Грех во спасение

Мельникова Ирина

42

 

 

С каждым днем погода портилась все чаще и чаще. Хмурое небо опустилось и почти легло на плечи поросших жидким лесом холмов. Река становилась шире и полноводнее, оттесняя правый берег к горизонту. Вскоре и скалы, и вся гряда гор казались уже едва различимой на фоне неба синей полосой.

– Надо идти к берегу, а то так нас, гляди, и в открытое море вынесет, не заметим! – Митя стоял на носу лодки и всматривался в дальний берег, где виднелся светлый квадрат гиляцкого стойбища. Он оглянулся на Машу и улыбнулся ей. – Чует мое сердце, сегодня мы увидим, куда впадает Амур, и дай бог, чтобы Алексей не увел свой «Рюрик» из этих мест.

– Опять ты раньше времени загадываешь, – упрекнула Маша мужа, – уже начало сентября, а он говорил про август...

– Что ж, посмотрим! – глубокомысленно заметил Митя, убирая парус и садясь на весла. – Алешка – человек упрямый и, я уверен, не уйдет из устья, если, конечно, нашел его, до тех пор, пока погода будет позволять проводить исследования. Поэтому я и говорю с такой уверенностью, что мы должны непременно встретиться, если какие-то чрезвычайные обстоятельства ни нам, ни им не помешают.

Прошло две недели с того дня, как они распрощались со своими попутчиками, ушедшими на лодках-плоскодонках вниз по Сунгари. Староверы были озабочены не только тем, чтобы выгодно продать меха, запастись порохом и солью на долгую зиму, но и тем, чтобы присмотреть новые земли для переселения. В Забайкалье староверам становилось с каждым днем труднее: все больше поселков, железоделательных заводов и рудников появлялось в округе.

Савва, старший среди староверов, плывший, по обыкновению, на первом из трех плотов, как-то рассказал Мите, что и в этих местах, по Амуру и его притоку Амгуни, когда-то жило немало русских: были среди них и раскольники, и казаки, и беглого люда много приютили эти дальние земли. Раз в год переваливали горные хребты и приходили из Удского края сюда большие караваны оленей, принадлежащие русским и якутским купцам – людям ловким и оборотистым. Привозили они топоры и пилы, ружья и железо кусками, сукна, мануфактуру. Ходили старинными тропами. Русские поселенцы не позволяли зарастать им с тех пор, как предки их оставили под напором маньчжуров и недальновидных русских чиновников свои города и крепости по Амуру. Купцы были потомками амурских казаков, занимались торговлей в этих краях, несмотря на строжайшие запреты полиции, и считали земли по Амгуни и Амуру своими, исконно русскими.

Савва уже третий раз ходил по Амуру. Тут было раздолье. Река богата рыбой, лес – зверем. Земля стояла никем не паханная и никому сроду не принадлежала. Нет тут ни полиции, ни чиновников, вообще никакого начальства. Живи где хочешь и как хочешь! Среди гиляков и гольдов изредка встречались русские, а в жилах некоторых здешних жителей текла кровь русских казаков, когда-то осваивавших эти края. К тому же на Амуре гораздо теплее, чем в Забайкалье. Здесь и деревья другие растут, почти как в России: дуб, липа, клен, орешник. Ягоды всякой много, а к осени созревает виноград.

Вот в эти благодатные земли и решили перебраться «скрытники», надеясь, что жизнь в амурских землях окажется сытнее, чем в холодной забайкальской тайге.

На подходе к Сунгари остановились на три дня в устье небольшой речушки, где жил беглый казак Тихон, женатый на тунгуске. Промышлял Тихон охотой, помаленьку мыл золотишко да разводил оленей, которых у него, по его словам, было больше двухсот голов.

Изба у Тихона – большая, вместительная, светлая. Рядом с ней расчищенный участок тайги – огород, на котором растет картофель, лук, чеснок, морковь, бобы. Крыша из расколотых пополам лиственничных бревен. В избе белый пол из досок, стол, скамьи, кровать. Тихон хвастал, что все это собственноручно вытесал топором.

Здесь Маша впервые попробовала амурский виноград и сахаристые плоды лиан, чьи листья пахли лимоном.

