Зашел сначала в одну комнату, потом в другую… Жалко было пробивать детские черепочки, но что поделаешь?

Своя рубашка ближе к телу. По первости жутко было, а потом расходилась рука, будто и не моя вовсе, и пошла щелкать головы, что твои орехи! Опять же вид крови и запах тоже меня распалили. Течет она алыми теплыми струйками по пальцам моим, и на сердце как-то щекотно и забористо стало!

После я по остальным сундукам пошарил, ног там всякая дрянь оказалась. Я только одну рубаху и взял.

Переоделся в чистую, а свою, кровавую, в печке для верности сжег. Записку написал собственноручно, это я Признаю, а гирьку в овраг сбросил, не думал, что вы так скоро ее… да и меня отыщете…»

Тартищев прочитал эти признания, сделанные совершенно бесстрастно существом, которое даже язык не поворачивался назвать человеком. Федор Михайлович усмехнулся, вспомнив, как привели Сазонова на первую встречу с ним. Маленькие бегающие глазки, трясущиеся руки, вокруг шеи застегнутый на чудом уцелевшую пуговицу воротник от рубашки, которую убийца пытался сжечь в печи. Остатки воротника постарался напялить на него Вавилов, чем окончательно добил негодяя на признание. (Правда, Федор Михайлович не догадывался, какую роль здесь сыграли антропометрические «опыты» Колупаева.) В кабинете у Тартищева он первоначально рыдал и божился, что был пьян и почти не помнит, как убивал.

Но потом вдруг неожиданно стих и стал давать показания абсолютно спокойным голосом. Глаза его перестали бегать, а руки трястись. Вероятно, он понял, что от судьбы не скроешься, и хоть немного пытался смягчить свою участь чистосердечным признанием. Будучи неоднократно судимым, он знал, что за подобное преступление ему грозит только петля. И если уж сильно повезет и судьи найдут хоть какие-то смягчающие обстоятельства, то все равно отправят его в бессрочную каторгу.

Подмастерье сапожника, видевший вероятного убийцу на крыльце дома Ушаковых, в Сазонове его не признал.

Нянька никогда его в доме Ушаковых не встречала. На кистене и пистолете, обнаруженных в доме Журайского, следов его пальцев не оказалось. Когда на него попытались надеть шинель гимназиста, Сазонов наступил на подол и чуть не упал… То есть ни одна из улик к нему не подходила.

Как ни крути, но следовало признать, что преступление на Толмачевке было продумано более тщательно, готовилось не один день, убийца рассчитал все до мелочей… И ясно как белый день, что он преследовал иные цели, а кража была инсценирована им для отвода глаз.

В деле же Сазонова корысть — главный и единственный мотив.

Но все ж каковы были истинные цели толмачевского убийцы? Возможно, все же кто-то хотел запугать Ушакова или предупредить его о чем-то? Или сам Ушаков не договаривает, намеренно скрывает тот факт, что смерть его домочадцев — примитивная месть за какие-то неблаговидные дела. В мире барыша подобное сведение счетов в порядке вещей…

Федор Михайлович вздохнул, открыл портсигар и достал папиросу… Пока все вопросы оставались чисто риторическими, и требовалось перекурить, чтобы определить последующие действия.

В дверь постучали. Тартищев взглянул на часы. Дежурные агенты, которые каждое утро приносили ему суточную сводку всех уголовных преступлений по городу и губернии в целом, должны прийти с рапортом через полчаса. Значит, опять что-то чрезвычайное, если решились потревожить его в святое время, когда никто не смел вторгаться в кабинет.

— Войдите! — крикнул он.

Дверь отворилась, и на пороге возник Иван Вавилов.

— Что опять стряслось? — спросил Тартищев. — Серьезное что-нибудь?

Иван оглянулся. Следом за ним в кабинет вошел Поляков. Тартищев усмехнулся про себя. Если сейчас на пороге покажется еще и Корнеев, то, значит, неразлучная троица опять что-то спроворила! Но Корнеев на этот раз не появился. А Иван, как старший, принялся объяснять.

