— Давай посмотри, что мы имеем на сегодняшний момент! — Тартищев разложил по столу бумаги, окинул их глубокомысленным взглядом и перевел его на Алексея. — Одно, что мы почти не продвинулись в розыске толмачевского убийцы, другое, что вышли на другое преступление. Теперь у меня нет никакого сомнения, что Муромцева не отравилась. Ее убили… — Федор Михайлович вышел из-за стола и сверху вниз посмотрел на Алексея. — Пока ни одна душа, кроме тебя и меня, об этом не знает. Ходят слухи, и пусть ходят. Мы пока очевидных, повторяю, очевидных действий проявлять не будем. Иначе это вызовет излишние разговоры. Да и, сам понимаешь, пока мы ничего, кроме весьма сомнительных показаний Гиревича, не имеем. Тебе предстоит самым секретным образом встретиться с этой девицей Соболевой, с Булавиновым, его женой… Хотя нет, девицу возьми на себя, а остальными я сам займусь. Так-то вернее будет. Жаль, Иван из строя вышел, но, думаю, дня через три не вытерпит, появится! Корнеев же займется окружением Мейснера. Возможно, неизвестный нам господин как раз очень хорошо знаком архитектору…

Тартищев посмотрел в окно. Над городом разгорался новый день. Через час ему ехать на очередной доклад к Батьянову, а он так не привык оправдываться и чувствовать собственную беспомощность. Хитрый и изощренный противник попался им на этот раз. Явно не из профессионалов, но сколь виртуозно все исполнил, подлец, словно по нотам разыграл. На это способен лишь человек, который долго и тщательно готовился к преступлению, продумал все до мелочей, как продумывает режиссер каждую мизансцену будущего спектакля. Но разве Батьянову это объяснишь? Ему нужен немедленный результат…

— Делом Муромцевой будем заниматься пока негласно, но убийство Ушаковых никто с нас не снимал, и оно будет оставаться на первом месте. Попутно допроси-ка еще Сазонова. Все-таки подозрительно, что орудие убийства у него слишком смахивает на тот кистень, который применили на Толмачевке. — Тартищев положил руку на плечо Алексея и жестко произнес:

— Я на тебя надеюсь. Не подведи. — Он вернулся за свой стол и уже более мягко спросил:

— Как матушка? Небось ворчит на тебя?

— Ворчит, что ей остается, — улыбнулся Алексеи. — Пытается уговорить, чтобы вернулся в Санкт-Петербург. Но ей это не удастся.

— И что она решила? Поживет пока здесь или вернется в Россию?

— После Пасхи уезжает. Беспокоится, как там дела в имении, но няньку оставляет, чтобы следила за мной и домом. Честно сказать, я бы с удовольствием в ваш флигель вернулся. Не по рангу мне большой дом содержать, да и хлопот с ним не оберешься.

— Сочувствую, — усмехнулся Тартищев, — насколько я понял Лидию Николаевну, служба твоя ей не в радость.

— Но в столицу я не вернусь, — насупился Алексей, — и ей все равно придется смириться с моей службой в полиции.

— Советовать тебе в этом деле не могу. Решай сам, но если надумаешь, рекомендации дам хорошие.

— Я уже сказал. Уезжать пока не собираюсь, — упрямо повторил Алексей.

— Ладно, не загадывай! — махнул рукой Тартищев. — Жизнь по-всякому может повернуться. Думаешь одно, а она раз — и такой фортель выкинет! Разве я думал, что в Сибири обоснуюсь! — Он мечтательно улыбнулся. — А в Одессу тянет, спасу нет! Неужто, думаю, никогда больше по морю не похожу, не искупаюсь, на Привозе не побываю… — Он опять махнул рукой и покачал головой. — Разве когда на пенсию выйду…

В дверь постучали, и на пороге возник дежурный агент Гвоздев.

— Ваше высокоблагородие! — взял он под козырек. — Разрешите доложить. Чрезвычайное происшествие в гостинице «Эдем». Только что сообщили. Хозяин господин Стаканов прислали коридорного… Сынок директора театра Зараева до горячки напился, в номере закрылся и из револьвера в дверь палит… Оне даже папашу вызвали, чтобы сынка уговорил. Хотели по-тихому конфликт замять, но ничего не получается. Одного из коридорных сынок уже в ногу ранил. Говорят, пуля срикошетила…

— Еще не легче! — вскочил на ноги Тартищев и спросил Гвоздева:

— Он в номере один или с девкой закрылся?

