— Ты сошел с ума! — голос Анастасии Васильевны звенел от негодования. — Лиза играет в любительском театре. А любительский и профессиональный театр — это два совершенно несовместимых понятия! Если бы ты хоть единожды посетил их спектакль, то, наверное, столь абсурдные идеи даже не посмели появиться в твоей голове!

— Прямо у меня есть время их спектакли посещать! — вздохнул Федор Михайлович. — У меня голова о другом болит! Каждый день то Батьянов, то Хворостьянов меня мордой об стол, как последнего щенка, тычут, а то и на пару пытаются! Сроду такого не бывало, чтобы убийца столько народу положил, а мы почти ничего о нем не знаем.

— Вот-вот, — еще больше рассердилась Анастасия Васильевна, — вы ничего о нем не знаете, а по городу какие только слухи и домыслы не носятся о его грядущих злодеяниях. И что о полиции говорят, врагу не пожелаю знать! Я уже из дома перестала выезжать, чтобы этих разговоров не слышать.

— Чего-чего, а на обывательские шепотки и сплетни мне наплевать и забыть! — буркнул Федор Михайлович и вопросительно посмотрел на жену:

— Настя, я тебя очень прошу, поговори с Лизой! У нас нет другого выхода! Через два дня открытие театра! Завтра приезжает Великий князь со своей свитой, масса других важных и влиятельных гостей ожидается…

— Нет, вы и вправду сдурели, сударь мой? — Анастасия Васильевна с изумлением всплеснула руками. — Наша Лиза в премьерном спектакле? На большой сцене? Там, где выступала сама Муромцева? Ушакова? Та же Каневская? Да в городе же все от смеха умрут, когда про такой пассаж узнают. Представляю эти пересуды: «Тартищев убийцу не сумел поймать, но весьма удачно пристроил в театр свою дочь!» А газеты?

Твой же разлюбезный Желток весь ехидством изойдет!

«Тартищев залатал дыру в труппе своей дочерью!» Тебе хочется подобной славы? Тебе хочется унижения собственной дочери?

— Настя, — сжав зубы, Тартищев пытался урезонить расходившуюся жену, — поверь, я не хочу, я не желаю ничьего унижения, но участие Лизы в спектакле необходимо! Я не могу объяснить тебе деталей, потому что это не моя тайна. Мы посовещались, в том числе и с Булавиным, и с театральным начальством, и решили, что лучший вариант не допустить срыва спектакля, сыграть в нем Лизе. К слову, Турумин как-то раз видел ее в одном из любительских спектаклей и сказал, что она была очень не дурна в своей роли, да и собой весьма мила. Сейчас я просто свожу ее на просмотр. Возможно, ты окажешься права, и у нее ничего не получится.

Но посмотреть ее надо! На репетиции будет сам Булавин! На нее посмотрит Турумин. От них зависит окончательное решение! Ты ведь не хочешь, чтобы праздник сорвался?

— Конечно, я этого не хочу, — вздохнула Анастасия Васильевна. Обняв мужа за шею, она поцеловала его в щеку. — Но более всего я хочу, чтобы ты скорее поймал убийцу. Возможно, тогда мы будем видеть тебя чаще. Мы с Лизой давно хотим устроить семейный вечер. Пригласить Лидию Николаевну с Алешей, Ивана с Машей. Столы можно будет накрыть уже не в столовой, а в саду…

— В саду комаров только кормить, — Федор Михайлович обнял жену за талию, притянул к себе и, заглянув в глаза, строго спросил:

— Но все же, как с Лизой?

Анастасия Васильевна положила ему руки на плечи, мгновение всматривалась в его лицо, потом покачала головой:

— Ты неисправим! И совершенно не слушаешь меня, если дело касается каких-то семейных дел. Я, конечно, поговорю с Лизой и постараюсь ее убедить поехать на просмотр. Но не думаю, что это будет легко!

Она умная девушка и вполне трезво оценивает свои способности. И вообще, я хотела обсудить сегодня одно внезапно всплывшее обстоятельство…

— Вечером, — быстро сказал Федор Михайлович, — обо всех обстоятельствах вечером! А сейчас иди и немедленно поговори с Лизой. — Он посмотрел на часы. — Мы и так уже опаздываем.