— Федор Михайлович, разрешите доложить! Вчера я получил странные сведения. Зашел вечером в «Варшаву» поболтать с трактирщиком. Он мужик разговорчивый, с ним можно о многом посудачить. Он мне и рассказал, что архитектор Мейснер к нему частенько захаживает. И в одиночку, и с компанией. Так вот позавчера с архитектором приключилось непонятное для трактирщика происшествие. Сидел Семен Наумович в «Варшаве» и мирно обедал. Вдруг в зал вошел жандармский офицер с двумя нижними чинами и каким-то штатским. Без всяких объяснений они арестовали Мейснера и увезли неизвестно куда. А вчера вечером Мейснер появился у Алексея. Вид у него не ахти, и настроение весьма подавленное. Да Алексей об этом лучше расскажет.

— Действительно, он очень напуган и не нашел ничего лучшего, как броситься ко мне за объяснениями и, возможно, помощью. Словом, он говорит, что жандармы привезли его в охранное отделение, обыскали, припугнули высылкой в северные уезды. При нем находился пятитысячный билет ренты, жандармы его отобрали и выпустили до сегодняшнего дня, с условием, что принесет до шестнадцати часов еще пять тысяч рублей. В противном случае — арест и ссылка в Туруханск неминуемы. Мейснер очень напуган и намерен немедленно внести требуемые пять тысяч, лишь бы уцелеть.

— Что он еще рассказывает?

— Мы его забрали рано утром из дома. Переодели, загримировали под дворника на тот случай, если за ним установлена слежка, и привезли с собой, — пояснил Алексей. — Но пока ехали в управление, усиленно проверялись — слежки не обнаружили. Сейчас Мейснер ожидает в приемной.

— Давайте его сюда и оставьте нас одних, — приказал Тартищев.

Мейснер в дворницком армяке, в лохматом парике и с привязанной бородой смотрелся нелепо и смешно. Он не знал, куда девать руки, а лицо его исказила страдальческая гримаса. Чувствовалось, что он пытается скрыть тревогу, но глаза его выдавали. Архитектор был на грани паники.

— Присаживайтесь, Семен Наумович, — сказал Тартищев приветливо.

— Покорно благодарю, — ответил Мейснер и несколько торопливо опустился на стул.

— Расскажите, пожалуйста, что за странная история произошла с вами? Почему у вас отобрали пять тысяч и вознамерились отнять еще столько же?

Мейснер занервничал:

— Какие пять тысяч? Я даже в толк не возьму, про что вы изволите говорить? Никаких пяти тысяч у меня не брали. И вообще я ни на что не жалуюсь и всем доволен…

— Простите, Семен Наумович, но зачем тогда вы обратились к моему агенту? Ведь это с ваших слов он только что доложил мне про эти десять тысяч. Зачем вы юлите и пытаетесь ввести нас в заблуждение?

— Алексей Дмитрич меня не правильно понял, — прошептал Мейснер и опустил глаза.

— Признайтесь, что вы струсили, Семен Наумович.

Видимо, они пригрозили, что всплывут ваши прежние неблаговидные дела? Какие именно? Неужто те самые пули, которые у вас украл Журайский? Но десяти тысяч они никак не стоят!

Мейснер бросил на него быстрый взгляд, но тут же отвел его в сторону. Архитектор был в смятении и уже не скрывал этого.

— Полно вам запираться, Семен Наумович. Сюда вас для вашей же пользы привезли, — продолжал уговаривать его Тартищев. — Ясно, что вы налетели на мошенников, они чем-то вас напугали, и вы готовы даже солгать нам. Со страху вы выложили все Полякову, а ночью поразмыслили и решили, что лучше соврать полиции, чем пострадать от охранного отделения. Так ведь, Семен Наумович? Только я вам определенно скажу, если бы вас арестовали настоящие жандармы, то так скоро бы не выпустили, да и денег бы не потребовали.

Раскиньте умом хорошенько и расскажите откровенно и подробно, как было дело. Мы же добра вам желаем!

Пока Федор Михайлович говорил, лицо архитектора из бледно-желтого превратилось в багрово-малиновое.