Савва и Тихон были старыми знакомыми, еще с первой ходки старовера по Амуру. Тихон приглядывал за их лодками, которые были вытащены до поры до времени на берег и слегка рассохлись. Поэтому все три дня мужики занимались тем, что смолили их, ставили паруса из рыбьей кожи, упаковывали по новой груз и перегружали его с плотов на сампунки. Так, оказывается, назывались эти лодки. По Сунгари придется идти против течения на шестах, а где и волоком – не близкий и опасный путь, но зато староверы не рисковали встретиться с русскими казаками и солдатами, да у китайцев и товары, и провизия были в несколько раз дешевле, чем у русских купцов.

Митя купил у Тихона легкую и прочную лодку – оморочку, также снабженную парусом из рыбьей кожи. Они запаслись порохом, солью, вяленым мясом, картофелем, луком, сухарями. В реке было много рыбы, по берегам тучи дичи: фазанов, уток, гусей, так что при определенном умении и сноровке можно было разнообразить рацион. Но Тихон предупредил, что в устье Амура, где много гиляцких стойбищ, частенько заходят американские и китайские суда в погоне за морским зверем, но особенно много их бывает во время нереста осетра и калуги, которые здесь достигают зачастую гигантских размеров. Поэтому всегда нужно быть начеку. Чужая душа – потемки, и никогда не знаешь, что сулит тебе нечаянная встреча с незнакомыми людьми в этих диких краях с дикими пока еще обычаями...

Но бог их спасал от подобных встреч, погода тоже благоприятствовала, и Митя с Машей медленно приближались к цели своего путешествия, устью огромной и мощной реки, разделившей Азию почти на две равные части – северную и южную. Восточнее Сунгари река завернула влево и теперь текла почти на север, с легким уклоном к востоку.

Медленно наступала осень. Зажелтели на берегах осины и клены. Почернели дубовые рощи, первый снег белыми заплатами лег на черные хребты и косогоры. По утрам начались заморозки, и уберечься от холода им помогали теплые лосиные шкуры, которые им предложил купить все тот же Тихон, предупредив, что чем ближе к устью Амура, тем прохладнее. В это время идет осенняя рыба. Гольды встречают свой новый год, все сыты, радуются осенней добыче, усиленно готовятся к зимнему промыслу и долгой зимовке.

Но, к удивлению Маши и Мити, чем ближе они приближались к устью, тем безлюднее становились берега Амура. Многочисленные гиляцкие деревни были покинуты жителями. Торчали лишь голые палки и вешала. Не видно было тучных связок свежей юколы, не стучали деревянными молоточками женщины, выделывая осетриную и калужью кожу на паруса, на палатки и на охотничью одежду. Однажды, проплывая мимо такой брошенной деревни, молодые люди заметили двух тигров, вольготно раскинувшихся на солнышке среди развалившихся глинобитных жилищ. Огромные кошки проводили лодку ленивыми взглядами, а Митя огорченно сказал:

– Видно, и сюда оспа дошла. Вон сколько людей вымерло.

– Оспа? – испугалась Маша. – Неужели ее нельзя остановить?

– К сожалению, местное население и слыхом не слыхивало, что ее можно предотвратить, и, пока в эти края придет цивилизация, еще не одно поколение вымрет от оспы.

Река медленно несла их оморочку мимо пустынных берегов. С лодки были видны провалившиеся, гнилые крыши, прутья и жерди стен, выступившие из-под опавшей глины. Ветер хлопал открытыми дверями. Неотпиленные концы балок, как черные рога, поднимались над осевшими соломенными крышами. Жуткая картина, от которой окружающий пейзаж казался еще более чужим и неприветливым. И воды реки все сильнее стали отливать свинцом, и ветер с каждым днем делался все холоднее, он дул с низовьев реки, и из-за этого все чаще и чаще приходилось пользоваться веслами. Парус в этой части их плавания оказался почти бесполезен.

Теперь они вспоминали свое путешествие на плоту как череду спокойных, безмятежных дней, когда вода несла их на своей спине в неизвестные дали, где, они это знали точно, навсегда закончатся их несчастья. Стояли теплые, ясные дни, перемежаемые быстрыми ливнями с грозами. Молодые люди пережидали их в шалаше, сооруженном тут же на плоту, в котором проводили самые счастливые в своей жизни и самые шальные ночи, захватывали порой и день, любили без устали, до сей поры не сумев насытиться ласками и поостыть в желании обладать друг другом.