— Посыльный про девку не поминал. Кажется, один…

— Алексей, захвати Олябьева и оба срочно в «Эдем»!

Разберитесь, что к чему, после мне доложите. Постарайтесь действовать аккуратно. Сам Стаканов — господин крайне вонючий и склочный, хотя и многим полиции обязан! Но все ж, не дай бог, штору оборвете или дверь выломаете, греха не оберешься!

Гостиница «Эдем» располагалась на перекрестке двух оживленных улиц Почтамтской и Афонтовской.

Это был огромный четырехэтажный дом с двумя замаскированными подъездами, с прекрасным рестораном на первом этаже и массой номеров «со всеми удобствами».

«Эдем» находился на особом, хотя и негласном, положении у стражей порядка, и даже во время облав, проводимых накануне больших праздников, полиция обходила его стороной. Гостиница пользовалась славой скромного и безопасного убежища, этакий тихий приют для обеспеченных парочек, решивших провести в нем несколько сладостных часов любовного свидания.

Антон Антонович Стаканов, владелец гостиницы и давний агент Тартищева, встретил полицейских на лестнице, ведущей на второй этаж, где располагалась большая часть дорогих, за пять рублей, номеров. Невысокого роста, очень толстый, с густой черной бородой и красным то ли от волнения, то ли от избытка жизненных сил лицом, он нервно заламывал руки, хрустел пальцами и пытался говорить шепотом, но все время сбивался на визг. Голос у него был по-женски высокий и пронзительный и воздействовал на собеседников точно так же, как звук, издаваемый при трении ногтем по стеклу.

— Что случилось? — спросил у него Алексей.

— Господин Зараев поселились у нас в третьем номере с вечера, заказали коньяку и сказали, что останутся на два, а то и три дня, — пояснил Стаканов.

— Он один в номере?

— На этот раз один, а обычно с дамой приезжают.

— Кто она?

Стаканов отвел взгляд в сторону и пожал плечами.

— Не в моих правилах, знаете ли…

— Хорошо, с этим мы еще разберемся. — Алексей смерил владельца гостиницы взглядом и велел провести их с Олябьевым к номеру, в котором закрылся сын директора театра.

В конце коридора толпились несколько человек, судя по униформе, служащие гостиницы, но среди них Алексей заметил знакомое лицо. Директор театра Геннадий Васильевич Зараев, измученный, с красным потным лицом, сидел на стуле в бобровой шубе и собольей шапке. При виде Алексея и Олябьева он вскочил на ноги и, догадавшись наконец снять шапку, бросился им навстречу.

— Господа полицейские, — заговорил он быстрым, встревоженным шепотом. — Случилось что-то совершенно непонятное! Сережа закрылся в номере! Буйствует, ругается скверными словами! Стреляет!!! Но откуда у него револьвер? У него никогда не было оружия! — Он схватил Алексея за рукав и умоляюще посмотрел ему в глаза. — Сейчас он затих, но это еще страшнее!

Я просил господина Стаканова дать мне запасной ключ от дверей номера, но он отказал мне. Сказал, что номер откроет только в присутствии полиции. О, боже! — Зараев схватился за голову. — Я не переживу, если с Сережей что-то случится!

— Подождите, не впадайте в панику! — Алексей подтолкнул его в направлении стула. — Присядьте и объясните, бывали ли подобные случаи буйства раньше?

— Что вы, что вы! — замахал руками Зараев, — Сережа до недавнего времени почти не пил, пока, знаете… — Он внезапно замолчал и, достав из кармана носовой платок, принялся усердно протирать обширную плешь на затылке.

— Пока что? — переспросил его Алексей.

Но Зараев опустил глаза и промямлил:

— Это его личные дела, и я не смею предавать их огласке.

— Понятно! — Алексей отвернулся от Зараева и спросил у Стаканова:

— У вас есть запасные ключи от номера?

— Конечно, конечно! — закивал Антон Антонович и обратился к высокому человеку в форме коридорного:

— У тебя ключи?

Тот с готовностью протянул ему деревянную грушу с кольцом, на котором болталось два ключа: один — длинный, другой — покороче.