Анастасия Васильевна убрала руки с его плеч и медленно отстранилась.

— Вечером? — она печально улыбнулась. — Скорее ночью… Но ночью я обычно сплю. А ведь бывает, ты и под утро приходишь!

— Настя, — Тартищев насупился, — я тебя предупреждал! Быть женой полицейского отнюдь не сахар!

К тому же я терпеть не могу выяснять отношения!

Я люблю тебя, люблю Лизу… Я рад, что вы подружились! Я спокоен за свой дом и с радостью в него возвращаюсь! Но поступиться службой в угоду бабьим капризам, увы, не могу!

— Выходит, то, что мы скучаем по тебе, беспокоимся, переживаем, ты называешь бабьими капризами? — Анастасия Васильевна побледнела. — Тебе доставляет удовольствие меня оскорблять? С каких это пор? Учти, я не привыкла к подобному отношению! И в следующий раз, будь добр, выбирай выражения, когда разговор заходит обо мне или твоей дочери! Мы не марионетки, которых ты дергаешь за веревочки в угоду своим служебным интересам! Конечно, я пойду сейчас и поговорю с Лизой, но ты должен мне пообещать, что ни один волос не упадет с ее головы! И даже секунду она не будет подвергаться опасности! Она — твоя единственная дочь!

И мне очень печально напоминать тебе об этом!

Сердито сверкнув на него глазами, Анастасия Васильевна вышла из спальни, в которой супруги так редко засыпали и просыпались вместе. Федор Михайлович с облегчением перевел дух, снял пижаму и переоделся для службы. Стоя перед зеркалом, он расчесал усы, погладил ладонью слегка отросшую щетину на голове, раздумывая, оставить ли ее до завтра или все-таки зайти к парикмахеру. Но ничего не решил, потому что все его, мысли были заняты предстоящими событиями. Получится ли все так, как задумали? Не даст ли сбоя, не порвется ли в силу неожиданных препятствий или непредвиденной ситуации цепочка, вернее, аркан, который они приготовились набросить на шею убийце. Или опять пустышка? Опять все усилия окажутся напрасны?

И они ищут преступника совсем не там, где следует?

Тартищев с нетерпением посмотрел на часы и принялся нервно ходить по спальне. Прошло уже четверть часа, нет, уже двадцать минут, а жена и дочь не появлялись. А что, если Лиза заартачится и Насте не удастся ее уговорить? Девчонка с норовом, поэтому он, не слишком надеясь на свои дипломатические таланты, выбрал на роль парламентария Анастасию Васильевну.

Прошло еще десять минут, и Федор Михайлович вышел из спальни. Навстречу ему поднялся Никита с шинелью в руках. Глаза его смотрели вопросительно, но денщик не осмелился ничего сказать. Тартищев явно нервничал, а в это время ему лучше под горячую руку не попадаться.

Они быстро миновали гостиную. Федор Михайлович вновь посмотрел на часы. И в этот момент услышал голос дочери.

— Папа, я готова!

Лиза с вызовом смотрела на него. В легком светлом пальто и светлой шляпке с лентами она выглядела прехорошенькой. Глаза ее сверкали от возбуждения, щеки раскраснелись. И Федор Михайлович подумал, что зря сомневался в своей дочери. Разве можно напугать чем-нибудь дочь своей матери, которая в ее же возрасте, без размышлений и сомнений, бросила столицу, поссорилась с родителями и отправилась с ним в самую что ни есть Тмутаракань просто потому, что беззаветно любила его…

Лиза подошла к отцу, взяла его за руку:

— Я очень рада, что хоть чем-то могу тебе помочь!

Я понимаю, что моя роль здесь несколько иная, но постараюсь сыграть ее самым лучшим образом! Но учти, я соглашаюсь только при условии, что на следующей неделе ты позволишь нам провести вечер для узкого круга друзей и знакомых. Мы бы хотели успеть до отъезда Лидии Николаевны в Россию… — Она оглянулась на Анастасию Васильевну.

Федор Михайлович поймал взглядом ответный одобрительный кивок жены и озадаченно хмыкнул:

— Ну, шантажистки! — и махнул рукой. — Ладно, валяйте, проводите что хотите! Приглашайте, ублажайте, прощайтесь!