Маша старалась лишний раз не попадаться на глаза Савве, угрюмому и неразговорчивому мужику лет сорока, которого тем не менее остальные их спутники уважительно называли старцем и подчинялись ему беспрекословно. Вечерами, когда приставали к берегу на ночлег, разводили большой костер, готовили немудреный ужин, а после долго пили чай и вели длинные разговоры. И Маша с удивлением заметила, что поначалу чуравшиеся их староверы, смотревшие на чужаков-«никонианцев» с недоверием и опаской, постепенно оттаивают и с неподдельным интересом слушают бесконечные Митины рассказы о дальних землях, населяющих их людях, об их странных для русского человека обычаях и образе жизни.

Маша слушала эти рассказы не просто с интересом, а с изрядным удивлением, поражаясь, насколько мало, оказывается, знала о прежней Митиной жизни, службе, друзьях, увлечениях. Нет, совсем не ошиблась она, влюбившись в этого человека. Прежде она представляла его легкомысленным, слегка развязным бонвиваном, любителем женщин, несерьезным и ветреным. А он так много знал и умел, был ловок и смел, легко сходился с людьми, даже с такими недоверчивыми и угрюмыми кержаками, как их попутчики. Постепенно даже Савва стал приходить к их плоту и долго беседовал с Митей о погоде, советовался, как лучше пройти очередные пороги или основательно обмелевший участок реки. На Машу Савва не обращал внимания, да и она при его приближении всегда норовила спрятаться в шалаше, не в силах вынести тяжелый, словно проникающий в душу взгляд серых глаз из-под низко опущенных лохматых бровей.

На прощание он обнялся с Митей, похлопал его по спине и неожиданно сказал:

– Женку береги! Ноне осень рано падет, не застуди ее. – И, сняв с плеча теплый армяк, кинул его в лодку. – Пускай одеёт, коли застынет!

Маша потеряла дар речи от удивления, а Савва впервые за все это время усмехнулся и добавил:

– Девка ты, конешно, видная, но худа больно. Но ничего, были бы кости, мясо нарастет.

Митя развел руками и рассмеялся:

– Выходит, зря мы тебя, Маша, за мальчика выдавали?

– Да я поначалу-то и вправду за мальца ее принял, иначе не взял бы с собой. – Савва сконфуженно поскреб огромной пятерней под войлочным колпаком, прикрывающим его голову. – От бабы, вишь, одни несчастья в дороге. А потом пригляделся, смотрю, какой же это парнишка, если все ужимки у него бабьи: и ходит-то, и говорит, и волосы поправляет. Нет, думаю, девка, не иначе. Только что было делать с вами, не выбрасывать же на берег тигре в зубы? Молитву сотворил и рукой махнул, а, думаю, где наша не пропадала! На следующий год своих баб и ребятишек в эти края повезем, так что ты, почитай, первая из бабьего племени дорогу сюда проторила...

Они провели лодку мимо очередной опустевшей деревни, пристали к берегу и заночевали в палатке, которую соорудили из одеял. Утром снова пустились в путь. К счастью, ветер переменился. Подул попутный, и Митя поставил парус. День был холодный и сумрачный. Теперь они шли неподалеку от берега, и по тому, как взволнованно Митя вглядывался вперед, Маша поняла, что он ждет: вот-вот распахнутся перед ними бесконечные морские дали. Про «Рюрик» она старалась не думать, понимая, сколь мало шансов, что Алексей дожидается их в устье Амура. У него свои планы, свои сроки, да и вряд ли он серьезно воспринял тот их разговор о побеге, в успех которого он абсолютно не верил.

На берегу опять показались пустые амбары, разрушенные дома с открытыми дверями и гниющими крышами.

– Неужели все погибли? – Маша печально смотрела на лишенное жизни стойбище.

– Возможно, кто-то и остался жив, – Митя проследил за ее взглядом, – разбежались по островам, по тайге...

А Амур с каждым часом становился шире. Выше поднимались черные скалы, исчезли острова. Берега стали круче, и вода под ними кружила водовороты, пенилась и бурлила. Вскоре над водой нависла высокая голая сопка в глубоких складках, похожая на развернутый веер. Дальние хребты, казалось, срослись с облаками, превратились в их продолжение. Погода хмурилась, и вскоре навстречу им подул необычайно свежий и студеный ветер. Маша провела языком по губам и ощутила слабый привкус соли.

– Море близко! – прокричал радостно Митя, наклонился к Маше и поцеловал ее тоже слегка солоноватыми губами.

Маше показалось, что начинается море, но это было огромное заливное озеро, которое они скоро миновали. На берегу показалась очередная деревушка, но в отличие от предыдущих она была населена: по берегу сновали люди, бегали собаки, над зимниками вились сизоватые дымки. Дети играли на отмели у вытащенных на берег лодок.