— Что, в двери два замка? — посмотрел Алексей на Стаканова, — Два, — тот льстиво улыбнулся, — чтобы гости не волновались. У нас завсегда так!

— Давно он успокоился? — Алексей кивнул на дверь номера.

— Да с полчаса, не больше, — ответил высокий коридорный. — Орал, орал, а потом враз стих, точно… — он испуганно оглянулся на директора театра.

Зараев-старший издал нечто, похожее на стон, и принялся креститься дрожащими пальцами.

— Всем отойти в сторону, — приказал Алексей и вставил ключ в замочную скважину, моля о том, чтобы в ней не оказалось ключа с внутренней стороны номера.

Тогда придется выбивать дверь, и шуму будет на всю гостиницу, хотя стрельба, несомненно, уже привлекла внимание ее постояльцев. В двери он насчитал пять пулевых пробоин. Вероятно, револьвер был пятизарядным, а если семи? Но тем не менее он повернул ключ. Щелкнул первый замок. Во второй скважине ключа тоже не оказалось… Алексей ногой распахнул дверь и, держа револьвер на изготовку, отскочил в сторону.

Ни криков, ни выстрелов не последовало. Тогда он осторожно заглянул в комнату и переступил через порог, сделав знак Олябьеву следовать за ним.

Номер состоял из одной хорошо меблированной комнаты, разделенной драпировками на три части. При входе тяжелые бархатные шторы, висевшие прямо и направо, отгородили небольшую прихожую. В ней находилась вешалка, на которой висело мужское пальто из дорогого драпа, зонтик с ручкой из слоновой кости и модная в этом сезоне бархатная шляпа с узкими полями. Рядом стоял небольшой столик с графином и стаканом на нем.

Алексей раздвинул драпировки и очутился в маленьком подобии гостиной. Пол здесь закрывал толстый персидский ковер, вдоль стены стояли мягкий диван и два кресла, в углу — высокое трюмо, а на стене, напротив дивана, висело огромное овальное зеркало. Посреди гостиной — круглый стол, накрытый белой скатертью, поверх нее еще одной — плюшевой.

На одном из кресел лежали мужские перчатки и белое шелковое кашне, на другом — серый сюртук, галстук, на скатерти — золотые с янтарем запонки…

Создавалось впечатление, что человек торопливо сбрасывал с себя одежду на пути в спальню…

И в прихожей, и в гостиной все находилось на своих местах, и это при том, что, по рассказам служащих гостиницы, Зараев-младший буйствовал в номере и, значит, должен был перевернуть все вверх дном.

Алексей вернулся в прихожую и раздвинул драпировки, что висели справа. И тут же наткнулся на человека, который лежал вниз лицом на ковре. Руки его были в крови, а в паре шагов от него валялась опасная бритва, на которой также запеклась кровь. Повсюду были видны следы, словно кто-то намеренно наступил в лужу крови, а потом прошелся по полу. Небольшие кровяные пятна виднелись на простынях, которые были сдернуты с постели и брошены неряшливым комком рядом с лежащим человеком.

Ночной столик, умывальник валялись на боку, подушки оказались под кроватью, а одна из оконных штор была оборвана и находилась под головой молодого человека. Она тоже была в крови…

Олябьев, осмотрев человека со спины, перевернул его лицом вверх и удовлетворенно хмыкнул:

— Жив, мерзавец, но то ли пьян в стельку, то ли без памяти! — Он проверил пульс молодого человека, приподнял веки и уже более уверенно сказал:

— Жив, но не настолько пьян, чтобы впасть в горячку. Запах алкоголя почти не слышен.

Он подошел к кровати и, склонившись, принялся разглядывать грязные тарелки, свалившиеся с ночного столика, и остатки закусок на ковре. Достав из своего саквояжа баночку, Олябьев с помощью вилки переложил часть закусок в нее. Затем поднял пустую бутылку коньяка, стряхнул несколько оставшихся капель на ладонь, принюхался, потом лизнул языком, задумался на мгновение и поманил пальцем Алексея.

Тот подошел, и Олябьев вполголоса произнес:

— Похоже, в коньяк было что-то подмешано. С ним он расправился под хорошую закуску, но внезапно потерял над собой контроль. Видишь? — И он указал на пол. Действительно, рядом с десертной тарелкой и ножом для фруктов валялись два яблока, кисть винограда и груша с надрезанной спиралью кожицей.