— Еще одно условие! — Лиза перестала улыбаться. — Ты непременно будешь присутствовать на этом вечере и дашь слово, что Алексей Дмитрич и Иван тоже в это время дежурить не будут!

— Лиза, — Федор Михайлович строго посмотрел на дочь, — тебе не кажется, что твоя крошечная услуга очень дорого мне обойдется?

— Я на то и рассчитываю, — дочь крайне нахально улыбнулась, — хватит тебе нашу кровь пить, дай и нам свою пользу поиметь!

Федор Михайлович поверх ее головы беспомощно посмотрел на жену, откровенно забавлявшуюся их диалогом, но ничего не сказал. Лишь подумал, что Лиза не только дочь своей матери, но и дочь своего отца!

— Папа, я понимаю, что театр в безвыходном положении, но все же не верю, что я и есть тот самый выход, причем, по твоим словам, единственный! — Лиза смерила Федора Михайловича недоверчивым взглядом. — Я, например, считаю, что тому же Юрию Борисовичу следовало бы пригласить на просмотр в первую очередь Веронику, если уж действительно положение безвыходное. Она репетировала роль Луизы с Муромцевой.

И согласись, у нее больше данных для сцены, чем у меня. У Вероники сама Муромцева рассмотрела талант, у нее есть желание играть на сцене. Почему же о ней даже не вспомнили? Объясни мне, в чем дело? Я не верю, что Савва Андреевич против ее выхода на сцену.

Их ссора не повод, чтобы провалить открытие театра.

— Лиза, я тебя прошу, не задавай лишних вопросов, — произнес Федор Михайлович. — Твое дело сейчас доехать благополучно до театра и отбарабанить свою роль перед Туруминым и Булавиным. Это пока все, что от тебя требуется. Если они сочтут, что ты им подходишь, будем говорить более предметно. А сейчас прекрати изводить меня своими вопросами. Прекрасно знаешь, что я отвечать на них не собираюсь!

— С тобой невозможно разговаривать! — надулась Лиза и отвернулась. — Просишь помочь тебе и тут же меня обижаешь своим недоверием. Что я, по-твоему, полено безмозглое? Ничего не понимаю?

— Лиза, — Федор Михайлович взял дочь за руку. — Не сердись и сделай лишь то, о чем я прошу. Зачем тебе знать подробности? Они отвратительны и не для твоих ушей! Лучше роль повтори, пока едем, чтоб не запинаться… Турумин не…

— А вон он сам, легок на помине! Говоришь, в театре нас дожидается? А вот и нет! — с торжеством воскликнула Лиза, кивая на окно экипажа.

Тартищев с недоумением потянулся к окну. Прямо под носом у их экипажа главный режиссер театра Юрий Борисович Турумин быстро пересек дорогу к стоящей на противоположной стороне улицы легкой коляске.

При ходьбе он опирался на трость и заметно прихрамывал. Судя по выражению лица, он возвращался с панихиды по очень близкому и любимому родственнику. По крайней мере, ни Лизу, ни Федора Михайловича он не заметил. Тартищев проводил его ошеломленным взглядом, потом посмотрел на дочь.

— Интересно, откуда это он?

Лиза пожала плечиком.

— Известно, откуда! От Сухарева, от художника!

Вероятно, поздравлять ездил. Ты разве не слышал? Он на днях женился.

— Турумин? Женился? — поразился Тартищев, чьи мысли неожиданно потекли в новом, встревожившем его направлении, и он услышал только последнюю фразу.

— Папа, чем ты слушаешь? — рассердилась Лиза. — Какой еще Турумин? Сухарев женился. На Ольге Гузеевой… Через несколько дней они в свадебное путешествие уезжают. В Италию.

— Ольга? Гузеева? — Тартищев уже более осмысленно посмотрел на дочь. — Уезжают? — и крикнул Никите:

— Остановись! Я здесь сойду! — И обратился к Лизе:

— Слушай меня, Елизавета, внимательно.

Сейчас Никита отвезет тебя в театр, там тебя встретит Алексей и объяснит все, что от тебя требуется. Учти, слушаться его будешь беспрекословно, и смотри, чтоб никакой самодеятельности! И попробуй хоть на шаг от него отойти! — Он погрозил ей пальцем и вышел из экипажа. И уже с улицы крикнул:

— Скажи Алексею, что я немного задержусь. Нужно выяснить некоторые обстоятельства! Я переговорю кое с кем и приеду в театр. Если появится Иван, пускай меня обязательно дождется!

