Грех во спасение

Мельникова Ирина

24

 

 

На следующий день Маша осмелилась пройтись по поселку. С утра Прасковья Тихоновна перебрала ее наряды, велела спрятать их подальше, а потом пошла в дальнюю нежилую комнату и вернулась с крытой темно-синим сукном женской шубейкой, обшитой по подолу и вороту беличьим мехом. В руках она держала белую войлочную обувь, которую в Сибири называют валенками или катанками, кому как нравится. От одежды сильно попахивало табаком, которым издавна спасаются от моли: видно, не один год она пролежала в сундуках, но выглядела совершенно новой, неношеной.

– Вот тебе обновки, – хозяйка раскинула одежду по лавке, – смотри, по-моему, в самый раз будет. Это я себе еще смолоду, годков двадцать назад, справляла, да надеть некуда было. У нас тут не шибко разгуляешься, особливо когда дети малые да муж на службе...

Через четверть часа Прасковья Тихоновна придирчиво оглядела Машу, одернула со всех сторон шубейку, велела перевязать шаль, подарок Зинаиды Львовны, так, чтобы та закрывала лоб и щеки от холодного ветра, потом вынула из сундука, стоящего на кухне, варежки, белые, с голубым орнаментом, и заставила их тут же надеть. Повертев Машу из сторону в сторону, отчего та чуть не упала, Прасковья Тихоновна отступила на шаг и в последний раз обвела постоялицу внимательным взглядом:

– Ну вот! Теперь тебе, милая, никакие морозы не страшны!

Маша смущенно улыбнулась. Она казалась себе толстой и неуклюжей в непривычном для нее наряде, не расхоженные еще валенки, стиснув ноги, как колодки, скользили по полу, хотя в них было гораздо уютнее и теплее, чем в башмаках. Но не только от новой одежды она чувствовала себя стесненно и неловко – упрямая казачка наотрез отказалась брать за нее деньги, и теперь Маше требовалось найти способ как-то отблагодарить ее за заботу.

Наконец Прасковья Тихоновна оставила Машу в покое и позвала в избу Антона, которому также принесла все из той же комнаты большие, до колена черные валенки и огромный волчий треух. В этом одеянии с Антона окончательно слетел столичный лоск, и из вальяжного, слегка избалованного камердинера он опять превратился в обычного деревенского парня, каким, по сути дела, всегда и оставался. И хотя полушубок у него, даже на взгляд, был тяжеловат и длинноват, но он был с барского, с Митиного плеча, и поэтому Антон наотрез отказался менять его на другой, пусть более легкий, но все-таки чужой. Несмотря на то что весь исходил потом, на прогулку по поселку решил отправиться только в своем полушубке и теперь в полном облачении дожидался хозяйку в сенях.

– Смотри, Антоша, – Прасковья Тихоновна довольно прищурилась, приглашая его оценить творение своих рук, – ну прямо чистая Снегурочка наша Машенька. – Она вздохнула, сложила руки на груди и удрученно покачала головой. – С тебя, девонька, картины писать можно, а ты в нашей дыре... – Она огорченно махнула рукой и приказала: – Ну, ступайте, ступайте, не то вспотеете, а на улице хиус сразу же до костей и проберет!

Маша вышла вслед за Антоном и с удовольствием вдохнула свежий, пахнущий почему-то арбузами воздух. Ночью опять шел снег, и на улице основательно потеплело. И хотя ветер не ослабевал, он был уже не так резок и скор на расправу с тем или иным ротозеем, неосторожно подставившим ему нос или щеку. Солнечные лучи дробились и отражались в мириадах новорожденных снежинок, в сосульках, неожиданно выросших на карнизах изб, в изломах речной наледи. Бездонное ярко-голубое небо с редкими перьями облаков безмятежно взирало сверху на маленькое поселение, затерянное на задворках Российского государства. Две огромные черные вороны, взгромоздившись на нижнюю ветку березы, росшей поблизости от избы Прасковьи Тихоновны, словно две кумушки на завалинке, переругивались с брехливой хозяйской собачонкой Хватайкой, удивительно похожей на суетливую и вздорную Басурманку.