– Ура! Живые люди! – обрадовалась Маша, но Митя решил не приставать к берегу: до наступления темноты они вполне могли проплыть еще немного.

Вскоре река круто обогнула рыжий скалистый мыс. Низко, вровень друг с другом, шли над широко разлившейся рекой хмурые кучевые облака. Водный поток подхватил лодку, и она поплыла вперед еще быстрее. Река словно налилась силой и величием, уверенно несла свои могучие воды на встречу с морем.

И вскоре раздвинулись берега и открылось перед ними море – чистое, торжественно-прекрасное, еще и потому, что слишком долго они стремились к нему. Это ощущение девственной чистоты, свежести и какой-то особой бодрости, появившейся во всем теле, сопровождало их все время, пока Митя вел лодку вдоль берега, выбирая более-менее удобную бухточку для ночлега, но берег был скалистым, крутым, неудобным для причаливания. На востоке же из воды вырастали низкие, поросшие лесом берега.

– Неужели это Сахалин? – словно про себя произнес Митя, вглядываясь в подернутую синей вечерней дымкой землю. – Алешка был прав, когда давал тебе те самые координаты. По всей видимости, Сахалин все-таки остров, а мы с тобой, Машенька, находимся сейчас на том самом месте, которое на всех российских картах помечено как суша. Что ж, и Лаперузу свойственно было ошибаться. – Он приподнялся на ноги, приложил ладони ко рту и радостно прокричал: – О-го-го! Алешка, где ты?! Мы с Машей ждем тебя!

Но тихо было вокруг, а на берегу, к которому они пристали под вечер, не было ни единого следа, кроме птичьих и звериных. Правда, попался им один, старый, длинный и вроде даже с пальцами, но Митя сказал Маше, что это медвежий. В углублениях, у камней, в песчаных складках – гнезда гнилой морской капусты и рыбьих костей. Кое-где на берегу завалы леса, долго лежавшего в море и выброшенного штормами на берег, сухого, звенящего под ударом топора. Ближе к воде – неряшливые зеленые космы свежих водорослей, в волнах качаются зыбкие пятна медуз и морских звезд, в воздухе тучи птиц. И над всем этим витает особый запах, трудно поддающийся описанию, но который ни с чем не спутать, – это запах моря, свежести, необъятного простора... И свободы!

К вечеру на их маленький лагерь опустился туман, окутал дальние и ближние сопки молочной пеленой, приглушил рокот волн, разбивающихся о скальное основание утеса, под которым они устроились на ночлег.

Укрывшись мягкой лосиной шкурой и обнявшись, Митя и Маша сидели около костра и молчали. Не встретив «Рюрик», они несколько приуныли, но пытались скрыть это друг от друга, не выказать преждевременно свое разочарование. Стоило дождаться утра и более тщательно разведать ближайшие окрестности. Берег изобиловал заливами, бухтами и бухточками, в одной из них «Рюрик» вполне мог встать на якорь, чтобы переждать ночь и туман в безопасном месте.

Внезапно далекий мелодичный звук раздался в воздухе. Один раз, другой, третий... Маша напряглась, прислушиваясь: восемь раз прозвучало нечто похожее на удары колокола. Что-то знакомое послышалось ей в этом звуке, но не птица это прокричала, не зверь, слишком уж искусственны и размеренны были эти удары.

Митя привлек ее к себе и задумчиво сказал:

– Восемь вечера. Полные склянки бьют! – И вдруг встрепенулся, вскочил на ноги и закричал радостно, не своим голосом: – Марьюшка, слышишь, склянки бьют. Это «Рюрик», непременно «Рюрик», и где-то поблизости!

На одном дыхании они взбежали на высокий утес, отделяющий их бухту от соседней. Но, к их огорчению, она была затянута еще более густым туманом, из которого до них не доносилось ни единого звука. Тщетно вглядывались они в колыхавшуюся у их ног грязно-серую пелену. Вдруг Маше показалось, что она видит какое-то бледное пятно. Она вытянула руку и, боясь ошибиться, окликнула Митю, который нервно ходил по краю обрыва, без особого успеха вслушиваясь в окружавшую их тишину:

– Смотри, Митя, внизу что-то виднеется, похоже на огонь...

Митя одним прыжком миновал расстояние до Маши, вгляделся в туман и радостно вскрикнул:

– Гафельные огни!

Подул свежий ветер и несколько проредил лохмы тумана, и теперь уже более отчетливо они увидели два пятна света: белое – вверху и красное – внизу.