— Хорошо, папа, — неожиданно покорно ответила Лиза. — Я все передам, все объясню! — А под нос себе пробурчала:

— Так уж и быть…

На его звонок дверь открыла горничная в накрахмаленном белом фартуке и таком же чепце.

— Тартищев. Начальник сыскной полиции, — представился Федор Михайлович. — Я бы хотел встретиться с Василием Ивановичем и его супругой.

— Они сейчас в мастерской работают, — сообщила горничная. — Я узнаю, когда они освободятся.

— Ты, милочка, передай, что пришли из полиции, и мне особенно некогда ждать, когда они освободятся, — сказал строго Тартищев. — Дело у меня важное и отлагательства не терпит.

Горничная в замешательстве посмотрела на него, поправила чепец и почти выбежала из вестибюля, заставленного высокими темными шкафами старинной работы.

Вместо нее появился лакей, принял у Тартищева шинель и фуражку и повесил в один из шкафов, как оказалось, одежный. Сделав приглашающий жест в сторону двери, в которой скрылась горничная, он склонил голову в поклоне и предложил:

— Пройдите-с в гостиную! Мастерские на третьем этаже, пока Дарья добежит…

Но Дарья, видно, сильно спешила донести до хозяев сообщение о появлении в доме полиции, потому что Федор Михайлович не успел еще окинуть взглядом полутемную, с занавешенными окнами гостиную, как ее порог переступил высокий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, с густой копной вьющихся русых волос, слегка курносым носом, маленькой аккуратной бородкой и усами. Одет он был в красную косоворотку, подпоясанную шелковым кушаком. Глаза его смотрели с любопытством, но доброжелательно, а сам он улыбался во весь рот, словно только и ждал этого счастливого момента — встречи с начальником сыскной полиции.

«Ишь ты, гусли в руки и вылитый Садко!» — подумал про себя Федор Михайлович, окидывая быстрым взглядом художника. А то, что мужчина и есть Василий Сухарев, угадывалось по ногтям, у основания которых виднелись узкие полоски белил. Видно, художник писал красками, когда вошла горничная, и, прежде чем спуститься к Тартищеву, успел только обтереть руки тряпкой.

— Чему обязан столь неожиданным визитом? — спросил весело Сухарев и протянул Федору Михайловичу ладонь с длинными пальцами. Рука была сухой и теплой, а рукопожатие — сильным. — Если не ошибаюсь, Федор Михайлович? — справился художник и, окинув Тартищева быстрым, как тому показалось, оценивающим взглядом, добавил:

— Много о вас слыхал!

Много! Жаль, не пришлось раньше встретиться! Фактура у вас, Федор Михайлович, скажу я вам… — Он отступил на пару шагов назад и вновь окинул его взглядом. — Ну, чистый Ермак! Бороды только не хватает!

Вы когда-нибудь носили бороду, Федор Михайлович?

Тартищев потер подбородок и с недоумением посмотрел на Сухарева.

— Носил, и что с того? Жена заставила сбрить. Говорит, я с ней вылитый варнак!

— Федор Михайлович, — Сухарев обошел его кругом. — Дайте мне слово попозировать, когда я вернусь из Италии. Я сейчас подбираюсь к новой работе. Не знаю еще, как будет называться. Возможно, «Покорение Сибири Ермаком» или что-то в этом роде. Но центральной фигурой там непременно будет атаман Ермак, а вокруг его боевая дружина. Мужики — огонь! Представляете? Челны у берега, боевые стяги развеваются!

А навстречу Кучум со своей ордой. Решающая схватка!

Лицом к лицу! Уже в ходу не пики, а клинки и боевые топоры… И побеждает тот, у кого напора не занимать и выдержка сильнее!

— А я тут при чем? — удивился Тартищев. — К слову, я ведь не в натурщики пришел наниматься, а по более серьезному делу.

— Что ж, у вас свои серьезные дела, у меня свои, но все ж не отказывайтесь, вы же вылитый Ермак, ничего даже додумывать не надо! Мы вас оденем в соответствующий костюм. Я уже договорился с Туруминым, кое-кто из актеров тоже согласился мне позировать.