Маша радостно улыбнулась Антону, обвела взглядом огромные заснеженные сопки, реку со вздыбившимися торосами и зажмурилась на мгновение, возможно, от этой невыносимо ослепительной белизны, выдавившей слезы из глаз, или от чувства безграничного счастья, которое не оставляло ее со вчерашнего дня: она все-таки нашла Митю, виделась с ним. И эта встреча прошла даже лучше, чем она надеялась.

А теперь настала пора познакомиться с самим Терзинским Заводом и его окрестностями. Пошли вторые сутки ее пребывания на руднике, а она до сих пор не удосужилась рассмотреть поселок как следует.

Терзинский Завод оказался внушительным поселением в десяток улиц, с казенными зданиями для выплавки чугуна, с плавильней, большим прудом, на котором Маша, к своему удивлению, разглядела хорошо расчищенный каток и несколько деревянных горок, политых водой, с них вовсю каталась ребятня. Рядом с прудом протянулась плотина, чуть дальше виднелась большая мельница. В центре поселка находилась деревянная церковь – двухэтажная с тремя куполами. Штук двести, а то и триста изб расположились по обоим берегам Аргуни. Через саму реку был переброшен добротный деревянный мост на сваях и железных цепях, а недалеко от моста и тоже почти в центре поселения находился острог – огромное четырехугольное здание, выкрашенное желтой краской, окруженное со всех сторон деревянным тыном. Казематы, в которых жили осужденные на каторгу, занимали целиком южную сторону острога и часть западной и восточной сторон. К ним примыкал тын, и все пространство между оградой и жилыми помещениями было вытоптано сотнями ног до самой гальки.

Все эти подробности Маша разглядела, взобравшись с помощью Антона на одну из сопок, окружавших Терзинский Завод. Прасковья Тихоновна ничего не приукрасила, когда рассказывала о том, что весь лес верст на десять вокруг поселения был вырублен подчистую, чтобы беглым негде было спрятаться. По склону виднелось множество почерневших пеньков, накрытых огромными снежными шапками, на один из них и влезла Маша, чтобы хорошенько рассмотреть поселок и острог.

Сам завод располагался в ущелье и был хорошо виден лишь с горы. Это было огромное закопченное здание, сооруженное из красного кирпича. Из высокой трубы валили клубы черного дыма, посыпавшего сажей близлежащие к заводу сопки и две или три улицы с неряшливо покосившимися избами, которые совсем не походили на добротные лиственничные дома той части поселения, где проживала Прасковья Тихоновна. Здесь не только избы были чище и богаче, но при каждой виднелся большой огород и палисадник, в них хозяйки, как похвасталась ей Прасковья Тихоновна, выращивают летом прекрасные цветы.

Со стороны завода доносились то глухие бухающие удары, то лязг металла, а то вдруг откуда-то снизу с шипением и свистом извергались и поднимались вверх клубы желтоватого пара... Один раз Маше показалось, что она слышит громкое и достаточно стройное пение с уханьем и мерными ударами по железу, видно, мастеровые выполняли вместе какую-то тяжелую работу под известную всей России «Дубинушку».

Мороз, хотя и ослабевший, но с ветром, не располагал к прогулкам, и на улицах почти не было прохожих. Лишь однажды их обогнали дровни, груженные соломой, да навстречу попались две казачки, как и Маша, по глаза укутанные в шали. Через узкую полоску сверкнули на незнакомых им людей четыре любопытных черных глаза, сквозь толстую ткань приглушенно донеслось: «Здравствуйте вам!» Но не успели Маша и Антон ответить им, как казачки бойко засеменили под горку вниз, при этом несколько раз оглянувшись. Судя по скорости, с которой они преодолевали крутой спуск, это были молодые женщины, если не девушки. И, несомненно, их больше заинтересовал статный розовощекий парень, чем та, что находилась рядом с ним...