– Гафельные огни! – повторил Митя, но уже более уверенно, обнял Машу и крепко поцеловал ее. – Какое бы судно это ни было, «Рюрик» или нет, но я добьюсь, что нас возьмут на борт уже в ближайшее время.

Он поднял вверх ружье и выстрелил в воздух несколько раз подряд. Прислушался, потом выстрелил еще два раза, и вдруг снизу как будто сказочное чудовище рыкнуло: без сомнения, это выстрелила корабельная пушка. Их услышали!

Митя ухватил Машу за руку, и, не разбирая дороги, они бросились вниз к своей лодке. Но не успели они загрузить свои немудреные пожитки, как из тумана послышалось знакомое, русское, родное: «Навались!» – потом другой раз, третий, и с каждым разом громче, громче...

Маша посмотрела на Митю. Не мигая, с побелевшим от волнения лицом, он всматривался в приближающееся темное пятно, с расплывчатыми фигурами гребцов, ритмично сгибающихся и разгибающихся в такт каждому взмаху весел.

Это были русские матросы с русского корабля. И кораблем этим, бесспорно, мог быть только «Рюрик». Скоро, совсем скоро она увидит Алексея. Сердце Маши сжалось, она представила, с какой горечью глянут на нее его темные глаза, когда он узнает, что она теперь Митина жена...

– Барин, Мария Александровна! – Крупная мужская фигура перемахнула через борт шлюпки, и по пояс в воде человек устремился им навстречу.

– Антон, неужто Антон?! – закричал Митя и бросился навстречу своему слуге, живому, здоровому, одетому, как и остальные матросы, в темную голландку и бушлат с двумя рядами пуговиц. – Жив! Жив, черт ты этакий! – Он, не стесняясь, вытирал слезы и беспрестанно хлопал Антона по плечам, по спине, прижимал к груди.

Маша наконец пришла в себя от неожиданности, завизжала от радости и повисла на шее у Антона, целуя его то в одну, то в другую щеку:

– Господи, Антоша, а Васена как же? Жива?!

– Жива, жива Васена! – Антон по-медвежьи облапил обоих, стиснул в могучих объятиях. – Мы ведь уже неделю на «Рюрике». Алексей Федорович велел корабельному священнику обвенчать нас, так что Васена теперь моя жена, жаль, правда, что вас не дождались маленько! – Антон слегка сконфуженно посмотрел на Машу, потом на Митю. – Боялись мы, ох как боялись, что вы не выплыли. Мы с Васеной оба берега взад-вперед исходили: все вас искали, но не нашли. Намного ниже вас мы выплыли, что ли? Долго думали, что дальше делать, но возврату нам тоже не было, поэтому решили плот вязать да по Аргуни в Амур спускаться... Вот с божьей помощью, да у Васены золота с собой маненько было, и до– плыли. Барон нас увидел, так глазам своим не поверил. А потом велел исследования Амура продолжать, пока шуга по реке не пойдет, и тоже очень надеялся, что вы вскорости появитесь. «Не такой человек, – говорит, – князь Гагаринов, чтобы погибнуть!»

Все это быстро, скороговоркой, сообщал им Антон, помогая перетаскивать их груз в шлюпку. Потом взял на руки Машу и тоже перенес в шлюпку. Сидящий на корме мичман весело посмотрел на Митю и произнес:

– Здравия желаю, господин капитан-лейтенант! – и поднес руку к козырьку фуражки.

– Саша? Кондратьев? – изумился Митя. – Неужто ты?

– Ну, меня трудно не узнать, – улыбнулся мичман, – а вот вас только по голосу! – И покачал головой. – Борода у вас шикарная, Дмитрий Владимирович, загляденье, право!

– Ничего, – Митя разгладил бороду, густую, темную, ею он зарос почти по самые глаза, и Маша подумала, что в своем нынешнем обличье он очень похож на разбойничьего атамана. По крайней мере, именно таким она представляла его себе по картинкам в детских книжках.

– Ничего, – повторил Митя, – дайте мне только до бритвы добраться, и уж поверьте, расстанусь я с этим украшением без всякого сожаления!

– Весла разобрать! – прозвучала над притихшей бухтой команда мичмана. – Весла на воду! – последовала за ней другая, и через несколько мгновений туман поглотил шлюпку, и вновь вокруг воцарилась тишина, словно и не разрывали ее несколько минут назад крики радости и восторга от неожиданной встречи людей, которые уже и не чаяли когда-либо свидеться.

