Грех во спасение

Мельникова Ирина

9

 

 

О наказании, определенном Мите за преступление, узнали 17 ноября. Князя Гагаринова вызвали в канцелярию обер– прокурора и вручили копию приговора Верховного Уголовного суда по делу Дмитрия Гагаринова, обвиняемого в покушении на жизнь и здоровье великого князя Василия Михайловича Романова. Преступление было признано тягчайшим, и по приговору суда князь Дмитрий Гагаринов лишался офицерского звания, орденов, дворянства и высылался в каторжные работы на рудниках на двадцать лет с последующим поселением в Сибири навечно.

Кроме приговора, Владимиру Илларионовичу вручили разрешение обер-прокурора на свидание с сыном перед отправкой того в Сибирь. Родителям позволялось передать Мите теплые вещи, белье и деньги на дорожные расходы. Гагаринов попробовал было спросить, можно ли будет воспитаннице Марии Резвановой встретиться с их сыном, но чиновник, вручивший ему документы, ответил, что свидание с осужденными позволяется лишь родителям и законным супругам.

Вечером того же дня Алексей привез известие, что уже накануне утром в Комендантском доме Мите тоже прочитали сентенцию Верховного Уголовного суда, а затем посадили в арестантское закрытое судно и доставили в Кронштадт для исполнения первой части приговора.

На флагманском корабле «Сысой Великий», куда привезли осужденного, адмирал Краунц, как рассказал барону знакомый офицер, наблюдавший за церемонией разжалования, при виде Дмитрия Гагаринова побледнел, судорожно сжал руки и, подняв глаза к небу, непривычно быстро, глотая отдельные слова, зачитал приговор. В свое время адмирал был командиром на корабле «Александр Невский», где служил Митя, и всегда считал его одним из своих лучших офицеров. Поэтому так понятно было волнение, с каким он объявил о начале экзекуции. Многие офицеры, присутствовавшие при этом, были искренне возмущены столь жестоким приговором. Гнусный характер потерпевшего был хорошо известен в обществе офицеров, и все они были уверены, что Дмитрий Гагаринов пострадал незаслуженно, спровоцированный на преступление недостойным поведением князя Василия.

Но свои догадки бывшие Митины сослуживцы и друзья высказали позже в приватных беседах, а после зачтения адмиралом приговора могли лишь молча и сочувственно наблюдать за тем, как над Митиной головой сломали саблю, и так ретиво, что слегка поранили ему голову. Два матроса арестантской команды стянули с него парадный сюртук с орденами и медалями и утопили в море. Затем на Митю надели матросский бушлат и, посадив в ту же арестантскую лодку, отвезли в крепость...

После этого Митя окончательно перешел в разряд «особо опасных государственных преступников», и его перевели в одиночную камеру Секретного дома на территории Алексеевского равелина, где в свое время томились руководитель антибироновского заговора Волынский и неудачливая претендентка на российский престол «княжна Тараканова»... Около трехсот членов тайных обществ декабристов и более семисот рядовых участников восстания 14 декабря 1825 года прошли сквозь его застенки, и теперь все ужасы каторжного содержания придется испытать и Мите, вплоть до отправки его по этапу. А пока ему, как осужденному sans fa?on, уменьшили порцию хлеба и перестали давать чай...

На следующий день князь и княгиня отправились на свидание с сыном, а Маша с женихом остались дожидаться их возвращения в княжеском экипаже неподалеку от моста через Кронверкский пролив.

Гагариновых не было более часа, и за все это время Маша едва сказала десяток слов Алексею, пытавшемуся как-то разговорить ее и отвлечь от тягостного ожидания. Наконец он замолчал, и Маша заметила явную обиду в его глазах, но ничего не могла с собой поделать. Присутствие Алексея в карете непонятно почему раздражало ее, и она старательно отводила глаза всякий раз, когда замечала его пристальный взгляд. Вероятно, ей просто хотелось побыть наедине со своими мыслями.

С того момента, когда она узнала об унизительной процедуре разжалования Мити, в ней что-то надломилось, и всю ночь она не могла уснуть, беспрестанно думая о нем, представляя, как он тоже не спит, прислушиваясь к оглушительной тишине вокруг. Один на один со своим горем и отчаянием, в беспросветной темноте, без проблеска надежды...

Маша ходила из угла в угол, тискала в руках носовой платок, чувствовала, что нужно заплакать, но, как ни силилась, не могла. Сухие спазмы рвали горло, она задыхалась, распахивала окно, но холодный воздух лишь на доли секунды давал облегчение, и все повторялось вновь, с каждым разом сильнее и мучительнее, и если бы не рассвет, она бы непременно сошла с ума от безысходности, понимая, что не в ее силах помочь Мите, как бы ей этого ни хотелось.

Маша знала, что при свете дня в заботах по дому и в беспокойстве о здоровье Зинаиды Львовны ей станет немного легче. Но стоило ей остаться одной хотя бы на мгновение, отчаяние охватывало ее с новой силой.

Она надеялась, ей тоже позволят попрощаться с Митей, и, когда узнала, что милость Государя распространяется лишь на родителей осужденного, поняла: горе, которое она пережила до этого, ничто по сравнению с тем, что испытала, узнав о запрете обер-прокурора...