Здесь, на сопке, Маша с Антоном очень удачно устроились под прикрытием скалы. Ветер теперь совсем не мешал им, к тому же обоим было как никогда тепло и удобно в новой, опробованной многими поколениями сибиряков одежде. Теплая шаль прикрывала щеки и лоб Маши от укусов мороза, а в пуховых варежках было даже жарковато, и девушка не снимала их лишь потому, что еще помнила, как совсем недавно болели в тепле ее озябшие пальцы.

Антон сбил на затылок лохматый треух и с улыбкой наблюдал за своей хозяйкой, радуясь и ее румянцу, и повеселевшим после вчерашнего свидания с барином глазам. По-деревенски сметливый и наблюдательный, он многое видел и понимал, но предпочитал молчать до поры до времени, справедливо полагая, что не следует подталкивать события. Все, чему следует произойти, обязательно случится, но только в нужный день и час, как это положено судьбой...

– Антон, – прервала его мысли Маша, – во дворе острога никого не видно, наверное, все на работах?

– Я у хозяйки узнал, что на заводе круглосуточно работают, кажись, в две смены, а на руднике – в одну: с шести утра до полудня, все дни, кроме воскресенья. По всему видать, часа через два должны обратно вернуться...

– Антон, – Маша взяла его за руку и заглянула ему в глаза, – ты знаешь дорогу к руднику? Отведи меня туда.

– Ну, Мария Александровна, – Антон покачал головой, – с вами не соскучишься! С чего вы вдруг надумали? – Он кивнул в сторону самой высокой сопки, к северу от поселка. – До него с версту будет, если не больше, что вам там делать в такой мороз?

– Скажи лучше, что боишься! – рассердилась Маша. – Не хочешь, я одна пойду...

– Ишь, чего захотели, – в свою очередь рассердился Антон, – так я вас одну и отпустил! – Он подал ей руку и помог спуститься с горы. Потом внимательно посмотрел на девушку. – Только барина увидите, не бросайтесь к нему, а то опять неприятности будут.

– Ты кого это предупреждаешь, себя или меня? – не удержалась Маша от ехидного замечания и шлепнула парня рукавичкой по плечу. – Давай поспорим, что я первой доберусь до рудника! Ты в своей шубе через полверсты выдохнешься.

Но Антон лишь рассмеялся, и они отправились вверх по дороге к сопке, скрывавшей за собой вход в рудник.

Идти пришлось более часа, и все время в гору, но они совсем не замерзли, а даже разогрелись. Маша сняла варежки и несла их в руках, а Антон засунул свои овчинные рукавицы за ремень.

Рудник открылся взору внезапно. Дорога вильнула в сторону, в глубь узкого ущелья, и сразу же показался сам вход – мрачное, темное отверстие в скале, подходы к нему преграждали высокие отвалы пустой породы. Дорога проходила чуть ниже, и Маша заметила, как по ней от рудника спускаются несколько конных саней, груженных рудой, которую добывали каторжники.

Забыв обо всем, девушка заспешила к входу в рудник по узкой тропинке, усыпанной щебенкой, лавируя между огромных обломков скалы. Но у самого входа стражник заступил ей дорогу и сердито прикрикнул:

– Куда лезешь, не велено баб в рудник пущать!

– Голубчик, – взмолилась Маша, – жених мой там, князь Гагаринов, позволь пройти. Я на минуточку всего!

Солдат убрал ружье с ее пути и посмотрел на девушку с нескрываемым интересом:

– Так ты из благородных, чё ли? То-то я смотрю, что деваха в гору прет, а обличьем вроде не нашенская! – Он шумно высморкался, вытер нос рукавом тулупа. – Прости, не признал сразу! Думал, казачка какая к полюбовнику бежит. Некоторые здешние вдовушки да девки-перестарки уже присмотрели себе кой-кого да и пригрели потихоньку. В острог их не пущают, так они сюда надумали шастать. Ох и хитрющее ж вы, бабы, племя! В любую щелку проскользнете, в каждую норку пролезете. А если в душу проникнете, так и совсем спасения от вас нету...