На лбу у него выступили мелкие капли пота, которые Мейснер принялся промокать платком и что-то тихо шептать, кажется, молитву.

Наконец он, видимо, решился, потому что небрежно затолкал платок в карман сюртука, хрустнул пальцами и заговорил взволнованно и торопливо:

— Вы правы, Федор Михайлович! Я струсил! Что мне скрывать? Мне и самому показалось, что дело здесь не чисто. Ежели сумеете защитить, спасибо, но Христом богом молю, не выдавайте, а я все, как на духу, расскажу. Позавчера меня действительно арестовали в «Варшаве». Какой-то жандармский офицер с двумя солдатами и еще один человек в партикулярном платье. Посадили меня в экипаж и отвезли в Ковровский переулок, как сказали мне, в охранное отделение.

— Вы что ж, не знаете, где находится охранное отделение? — удивился Тартищев. — Не знаете Ольховского?

Мейснер пожал плечами.

— Я — человек законопослушный. С охранным отделением не сталкивался. Откуда мне знать, где оно находится? А что касается Бронислава Карловича, то, конечно же, знаю. Только подумал, а вдруг его сместили, мне же об этом не докладывают!

— Хорошо, продолжайте, — согласился с его доводами Тартищев.

— Номера дома я не помню, но на вид признаю.

Я ведь все-таки архитектор, — едва заметно улыбнулся Мейснер. — Физиономию людскую не запомню, а уж как фасад дома выглядит, поверьте, через двадцать лет в деталях нарисую. — Он вздохнул, вновь, вытер пот со лба и продолжал свой рассказ:

— Поднялись мы на третий этаж. Там меня тотчас же обыскали и отобрали бумажник. В нем была пятитысячная рента и триста рублей денег. Бумажник обвязали шнурком и опечатали сургучной печатью. Затем посадили меня в прихожую и говорят: «Подождите здесь. Начальник сейчас занят».

Сижу я так полчаса, сижу час, потом второй. Мимо меня провели двух человек в цепях, потом прошли два жандарма. Унтер-офицеры. Наконец, пришел офицер, тоже жандарм, и отвел меня к начальнику. Вхожу: большая комната, посредине стол, заваленный бумагами, на стене карта империи. Под ней человек в штатском платье. Крупный, с усами и небольшой бородкой. Волосы редкие, зачесаны на пробор. Я подошел к столу и остановился. Он даже не взглянул на меня, а продолжал что-то писать. Прошло минут десять. В кабинет вошел прежний жандармский офицер, положил на стол огромный портфель и передал какую-то бумагу. Начальник пробежал ее глазами и говорит: «Я сейчас распоряжусь.

Вызови ко мне Гусева». Через минуту на пороге появился другой жандарм, тот, который меня арестовал. «Немедленно берите людей, — приказал ему начальник охранного отделения, — и арестуйте Визера, да поживее, пожалуйста». А Визер, вы знаете, Федор Михайлович, мой хороший приятель, директор Коммерческого банка.

У меня, скажу я вам, и вовсе коленки подкосились.

А начальник в это время поднял голову от бумаг и строго так обратился ко мне: «Так вот ты каков гусь, Мейснер! В заговорщики записался? Давно мы за тобой следим да в старье твоем разбираемся. Ну, теперь полно!

Погулял — и будет! Давно пора под замок!»

«Помилуйте, ваше превосходительство, — взмолился я. — За что вы меня арестовали? Я живу смирно, никому зла не делаю, и эти пули держал дома не по злому умыслу. За что же меня под замок?»

«Брось дурака валять! — прикрикнул на меня начальник. — Хватит из себя невинную овечку разыгрывать! А про „капли Муромцевой“ забыл? Мы это дело живо раскрутим!»

Я так и обмер…

— Что еще за «капли Муромцевой»? — совершенно равнодушно поинтересовался Тартищев.

Мейснер беспокойно заерзал на стуле и оглянулся на дверь, словно искал пути для отступления. Но фраза вылетела, требовалось ее объяснить. И архитектор сдался.