— Я, к сожалению, не актер, — развел руками Федор Михайлович, — и служба такая, что минуты свободной нет! Семью, бывает, по несколько дней не вижу!

Так что увольте, Василий Иванович, от Ермака, найдите кого посвободнее для своих занятий!

— Жаль, очень жаль, — протянул разочарованно Сухарев, — такой вы человечище замечательный! У меня аж сердце екнуло, когда я вас увидел!

— Где мы сможем поговорить? — поинтересовался Тартищев, чувствуя, что если художника не остановить, то от темы Ермака им еще очень долго не избавиться.

— А давайте в мастерской, — Сухарев открыл перед ним дверь. — Тут всего ничего ходу. Оля там сейчас работает, моя жена. Видите, в косоворотку меня нарядила. Портрет с меня пишет, — произнес он с явной гордостью. — И очень даже неплохо у нее это получается. Рука у нее, скажу я вам… Мужику иному такое не под силу. Талант, несомненный та-алант! — произнес он несколько нараспев. — И я это утверждаю не только потому, что я Олин муж.

Он радостно засмеялся. А слова «Оля», «муж» и «жена» у него прозвучали как-то по-особому нежно и вместе с тем ласково. И Тартищев понял, что художнику еще в новинку чувствовать себя женатым человеком.

Да и по глазам определить совсем не сложно, что до сих пор еще пребывает Василий Иванович в хмельном угаре первых, самых счастливых дней супружества.

— Оля ваша никак нам не помещает, — успокоил его Тартищев. — К тому же мне хотелось бы и с ней поговорить. И, возможно, в первую очередь.

— Понимаю, — Сухарев неожиданно остановился на лестнице, по которой они поднимались к мастерской.

Взгляд его мгновенно утратил дружелюбие. Желваки на скулах вспухли. — Вас ее папаша послал? Это хромое животное? Так вы можете ему передать, что Оля теперь моя жена! И если он хотя бы раз еще посмеет встретить ее на улице или заявиться ко мне в дом, я ему непременно и вторую ногу сломаю. — И, ударив кулаком по перилам, Сухарев яростно процедил сквозь зубы:

— Ну, мерзость! Я тебя отучу, как над дочерью издеваться!

— Нет, я не по просьбе ее отца, — ответил Тартищев и не преминул поинтересоваться:

— Неужто слухи, что отец избивал Ольгу, правдивы?

Сухарев с горечью посмотрел на него:

— Какие там слухи? Это ведь не деспот даже, а чистейшей воды живодер! Вы бы видели, в каком состоянии ко мне прибежала Ольга! На ней ведь живого места не было, и все оттого, что директор театра отказался взять ее в труппу! Я готов был ему голову оторвать, но она меня не пустила. Боялась, что я сгоряча задавлю этого мерзавца. У меня, знаете ли, рука чисто русская, тяжелая! — Сухарев засмеялся и сжал ладонь в действительно приличных размеров кулак. — Я ведь по батюшке из казаков. Его прадед в Сибирь с дружиной Ермака пришел. Потому и считаю делом чести эту картину написать. — И без перехода вновь закинул удочку:

— Подумайте, Федор Михайлович! Пару сеансов всего? Или три?

Тартищев крякнул и покачал головой:

— Ох, и шельма вы, Василий Иванович! Кого угодно уговорите!

Сухарев радостно потер руки.

— Ну и чудесно! Я ведь даже мешать вам не буду!

Посижу у вас в кабинете с недельку, сделаю карандашные эскизы, потом маслом попробуем здесь, в мастерской…

Тартищев хотел возразить, что пара сеансов в его понимании означает нечто другое, но Сухарев уже распахнул перед ним двери мастерской.

Смешанный запах краски, льняного масла и еще чего-то незнакомого наполнял собой большую, залитую солнцем комнату. Тартищев даже прищурился от обилия света, который прямо-таки врывался в три окна: два, расположенных на стенах, и третье — в потолке. И поэтому казалось — солнечные лучи струились со всех «сторон, обрушивались на мастерскую настоящим водопадом. На полках и в углах мастерской громоздились гипсовые бюсты, головы, торсы, обломок мраморной колонны, языческие менгиры с изображением древних божеств, керамические сосуды, а на одном из подоконников на обломке сосновой ветки застыло чучело рыси, косившейся на Федора Михайловича абсолютно живым глазом.