Олябьев ткнул пальцем в мокрое пятно на ковре.

— Это коньяк. Остатки пролились на ковер, когда он в припадке буйства перевернул столик. Бутылку надо отправить на химический анализ, но у меня есть кое-какие подозрения. Похоже, нашего юного красавца кто-то опоил белладонной.

— Белладонной? — удивился Алексеи. — Что это? Яд?

— В народе ее красавкой называют» — пояснил Олябьев, — хотя это гадость, каких поискать! Весьма и весьма ядовитая, скажу я тебе, равно как и ее сестрица белена. А еще ее называют «сонной одурью» или «бешеной вишней». Родовое же название Атропа, по имени одной из мойр, греческих богинь судьбы.

— Той самой дамочки, которая безжалостно перерезает нить жизни? — спросил Алексей и, опустившись на корточки, всмотрелся в лицо молодого человека. Если бы не исказившая его мучительная гримаса, вполне можно было подумать, что он спокойно заснул. — Белладонна, — повторил он задумчиво, перевел взгляд на Олябьева и переспросил:

— Белла донна? Красивая женщина?

— Именно так, — согласился доктор. — Женщины до сих пор закапывают в глаза сок этой травы и натирают им лицо, отчего зрачки расширяются, а на щеках появляется яркий румянец. Правда, красавицы при этом почти ничего не видят, но это мало кого волнует. Через несколько дней зрачок приходит в норму и зрение восстанавливается — А что у него со зрачками?

— Сильно расширены и не реагируют на свет. — Олябьев приподнял веко Зараева. — Явное действие алкалоидов. — И вопросительно посмотрел на Алексея. — Но откуда кровь? На его теле ни единого пореза, даже царапины? Я поначалу подумал, что он застрелился, но револьвер лежал под ним» — и он передал оружие Алексею.

Тот осмотрел револьвер. Он действительно был пятизарядным.

Но все же откуда взялось столько крови в номере, если Зараев себя не ранил, не порезал и, по словам Стаканова и его служащих, всю ночь находился в номере один?

— Белладонна может стать причиной буйного поведения? — спросил он Олябьева.

— Еще как! — осклабился тот. — Существует предание, что шотландцы во время одной из войн с датчанами, отступая, оставили в городке несколько бочек с пивом. Датчане отведали пива и поначалу стали буйствовать, а потом впали в оцепенение и были перебиты шотландцами. Кажется, юный служитель Мельпомены изрядно наглотался красавки. Алкоголь только усиливает ее действие. Но ничего, сейчас отправим его в больницу, попробуем вывести из ступора, так сказать!

Алексей обыскал карманы Зараева, обошел еще раз все комнаты, осмотрел пальто, сюртук… Документов у актера при себе не оказалось, но самое главное — он нигде не обнаружил ключей от номера, хотя двери, несомненно, были заперты изнутри.

Они вышли в коридор. Олябьев подозвал к себе Зараева-старшего и велел ему найти извозчика, чтобы отвезти Сергея в больницу.

— Вы считаете, что его жизнь в опасности? — спросил обеспокоенно директор театра.

— Опасности особой нет, но явно придется некоторое время полежать в больнице. Надо будет нейтрализовать действие яда, а он с трудом удаляется из организма, — объяснил ему Олябьев.

Алексей в это время разговаривал со Стакановым и высоким коридорным.

— В котором часу Зараев занял номер?

— Около восьми вечера, — объяснил коридорный, — я только что заступил на смену. Он сразу же велел подать ужин из ресторана. Часов в девять явился официант. Я видел его, правда, со спины. Он стоял у дверей номера и стучал в дверь. На столике стояла бутылка вина, коньяк и несколько тарелок с закусками и фруктами. Тарелок было много, словно господин Зараев ужин на двоих заказал, но что именно, я не обратил внимания, потому что провожал в соседний, пятый номер, постоялицу.

— Из третьего номера в пятый можно проникнуть? — спросил Алексей.

Стаканов и коридорный переглянулись. Хозяин гостиницы заметно побледнел, а у коридорного подозрительно забегали глаза. Алексей напрягся.