— Да полнейшая ерунда, господин Тартищев. В тот день, когда Полина Аркадьевна отравилась, я обнаружил, что у меня из шкафчика пропал пузырек с раствором цианистого калия, который остался у меня от папы.

Он страдал от рака. Были сильные боли. И он, наверно, хотел отравиться. Но, видит бог, умер естественной смертью. Пузырек я хотел поначалу выбросить, но после подумал: в нашей семье многие умерли от рака, а вдруг меня тоже прихватит эта страшная болезнь, так лучше умереть сразу, чем мучиться, как мой бедный папа. И оставил.

— Как он попал к вашему отцу?

— Понятия не имею, — пожал плечами Мейснер. — Я узнал о его наличии месяца за два до его смерти.

— А когда он умер?

— В августе прошлого года.

— А когда исчез пузырек?

— Я же говорю, обнаружил, что он исчез, в день смерти Муромцевой или, кажется, на следующий день.

Тогда, помните, много говорили о яде, и меня словно дернуло посмотреть, на месте ли пузырек. Смотрю, исчез. Я поднял на ноги весь дом, но все мне клялись, что в глаза его не видели! Действительно, я хранил его с большими предосторожностями, под замком, в шкафчике, подальше от детей.

— Замок был цел?

— Абсолютно, а ключи всегда находятся при мне, потому что там, кроме яда, хранятся кое-какие ценные и деловые бумаги.

— Кто, кроме членов вашей семьи, знал об исчезновении яда?

Мейснер пожал плечами.

— В общем-то, я не скрывал этого. Именно друзья назвали его «каплями Муромцевой» и еще подсмеивались надо мной, уж не был ли я тайным любовником Полины Аркадьевны и не отравил ли ее из ревности, когда узнал, что Савва Андреевич просил у нее прощения.

— Вы были близко знакомы с Муромцевой?

— Что вы! — замахал руками архитектор. — Никаких связей на стороне! У меня семья, дети! Что вы!

Что вы! Да и знакомы мы были чисто шапочно. Как-то меня представили ей, да я думаю, она тут же обо мне забыла.

— Скажите, Семен Наумович, а Журайский в то время уже приходил к вам?

— Витольд? — изумился Мейснер. — Нет, нет, он и вовсе не мог добраться до яда. Яд находился у меня в кабинете, заходить туда имели право лишь несколько человек. Витольд не был в их числе.

— Выходит, друзья только посмеивались, и никто из них всерьез не связывал пропажу яда со смертью Муромцевой?

— Конечно же, не связывали, — загорячился архитектор. — Да и кому это в голову могло прийти? Чистейшей воды совпадение.

— Но согласитесь, странное совпадение. Ведь кому-то этот яд понадобился? Но для каких целей? Скажите, кто знал, что у вас имеется цианистый калий?

— Да многие. Я из этого не делал особой тайны, потому что яд находился в надежном месте — Он встрепенулся и тревожно посмотрел на Тартищева. — Вы что ж, считаете, что это я всучил яд Муромцевой или продал его ее убийце? — Лицо Мейснера вновь приняло тоскливое выражение.

— Пока не думаю, но ведь кого-то это совпадение натолкнуло на идею вас шантажировать. И вы настолько напуганы, что готовы беспрекословно заплатить баснословную сумму. Представьте себе, эта сумма составляет мое годовое жалованье с учетом выплат на обмундирование, стол и казенные разъезды. А вы готовы выложить их каким-то проходимцам в одночасье, не раздумывая.

— Я — еврей, — тихо сказал Мейснер, — у меня маленькие дети. У меня нет права голоса, чтобы заявить громко о несправедливости. Я пришел к Алексею Дмитричу только потому, что он еще молод и система не успела его сломать. Мне показалось, что он честный и справедливый человек.

— А я, значит, вам не показался? — усмехнулся Тартищев.

Лицо Мейснера скривила болезненная гримаса, и Федор Михайлович понял, что он вот-вот заплачет.

И решил сменить тему разговора.

— Рассказывайте, что было дальше.