На стенах в деревянных рамах и без подрамников висели разных размеров полотна. Еще больше холстов стояло возле стен. Несколько мольбертов, повернутых лицевой стороной к стене, раскрытый этюдник… Одно из полотен, самое большое по размерам, перегораживало мастерскую пополам, а из-за него выглядывало совсем еще юное женское лицо. Очаровательное, с огромными серыми глазами, в которых застыло любопытство, с маленьким носиком, испачканным в темной краске…

Женщина вышла из-за картины. Темные волосы стянуты в тяжелый узел. Широкая блуза с распашным воротом только подчеркивает изящество тонкой высокой шеи. Длинный, весь в разноцветных пятнах фартук, в который она завернута, словно дитя в пеленку, перехватывал тонкий поясок, отчего фигурка ее казалась выше и стройнее. И вся она напоминала собой молодую березку, вытянувшуюся среди дикой буйной поросли таежного буерака. В одной руке она сжимала кисть, в другой — тряпку, всю в краске.

Появление Тартищева ее явно не обрадовало. Улыбка медленно сползла с ее лица, а взгляд с любопытного сменился на испуганный. Она перевела его на художника.

— Не бойся, Олюшка! — торопливо сказал тот. — Федор Михайлович здесь Совсем не по поручению твоего отца!

— Простите, — Тартищев виновато развел руками и склонил голову в поклоне, — я совершенно случайно оказался поблизости, и решение нанести вам визит тоже родилось внезапно в силу некоторых обстоятельств. Вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Задавайте, — тихо ответила женщина, — но я не знаю, смогу ли на них ответить.

— Отвечайте, что знаете. — сказал мягко Тартищев, заметив, что она едва сдерживает слезы. — И не переживайте слишком! Я не думаю, что вам сейчас что-либо угрожает, когда подобный защитник рядом. — И он кивнул на Сухарева. Художник явно настороженно наблюдал за их разговором.

— Да, да, — Ольга неожиданно улыбнулась, достала из кармана носовой платок и быстро промокнула им в уголках глаз, вытерла нос и показала рукой в угол мастерской. Оказывается, там, за нагромождением холстов и двух огромных глиняных кувшинов, из которых торчали хвосты сухих трав, замысловатые сучки и коряги, располагался низкий продавленный диван и украшенный резьбой и инкрустацией столик. — Присаживайтесь, — пригласила она и первой прошла к дивану.

— Я сейчас распоряжусь насчет чая, — сказал Сухарев и поспешно вышел из мастерской, так что Федор Михайлович не успел ни согласиться, ни отказаться.

— Вы желаете поговорить со мной или с Василием Ивановичем? — спросила Ольга. Только теперь она заметила, что до сих пор сжимает в руках тряпку и кисть, и, потянувшись, положила их рядом с одним из мольбертов.

— Ольга Евгеньевна, я вас долго не задержу! У меня к вам один вопрос, но я не исключаю, что он вызовет еще несколько. Я вас попрошу ответить на него максимально искренне, потому что от этого многое зависит, вполне вероятно и то, насколько быстро мы поймаем убийцу Полины Аркадьевны Муромцевой, а также Анны Владимировны Ушаковой и Раисы Ивановны Каневской. Вы ведь знаете об их страшной участи!

— Но… — Ольга поднесла сложенные ладони ко рту. Глаза ее округлились от ужаса. — Но Полина Аркадьевна… Разве ее тоже убили? Разве она?..

— Да, ее тоже убили, Ольга Евгеньевна, — сказал сухо Тартищев, — ее отравили. Отравили самым подлым образом в то время, когда она почувствовала себя наконец-то счастливой.

— Я знаю, — Ольга печально улыбнулась. — Я все знаю… — И покачала головой, — Бедная Полина Аркадьевна! Прекрасная Полина Аркадьевна!.. — Ольга Евгеньевна…

— Зовите меня просто Оля, — перебила его она и смущенно улыбнулась. — Я четыре дня замужем, но совсем еще не чувствую себя солидной дамой.