– Простите, – довольно невежливо перебила его Маша, – но я спешу и прошу вас все-таки пропустить меня в рудник, а я в долгу не останусь.

Пять рублей тут же перекочевали в руку не в меру разговорчивого стража и исчезли в необъятных глубинах его тулупа. Кряхтя и с трудом переставляя ноги в огромных валенках, солдат подошел к железной бочке с какой-то маслянистой, неприятно пахнущей жидкостью, обмакнул в нее обмотанный паклей конец длинной палки и передал Антону.

– Зажжешь на входе! Гореть ему с полчаса, не больше, за это время должны сбегать туда и обратно.

– Спасибо, – улыбнулась благодарно Маша и поспешила за Антоном.

Тот уже запалил факел от небольшого костра, крепко ухватил хозяйку за руку, не преминув сердито проворчать:

– Ох, не сносить нам головы, если комендант прознает про ваше самоуправство. Ну а что нам сам барин за подобные фокусы пропишет, я даже думать про это боюсь!

В длинном туннеле, убегающем в глубь горы, оказалось гораздо теплее, чем снаружи. Под ногами зачавкала жидкая грязь вперемежку с осколками камней, крупной щебенкой, и только теперь Маша вспомнила, что она не в башмаках, а в валенках. Ноги моментально промокли, но она тут же перестала обращать внимание на подобное неудобство.

А туннель тем временем продолжал бежать в глубь горы и то сужался настолько, что Антон почти касался плечами скользких от плесени и мокрых от постоянно сочащейся воды скал, а то расходился в стороны, и каменные его стены терялись где-то в кромешной темноте. Потолок тоже стремился сыграть с ними злую шутку: стремглав убегая вверх, он неожиданно опускался вниз, и тогда Антон громким шепотом предупреждал Машу: «Пригнитесь, барышня!»

Почти на четвереньках они преодолевали очередную преграду и опять торопились вперед, спотыкаясь о камни, скользя, как на лыжах, по раскисшей глине, перепрыгивая небольшие лужи.

Маша не замечала ни спертого воздуха, ни влаги, пропитавшей все вокруг, ни липкой грязи на стенах и деревянных креплениях, поддерживающих потолок штольни. Она расстегнула полушубок, спустила на плечи шаль. Краем платка она то и дело вытирала лицо и спешила, спешила туда, где уже видны были светящиеся точки горящих факелов и слышались громкие и монотонные удары кайла по камню. Там работали люди. Там – ее Митя.

Внезапно откуда-то сбоку раздался строгий окрик: «Кто такие? Немедленно вернуться назад!»

В слабом свете факела мелькнула высокая худая фигура в офицерской бекеше и папахе. В следующее мгновение Антон отбросил от себя факел и прыгнул в сторону, увлекая Машу за собой. Втиснувшись в какую-то щель, они притихли, оставаясь некоторое время без движения. Офицер, громко выругавшись в адрес развратных и грязных девок, от которых совсем нет спасения, потоптался рядом с ними, пытаясь высветить масляным фонарем ближайшие к нему закоулки штольни, потом прокашлялся, чертыхнулся в сердцах и, так ничего и не обнаружив, ушел вверх по туннелю к выходу из рудника.

Маша и Антон облегченно вздохнули, покинули свое убежище и теперь уже с большей осторожностью продолжили спуск. Без света идти было гораздо труднее, они передвигались почти на ощупь, держась руками за стены, за скользкие от плесени деревянные крепления и с трудом выбирая себе дорогу среди обломков породы. Но факелы работающих на небольшом возвышении людей виднелись все отчетливее, и по мере приближения к ним в туннеле становилось ощутимо светлее. Они уже видели, как при каждом ударе кайла по камню из-под него выскакивали искры, и слышали, как изредка переговариваются между собой каторжники.