— Номера между собой сообщаются, или между ними глухая стена? — вновь переспросил он, наблюдая за реакцией своих собеседников. Забыв про носовой платок, Стаканов стер пот со лба ладонью и едва слышно произнес:

— Соединяются. Когда-то это был один номер…

В дверях замка нет. Их просто захлопнули и вывернули ручки. Но они с обеих сторон загорожены шкафами.

1 ости даже не догадываются, что там есть двери.

— Кто поселился в пятом номере? — быстро спросил Алексей, почувствовав вдруг странное возбуждение.

Стаканов и коридорный вновь переглянулись, и Антон Антонович потерянно посмотрел на Алексея.

— Госпожа Каневская. Актриса, так сказать!

— Она одна в номере?

— Нет-с, — ответил уже коридорный и несколько смущенно пояснил. — Вдвоем-с! Но господин на этот раз неизвестный, похоже, из купцов, в нашем заведении раньше не бывали, иначе я бы запомнил.

— А Каневская у вас частенько бывает?

Коридорный замялся и посмотрел на Стаканова.

— Говори уже, — приказал тот мрачно и, отойдя в сторону, закурил, что было против правил гостиницы.

— Госпожа Каневская здесь несколько раз за неделю бывают, — зашептал доверительно коридорный, то и дело оглядываясь на двери пятого номера. — Чаще всего как раз с господином Зараевым, но бывает и с другими господами… — Он кивнул на дверь третьего номера. — Когда господин Зараев принялись бушевать, мы поначалу думали, что он начнет в пятый номер ломиться, но он только в своем побуйствовал и вскоре притих. Разве только дверь всю продырявил.

— А как госпожа Каневская и ее приятель на этот шум среагировали? Ведь все за стенкой у них происходило?

— А никак. Затаились, что мыши в норке. И до сих пор из номера ни шума, ни шороха не слышно. Видно, перепугались до смерти!

— Ладно, придется их потревожить! — Алексей подошел к двери пятого номера и постучал. На стук ни кто не ответил. Тогда он постучал громче и слегка надавил на дверь ладонью. Скрипнув, она медленно отворилась…

Этот номер был точной копией третьего, только драпировки, закрывавшие вход в альков, находились слева.

Алексей отметил взглядом висевшие на вешалке мужское черное пальто, котелок и трость, а также меховую женскую ротонду. Под вешалкой стояли растоптанные кожаные галоши, внутри которых виднелись полустертые инициалы Т. В.

Следом он заглянул в гостиную. На столе — пустая бутылка из-под красного вина, подсвечник с оплывшей свечой, два бокала, десертные тарелки и два ножа для фруктов. На одной из тарелок несколько яблочных огрызков и завернутых в спираль шкурок от яблок и груш.

Мебель здесь отличалась лишь обивкой, а ковер был более светлого цвета и оттого кровавые пятна на нем были намного заметнее. Да и крови в пятом номере было значительно больше, чем в соседнем. Кровавые следы буквально испещрили весь ковер, а о скатерть явно вытирали руки…

Алексей отдернул драпировки, заслонявшие вход в альков, и едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Хотя за последние дни ему пришлось Повидать немало крови, увиденное основательно потрясло его. Он выругался сквозь зубы, а Стаканов, который последовал за ним, вскрикнул и, перекрестившись, забормотал за его спиной молитву срывающимся от страха голосом.

Алексей повернулся к нему:

— Немедленно пошлите лакея в сыскную полицию.

Я передам записку Тартищеву.

Стаканов с готовностью выскочил из номера. Вместо него вошел Олябьев, который занимался отправкой Зараева в больницу, и озадаченно покачал головой.

— Опять бойня? И опять актриса?

— Кажется, это уже не просто совпадение, — пробормотал Алексей. — Я отправил за Тартищевым. Думаю, без него здесь не обойтись.

— Правильно сделал, — одобрил его Олябьев, — но дело и впрямь пахнет керосином, и прежде всего для Федора Михайловича. — Он обвел взглядом кровавое побоище и вздохнул. — Приступим к осмотру?

— Приступим, — вздохнул в ответ Алексей.

Он подошел к ночному столику, на котором лежали очки в золотой оправе, золотые часы с массивной цепью и портмоне, и внимательно осмотрел их. Затем перевел взгляд на умывальник. Таз был полон мыльной воды, окрашенной кровью, а на крючке висело еще влажное полотенце, тоже все в кровавых пятнах. На полу валялись залитые кровью пиджак, брюки и теплые кальсоны.