— Хорошо, пусть будет Оля, — с готовностью согласился Федор Михайлович, почувствовав перелом в настроении молодой женщины. — Скажите, как вы относились к Полине Аркадьевне?

— Я? — удивилась она. — А разве непонятно?

Я же сказала, что она была замечательнейшей из женщин!

— И по этой причине вы подарили ей свою картину?

— Да, я подарила ей свою картину, — с некоторым вызовом в голосе произнесла Ольга, — а разве это возбраняется?

— Но насколько я знаю, она заявила вашему отцу, что вы не созданы для сцены. Говорят, он сильно по этому поводу огорчился. Ведь он делал все для того, чтобы вы стали актрисой!

— Мало сказать, что он огорчился! — произнесла тихо Ольга и отвернулась. — Он бушевал на чем свет стоит. Чего я только о себе не наслушалась. Он вытянул меня плеткой по спине, но я успела выпрыгнуть в окно и три дня скрывалась у Вероники, пока он не успокоился и не попросил у меня прощения. Он такой, сначала распылится, накричит, даже ударит, а потом плачет и кается!

— Вы имеете в виду, что прятались у Вероники Соболевой? — уточнил Тартищев. — Выходит, вы знакомы?

— А почему бы и нет? — удивилась в свою очередь Ольга. — Обе при театре выросли. Только Вероника бредила сценой, а мне отец всю охоту отбил с малолетнего возраста. В этом вся разница!

— Но все же, по какой причине вы подарили Муромцевой картину? Не за то ведь, наверно, что ее приговор отлучил вас от сцены?

— Ошибаетесь, — Ольга закусила губу, — я ей как раз очень благодарна и за этот, как вы говорите, приговор, но гораздо больше за то, что она не выдала меня отцу. Ведь она меня почти моментально разоблачила! — Глаза женщины озорно блеснули. — Полина Аркадьевна попросила отца выйти и чуть поначалу не надрала мне уши за то, что я корчила из себя непроходимую бездарь. Пришлось выложить ей все начистоту.

И знаете, она меня поняла и не выдала. Хотя я понимаю, отцу было слишком тяжело услышать о том, что из меня актрисы не выйдет. Он сильно по этому поводу переживал. После просил Анну Владимировну меня посмотреть. Но ту и вовсе труда не составило провести.

Она была мягкой и деликатной женщиной, а мнение Муромцевой и вовсе воспринимала как закон. Но даже после ее заявления, что актриса из меня и впрямь никудышняя, отец продолжал осаждать всех своими просьбами. Поверьте, мне было стыдно, я умоляла его отказаться от этой затеи, но он только бранил меня. Над ним стали уже посмеиваться, а Раиса Ивановна, насколько я знаю, очень грубо ему отказала, а потом встретила меня за кулисами и, вдобавок ко всему, всячески отругала.

Прошлась и по смазливой мордашке, и… Впрочем, это не интересно! Она всегда была вульгарной и вздорной женщиной. — Ольга перекрестилась. — Хотя о мертвых не принято плохо говорить!

— Спасибо, — Тартищев поднялся на ноги, — теперь мне все понятно!

— А чаю? — раздалось от порога. Сухарев внес в мастерскую кипящий самовар и поставил его на столик. — Нет, Федор Михайлович, мы вас без чашки чая с бубликами ни за что не отпустим!

— Да мы вроде уже все, что требовалось, выяснили, — Тартищев улыбнулся. — Я поинтересовался у Ольги Евгеньевны, по какому поводу она подарила свою картину Полине Аркадьевне Муромцевой.

— И всего-то? — весело воскликнул Сухарев и расхохотался. — Полина Аркадьевна в некотором роде благословила Олюшку на еще более трудные дела. Живопись ведь только с виду баловство, а вы попробуйте один этюд написать, посмотрите, сколько с вас потов сойдет!

— По правде, большего, чем точка, точка, огуречик — получился человечек, я не вытяну! Хоть режьте меня, хоть пилой пилите! — повинился Федор Михайлович.

— А давайте мы вам небольшой секрет откроем, — Сухарев посмотрел на Ольгу и подмигнул ей. — Через два дня он уже ни для кого секретом не будет, но вы первым увидите то, чего еще никто, кроме нас двоих, не видел. — Он подошел к стене и сдернул полотнище с огромного, в человеческий рост, портрета.