Но стоило им достичь желанной цели, как удары по камням моментально прекратились, и тут же сверху спустилась деревянная лестница. Ни секунды не раздумывая, Маша вскарабкалась по длинному, составленному из двух частей шаткому сооружению вверх на возвышение, и в следующее мгновение ее окружили какие-то страшные, изможденные люди в рваных рубахах, из-под которых виднелось голое грязное тело. Громыхая ножными кандалами, они весело скалились беззубыми ртами, что-то кричали ей, но Маша ничего не слышала. Ее взгляд скользил по этим возбужденным лицам, открытым ртам, лихорадочно блестящим глазам. Чья-то безобразная физиономия приблизилась к ней вплотную, и грязная рука со скрюченными пальцами попыталась ущипнуть ее за щеку. Маша испуганно вскрикнула и отшатнулась назад: у этого человека были вырваны ноздри, располосована на две части нижняя губа. От него несло нестерпимой вонью, как и от прочих окруживших ее каторжников. Господи, ну где же Митя? Куда он подевался? Внезапно она различила громкую ругань внизу, там, где остался Антон, попыталась вернуться к лестнице и с ужасом поняла, что кто-то успел ее сбросить вниз.

Тем временем кольцо дурно пахнущих, возбужденных людей смыкалось вокруг нее все теснее, кто-то потянул с нее полушубок, чьи-то цепкие руки сорвали с ее головы шаль.

– Господа, господа, что вы делаете?! – закричала Маша в отчаянии. – Я ищу своего жениха Дмитрия Гагаринова! Передайте ему, что пришла его невеста!

Вокруг вмиг воцарилась тишина, и даже внизу смолкла ругань и прекратилась возня. Жадные лапы отпустили ее, и каторжники молча, как по команде, отступили на несколько шагов назад. Они по-прежнему угрюмо смотрели на нее, но попыток напасть больше не предпринимали, и Маша решилась повторить свою просьбу:

– Господа, передайте моему жениху, что его невеста хочет увидеться с ним!

Из толпы каторжников выдвинулся высокий худой старик, возможно, он только показался Маше старым из-за царящего в подземелье сумрака, во всяком случае, голос у него хотя и с легкой хрипотцой, простуженный, но звучал довольно молодо. Он подошел к Маше, внимательно осмотрел ее и произнес:

– Нет тут вашего жениха, барышня. Они в другой штольне работают, дальше по горе. Он ведь из государственных...

– А кто же вы тогда? – Маша взглянула с недоумением на окруживших ее людей и вновь перевела взгляд на старика.

– А мы из тех, кто купцам кровь пускает да такими вот девками закусывает! – прокричали весело из толпы.

Старик поднял вверх руку, и голос тут же смолк.

– Уголовные мы, – сказал он глухо и перекрестился. – Не спускайтесь больше в рудник, барышня. Мужики тут работают голодные, по бабам заскучавшие, еще случится что ненароком. Уходите от греха подальше!

– Спасибо, – прошептала Маша и попятилась назад к лестнице.

– Осторожнее, свалитесь! – Чья-то рука подхватила ее под локоть, и Маша испуганно вскрикнула, увидев, что это каторжник с вырванными ноздрями.

– Что, барышня, небось сердечко как овечий хвост задрожало? – усмехнулся тот, и обезображенная губа судорожно дернулась. – А ты меня не боись, мужик я смирный, незлобивый, а что не красавец, так это меня за побеги так изукрасили.

Каторжник посмотрел вниз и крикнул, чтобы подали лестницу. Через секунду та была на своем месте.

Старик вновь подошел к Маше:

– Простите нас, если сумеете. Ошибочка невзначай вышла. Думали, шалава какая новая пожаловала. Тут некоторые за деньги приходят мужиков позабавить.

Маша поежилась от страха, представив эти забавы, которых ей лишь по счастливой случайности удалось избежать. А старик продолжал, словно не заметив ее испуга:

– Мы Дмитрия Владимировича очень даже уважаем. Завсегда куском хлеба поделится, последнюю рубаху с себя снимет, даром что князь. Мы уже слышали, что к нему невеста приехала. Поздравляем вас и счастья желаем. Только, ради бога, больше не ходите сюда. Барышням здесь делать нечего!

– Спасибо, – прошептала Маша еще раз и поспешно, оступаясь и чуть не падая с лестницы, спустилась вниз.