Сам убитый лежал навзничь на простынях, едва прикрытый одеялом. Кроме золотой цепочки с крестиком, на нем больше ничего не было. Это оказался крепкий мужчина с заметным брюшком и жилистыми ногами.

Руки у него были раскинуты в разные стороны, короткие волосатые пальцы сжаты в кулаки. Голова закинута назад, отчего небольшая борода с заметной проседью встала торчком. А на шее виднелась широкая и глубокая рана, нанесенная или острым ножом, или, вернее всего, той самой бритвой, которая лежала неподалеку от Сергея Зараева.

Все лицо у убитого было сильно изрезано, повреждены нос, щеки, губы… Сплошное кровавое месиво, а не лицо. И лишь по обширной лысине, седине в волосах и бороде можно было определить, что убитому около пятидесяти или немного больше.

По другую сторону кровати на полу лежала убитая женщина. Она также была полностью обнажена, но помимо лица у нее были изрезаны грудь и живот, а на шее были нанесены две раны, словно убийца подстраховывал себя. Будто после первой жуткой раны, располосовавшей даже трахею, она могла выжить. Лицо женщины было изуродовано с еще большей жестокостью, чем лицо мужчины. Убийца отрезал ей уши и нос и затолкал их в портмоне, которое лежало на столике.

Поэтому Алексей едва не отбросил от себя кошелек, когда открыл его, чтобы проверить, имеются ли в нем документы или визитные карточки. Но ничего подобного там не оказалось, к тому же не удалось обнаружить ни записной книжки, ни каких-то других бумаг — писем или записок, которые помогли бы установить личность убитого. Правда, на его белье и носовом платке Алексей обнаружил вышитую букву К, а на подкладке пальто — личный знак известного Североеланского портного Васечкина, который обшивал местную знать, в том числе и губернаторскую семью…

У женщины, так же как и у мужчины, не удалось найти никаких документов. Поэтому оставалось верить на слово коридорному, который утверждал, что, она актриса местного театра Раиса Каневская.

Ковер в спальне был сильно затоптан. Видимо, убийца что-то искал в одежде убитых или в самой комнате, потому что и женское, и мужское платье были испачканы в крови.

Итак, еще одна убитая актриса, третья по счету, и впавший в неистовство актер, который, судя по всему, расправился со своей любовницей, застав ее в объятиях другого мужчины. А затем сам выпил яд, решив покончить жизнь самоубийством. Словом, как в дешевом, рассчитанном на непритязательный вкус спектакле.

И как в подобном спектакле, пока все не слишком понятно! Зачем, спрашивается, Зараеву-младшему надо было кромсать тела убитых, резать им, как баранам горло, когда хватило бы двух выстрелов через подушку?

И не слышно, и крови самая малость… И столь ли глубоки были чувства молодого человека к даме на добрый десяток лет его старше, чтобы травиться из-за нее и устраивать кровавую бойню? Или все это он проделал в припадке безумства?

Но на этот вопрос никто не мог ответить, потому что две жертвы любовного треугольника были мертвы, а возможный убийца находился в бессознательном состоянии, и врачи губернской больницы боролись за его жизнь.

Олябьев присел за столик и стал заполнять протокол первичного осмотра тел убитых, а Алексей подошел к широкому зеркальному шкафу, стоявшему у стены спальни, и сразу же заметил на полу свежую дугообразную царапину, словно шкаф отодвигали и вновь поставили на место. Он нагнулся, отковырнул ногтем от половицы несколько застывших капель стеарина и вернулся в третий номер. И тут же обнаружил на полу спальни подобную же царапину и подобные капли. Только в пятом номере шкаф был придвинут к стене вплотную, а здесь оставался небольшой, ладони на две шириной, зазор между ним и стеной. Видно, у убийцы не хватило сил подтянуть его вплотную.

Но это однозначно подтверждало, что шкафы передвигали. И передвигали совсем недавно! А то, что этим нелегким делом занимался убийца, свидетельствовали небрежно затертые мазки крови на дверцах и зеркалах того и другого шкафа. Так что помимо Тартищева требовалось вызывать еще и Колупаева, чтобы снять отпечатки пальцев.