И Тартищев совершенно неожиданно вздрогнул и даже перекрестился. С портрета, как живая, на него смотрела Полина Аркадьевна Муромцева. Прекрасное лицо слегка затуманено грустью. Волосы высоко подняты, открывая поразительную по своему изяществу шею, голова повернута чуть в сторону и вверх, кажется, что она видит за твоей спиной нечто, что суждено видеть только ей одной. Точеные руки опущены вдоль тела.

И вся ее фигура в темно-вишневом, тонкого бархата платье словно устремлена ввысь, туда, куда простому смертному пути вовек заказаны… Федор Михайлович судорожно перевел дыхание и посмотрел на Сухарева.

— Это вы приготовили к открытию театра?

— Да, наша работа в первую очередь сюрприз для Саввы Андреевича, — тихо сказал художник. — Мы с ним большие друзья. И я не смог пройти мимо такого события. К тому же этот портрет — наш с Олей подарок городу. Не знаю, как они решат, но мы бы хотели, чтобы его поместили в фойе театра.

— Портрет полностью работа Василия Ивановича, — Ольга подошла к ним и взяла мужа под руку. — Мне он доверил нарисовать только ожерелье. Правда, я потеряла оригинал, который мне предоставил для этих целей Юрий Борисович, пришлось рисовать по памяти.

— Камни, конечно, ерунда были, подделка, но фермуар очень красивый, под старину. Но Олюшка камушки посеяла. Турумин сегодня заезжал, сильно сетовал по этому случаю. Хотя вещице — пятерка цена. Я пытался заплатить, но Юрий Борисович ни в какую! Так и уехал в расстроенных чувствах, даже попрощаться забыл.

— Постойте, — Тартищев насторожился, — о каком ожерелье идет речь?

— А вы посмотрите, — кивнул Сухарев на портрет Муромцевой, — о том, что на шейке у примадонны.

Тартищев вгляделся и почувствовал, как внезапно вспотела спина. Ожерелье было точной копией того, что изъяли у Теофилова. Значит?.. Он повернулся к Ольге.

— Оля, повторите еще раз, как это ожерелье попало к вам?

Молодая женщина посмотрела на него с недоумением, но повторила:

— Мне его дал Турумин. Сказал, что взял его втайне у Полины Аркадьевны. Видите ли, этот портрет Василий Иванович писал по секрету и от нее самой. Об этом знали лишь мы да Турумин, потому что нам иногда требовалась его помощь, как, например, в случае с ожерельем или с платьем Полины Аркадьевны. Она ведь никогда по-настоящему не позировала. Так, несколько зарисовок со спектаклей, Васиных и моих…

— Каким образом вы потеряли ожерелье?

— Я думаю, у меня его вытащили карманники, — пояснила Ольга. — Я ведь возила его с собой в мастерскую, затем возвращалась обратно… Мне казалось, что я оставила его во внутреннем кармане пальто, но когда в очередной раз отправилась в мастерскую, ожерелья в пальто не обнаружила. Поначалу думала, выронила каким-то образом или забыла накануне забрать с собой…

Нет, все обыскали, как в воду кануло!

— А когда Турумин вспомнил про ожерелье? — поинтересовался Тартищев.

— Так я ж сказал, он всего лишь за несколько минут до вашего приезда ушел, — пояснил Сухарев. — Сказал, что приехал портрет посмотреть, а сам первым делом про ожерелье вспомнил. Дескать, театральный реквизит, срочно понадобилось вернуть… И так огорчился, когда узнал, что оно пропало, даже на портрет не взглянул…

— Оля, а если мы предъявим вам это ожерелье для опознания, вы сумеете подтвердить, что оно то самое, которое передал вам Турумин?

— Конечно, — пожала она плечиками. — Его фермуар ни с каким другим не спутаешь! — Ее глаза внезапно округлились. — Так вы нашли его? Где?

— Пока не могу сказать, — вздохнул Федор Михайлович, — но, надеюсь, завтра вы все узнаете! И мы в том числе. — И вновь перевел взгляд на портрет Муромцевой. — Истинная женщина! Жаль, слишком поздно многие поняли, что она значила для Североеланска.

И после этих слов раскланялся с хозяевами, клятвенно заверив, что заедет на чай с бубликами в следующий раз.