* * *

– Ну, Алексей, у меня просто нет слов от восхищения! – сказал Митя, отрываясь от шханечного журнала и от множества карт, таблиц промеров глубин и других бумаг, в которых с присущей барону тщательностью заносились результаты исследований Сахалина, пролива, отделяющего остров от материка, устья Амура... – Честно сказать, я тебе завидую! Одно такое открытие, и можно спокойно уходить в отставку, тихо-мирно доживать свои дни где-нибудь у печи: твое имя уже и так в анналах истории. А тут – несколько, и какие все замечательные! Вот будет шуму в Морском министерстве! Все карты придется теперь переделывать.

Алексей отодвинул бумаги в сторону:

– Признаюсь, я тоже тебе завидую, но несколько по другому поводу!

Митя виновато посмотрел на него:

– Я знаю об этом, но сумеешь ли ты когда-нибудь понять меня и простить?

– Мне хочется знать одно: ты действительно любишь Машу?

– Ты мог бы об этом не спрашивать, – Митя глянул на него исподлобья. – Поверь, для меня нет никого дороже ее, и прости, прошу еще раз, если сможешь, за то, что перешел тебе дорогу.

– Нет, ты не прав, Митя! Это я выбрал не ту дорогу, хотя видел, понимал, что Маша и ты любите друг друга и дело времени, чтобы вы это осознали, а я тешил себя надеждами, мучился... – Он положил свою ладонь поверх Митиной и глухо, не глядя в глаза другу, произнес: – Прости, я не смогу ее разлюбить, Митя, пойми это и не сердись! Вы – прекрасная пара, жаль, что ты не понял этого раньше...

– Если бы я понял это раньше, Алешка, – с тоской сказал Митя, – все могло быть иначе, а так сколько сил я потратил на смазливенькую дрянь, которой нужны были мои деньги и положение в обществе. Она ведь меня обманывала, Алеша, подло, низко обманывала, когда клялась, что ей глубоко безразличны, даже противны ухаживания князя Василия. А на самом деле она была если не его любовницей, то на грани этого. Слишком поздно я понял, что за красивой внешностью скрывается самая обыкновенная грязная, развратная и жадная девка...

– Митя, одумайся, – недовольно посмотрел на него Алексей, – в тебе говорят обида и оскорбленное достоинство...

– Вот как раз это во мне молчит, – усмехнулся Митя, – я не из тех отвергнутых кавалеров, которые обливают помоями своих бывших возлюбленных. И не хочу особо вдаваться в подробности, только тогда не князю надо было челюсть ломать, а моей ненаглядной Алине. Я по дурости заявился в беседку на целый час раньше оговоренного времени и увидел, как моя невеста извивается в экстазе под князем, со спущенным чуть ли не до пупа декольте. Не знаю, дошло ли дело до греха, я в этом разбираться не стал. Алина кричала, что он пытался овладеть ею насильно. Я был вне себя, врезал князю по морде раз, другой... Потом он выхватил пистолет, я тоже, остальное ты знаешь... Пока я перевязывал князю рану, Алина сбежала... Вот и все! Дальше – крепость, суд, каторга! И любовь Маши, вновь вернувшая меня к жизни!

Алексей поднялся из-за стола, Митя тоже. Мужчины обнялись, и барон внимательно посмотрел на Митю:

– Через неделю мы уходим в Охотск. Там у меня назначена встреча с генерал-губернатором Муравьевым. Вас мы высадим чуть раньше, чтобы избежать осложнений и не привлекать к вам особого внимания. В это время в Охотске бывает много американских судов. Я думаю, вам без труда удастся попасть на одно из них.

Митя вновь обнял друга:

– Спасибо тебе за все, Алеша, за спасение, за дружбу, за понимание – за все!

– Возможно, мы никогда больше не увидимся с тобой, Митя! Мне в этих местах работы на добрый десяток лет хватит... – Алексей отошел к столу, заваленному бумагами, и задумчиво посмотрел на одну из карт. – Но если тебе придется когда-нибудь плавать в этих местах, зайди на этот остров. – Он обвел карандашом крошечный участок суши, затерянный в просторах Тихого океана. – Это остров, открытый нашей экспедицией, и я назвал его в честь Святой Девы Марии, чей образок у тебя на груди. Но этот остров назван также в честь другой Марии, прекрасной девушки Маши Резвановой, ставшей твоей женой. И если так случится, то обязательно побывай на этом острове, Митя, слышишь? Обязательно побывай!..