— Начальник минут пять грозился меня законопатить, куда Макар телят не гонял, потом велел принести мои бумажник. Сорвал с него шнурки и печати. Вынул билет и деньги и говорит: «Много к твоим рукам, жидок, прилипло денег, да черт с тобой! Тут у нас завелось одно благотворительное дельце, деньги нужны, а их нет!

Предлагаю тебе следующее: я тебя под эти деньги освобождаю до послезавтра с тем, чтобы к четырем часам дня ты доставил сюда еще пять тысяч рублей. Принесешь — отпущу тебя на все четыре стороны, не принесешь — пеняй на себя. Будешь немедленно арестован и в двадцать четыре часа загремишь по этапу в Туруханские края тюленей доить».

С этими словами начальник меня отпустил, но оставил у себя ренту и три сотенных билета.

— Понятно, — Тартищев задумчиво постучал пальцами по столу, затем сказал:

— Часов в девять поедете с моими агентами в Ковровский переулок и покажете им дом, куда вас возили. Они знают, как поступить дальше. Вам пока следует оставаться в полиции.

Сейчас вам найдут место, где вы сможете дождаться девяти часов. — Его пальцы вновь выбили дробь на столе. — Скажите, Семен Наумович, а что представлял собой пузырек, в котором хранился цианистый калий?

Вы смогли бы его опознать, если бы мы его предъявили?

— Конечно, — ответил с готовностью Мейснер, — чтобы не случилось путаницы, я перелил раствор в пустой флакон из-под женских духов. У него была плотная пробка, а сверху еще навинчивался колпачок. По форме он напоминал цветок лилии, а прежний невзрачный пузырек я тотчас же выбросил на помойку.

— Хорошо, я попрошу агентов показать его вам, а пока можете быть свободны.

Мейснер раскланялся и поспешно вышел. Тут же на пороге возник Вавилов.

— Проводи архитектора в отдельный кабинет, — Приказал Тартищев. — Пусть посидит там. В девять возьмешь Алексея и съездите в Ковровский переулок, пусть Мейснер покажет вам этот дом. Действуйте по обстоятельствам. Не мне тебя учить, как поступить!

— Слушаюсь, Федор Михайлович! — Вавилов сделал движение, чтобы развернуться и уйти, но Тартищев остановил его движением ладони. — Постой, опиши мне подробно, как выглядел пузырек, из которого Муромцева приняла яд.

— Пузырек? — удивился Иван. — Неужто не помните? Это был флакон из-под духов с серебряным колпачком в форме лилии… Проживавшие вместе с Муромцевой горничная и девица Вероника Соболева в один голос заявили, что подобными духами Муромцева не пользовалась, и откуда у нее взялся этот флакончик, они не знают.

— Так-с! — Тартищев припечатал ладонью стол. — А ты в курсе, откуда взялись эти «капли Муромцевой»?

— Капли… Муромцевой?.. — опешил Иван. — Что еще за капли?

— Хороши у меня агенты! Ничего не скажешь! — усмехнулся Тартищев. — Не знают даже, что этот яд в городе прозвали «капли Муромцевой».

Иван молча пожал плечами. Он знал кое-что и почище, и позанятнее, но не обо всем же докладывать начальству! Меньше будет знать, лучше будет спать!

Тартищев скептически скривился.

— Вот-вот, пожимай плечиками, как барышня! Что тебе остается, если не сумел раскопать, что этот яд свистнули у Мейснера. Сейчас предъявишь ему флакон, и чтоб до одиннадцати у меня на столе лежал список всех его близких и знакомых, друзей, клиентов, сослуживцев, домочадцев, родственников, и не только его семьи, но и прислуги. Узнай, кто у него враги, есть ли явные и тайные недоброжелатели. Съездите к нему домой и осмотрите все самым тщательным образом.

И еще! — Тартищев поднял вверх указательный палец. — Когда этого мошенника задержите, что у Мейснера деньги вымогал, немедленно его ко мне!

— Слушаюсь! — вытянулся Вавилов. — Все исполним наилучшим образом, Федор Михайлович! — И покинул кабинет.