Она не помнила, как вслед за Антоном выбралась наружу. И только когда впереди показался дневной свет, Маша, кажется, в первый раз после того, как вступила на лестничную перекладину, облегченно вздохнула. Вскарабкавшись по крутому откосу, они вышли наружу, и девушка обессиленно опустилась на большой камень рядом с входом в штольню. Зажмурившись от яркого света, она подставила лицо солнечным лучам, не обращая внимания на недовольно бубнившего рядом сторожа. И, только вдохнув несколько раз свежего, бодрящего воздуха, она открыла глаза. Антон сидел по другую сторону от входа, высоко закинув голову, а солдат, забросив винтовку за спину, прикладывал к носу лакея снег, мгновенно розовевший.

Заметив взгляд Маши, солдат с досадой проворчал:

– Говорил же я вам, барышня, чтобы не задерживались. Так вы, мало того что чуть на плац-майора не напоролись, еще и потасовку затеяли! Беда с вами, да и только! – Он удрученно шмыгнул носом, вновь набрал полную пригоршню снега и приложил к Антоновой переносице. – Смотрите, как вашего парня эти душегубы суродовали!

Маша подошла к Антону. Глаз лакея украшал приличный синяк, а нос основательно распух. Пришлось доставать еще одну ассигнацию, после чего солдат клятвенно пообещал, что не скажет об их спуске в рудник даже на дыбе.

– Что же ты, голубчик, не предупредил нас, что Дмитрий Гагаринов в другом месте сегодня работает? Отправил нас прямо в лапы уголовников, а потом еще сокрушаешься, – в свою очередь укорила его Маша.

Солдат смущенно развел руками:

– Бес попутал, барышня! Запамятовал я, клянусь всеми святыми, что князь сегодня в другой штольне работает. Их ведь каждый день с уголовными меняют. Совсем из головы вылетело, когда вас здесь увидел. Простите, не со зла это! – Он испуганно оглянулся по сторонам и неожиданно попросил: – Только жениху своему, Дмитрию Владимировичу, не говорите, ради бога! – Достал из-за пазухи обе ассигнации и подал их Маше. – Возьмите деньги, раз уж под неприятности вас подвел...

– Нет уж, теперь они твои! – Маша отвела протянутую руку. – Ты рисковал, когда позволил нам спуститься в рудник, а что смены перепутал, так это с каждым может случиться.

Солдат поспешно спрятал деньги под рубаху, и только позже Маша поняла его торопливость: за те десять рублей, что она заплатила ему за услугу, в Терзе можно было купить приличный дом...

Прасковья Тихоновна встретила их за воротами, смерила взглядом, осуждающе покачала головой и первой прошла в избу.

Маша и Антон виновато переглянулись и последовали за ней.

Их валенки после первой же прогулки по поселку пришли в полную негодность. И Прасковья Тихоновна безжалостно затолкала их в печь. Сразу же завоняло паленой шерстью, а хозяйка усмехнулась:

– Сейчас Мордвинов на запах прибежит, непременно проверит, не вы ли сегодня в рудник спускались?

– Откуда вы знаете? – Маша смотрела потрясенно. – Когда вы успели?

– Так после вашего ухода ко мне сам плац-майор заглядывал, потом его помощник. Интересовались, в какую сторону вы пошли. Так что Мордвинов непременно заявится.

Но на этот раз каким-то чудом все обошлось. Комендант так и не появился, а начальник тюрьмы пришел на следующий день знакомиться, но за весь вечер и словом не обмолвился о своих подозрениях. Несмотря на пост, с аппетитом откушал пельменей, выпил две стопки китайской водки, хотя и сморщился при этом, обозвав заграничное изделие форменным безобразием. Потом передал Маше разрешение коменданта видеться с женихом до свадьбы еженедельно в течение часа, но только в одной из комнат острога. Маша постаралась скрыть свое разочарование. Но не в ее силах было заставить Мордвинова изменить свой приказ. Старик действовал по инструкции, а переступить ее для него было равнозначно самоубийству.