Алексей вышел наружу и принялся ходить взад-вперед мимо окон экипажа. Он тоже волновался, отчего его худощавое лицо еще больше осунулось и побледнело, а на лбу проступила глубокая складка. Маша сквозь стекло несколько раз заметила его беглый взгляд, брошенный в сторону кареты, но всякий раз отодвигалась от окна и отворачивалась, испытывая тайную досаду, что ее жених так благополучен, красив и, несмотря на то что искренне озабочен семейными проблемами Гагариновых, выглядит неплохо по сравнению с Митей. Да и судьба его, в отличие от судьбы друга, безоблачна и сулит ему прекрасные перспективы. Маша понимала, что нельзя злиться на молодого человека, который совсем не виноват в том, что другой молодой человек, не менее красивый и умный, по глупой случайности разрушил свою жизнь, но все-таки сердилась, не желая простить жениху его везения.

Барон видел ее состояние и понимал – с его невестой происходит что-то неладное. Маша постепенно отдалялась от него и во время редких теперь встреч держала себя не слишком приветливо, порой даже отчужденно. Она перестала улыбаться, а прекрасные голубые глаза потемнели и ввалились. И во время разговоров она точно не слушала его, отвечала невпопад и все словно прислушивалась к чему-то одному ей известному, притаившемуся где-то рядом, а возможно, и в ней самой.

До поры до времени барон не решался завести с ней откровенный разговор и пытался нынешнее состояние своей невесты объяснить свалившимся на семью Гагариновых горем. Но даже князь и княгиня вздохнули с облегчением, узнав, что император все-таки не посмел приговорить Митю к смертной казни, Маша же еще больше погрустнела, и барон то и дело ловил на себе ее странный взгляд. Она смотрела на него, но Алексей головой мог поручиться, что в этот момент она видела нечто другое...

С Нарышкиного бастиона раздался выстрел вестовой пушки... Маша вздрогнула... Полдень уже...

И тут же она увидела две фигуры, князя и княгини, пересекающие мост. Она открыла дверцу экипажа, соскочила с подножки и, не разбирая дороги, бросилась навстречу Гагариновым. Алексей, прихрамывая на раненую ногу, едва поспевал за ней.

Зинаида Львовна увидела бегущую навстречу девушку и остановилась на середине моста:

– Машенька, дорогая, я видела Митю.

Она заплакала, и Владимир Илларионович страдальчески сморщился:

– Дорогая, ты же дала слово и Мите, и мне, что больше не будешь плакать! Наш сын жив-здоров, и не стоит его оплакивать, как покойника. И в Сибири люди живут. Говорят, там порядки свободнее и климат несравнимо здоровее, чем в Петербурге.

– Но это так далеко! – Княгиня в последний раз всхлипнула и вытерла глаза платком. – И вряд ли мы увидимся с ним когда-нибудь!

– Ну, это ты зря, голубушка! Как только узнаем, куда Митю направили, тут же его навестим.

– Ты это говоришь, чтобы успокоить меня. Знаешь ведь, что я не выдержу такую долгую дорогу.

– И все равно не стоит отчаиваться, Зинаида Львовна. – Барон ласково посмотрел на нее и улыбнулся. – Я обещаю вам, что навещу Митю обязательно, как только представится случай. И думаю, Мария Александровна не откажется сопровождать меня?

Он повернулся к Маше и заметил ее взгляд, устремленный на крепость. Девушка, сжав кулаки, с ненавистью смотрела на угрюмые каменные бастионы, на взметнувшийся к небу шпиль собора и что-то едва слышно шептала. Князь окликнул ее, но Маша словно не слышала его. И Владимир Илларионович вынужден был обнять ее за плечи и слегка встряхнуть:

– Пойдем, милая! Мите мы уже ничем не поможем! – Он повернулся к Алексею: – Ваш приятель унтер-офицер, Алеша, пообещал нас известить, когда Митю отправят по этапу. По его словам, это можно ожидать в любое время: и сегодняшней ночью, и всю последующую неделю. Слава богу, у нас приняли медвежью шубу для него и теплые одеяла. Плац-майор сказал мне, что величайшим распоряжением Мите и еще нескольким арестантам позволено ехать в кибитках, исключительно за их прежние заслуги перед Отечеством, остальные же пойдут пешком весь путь до Иркутска. А там всех, кто доберется до места, распределят по рудникам. И дай бог, чтобы Митя не попал на свинцовые рудники...

– Владимир! – вскрикнула княгиня и вновь залилась слезами.

– Молчу, молчу, голубушка!

Князь обнял жену за плечи и повел к экипажу. А барон осторожно дотронулся до Машиной руки:

– Машенька, не стоит убивать себя! Этим вы Мите не поможете!

Девушка повернула к нему лицо и с недоумением посмотрела на него, потом вдруг схватила его за плечо и несколько раз сильно встряхнула:

– Алеша, ну почему это все случилось именно с Митей? За что ему такое наказание? Я сердцем чувствую, что он не виноват, но отчего он посчитал нужным не говорить о причинах своего нападения на князя Василия?

– Милая моя, – Алексей снял перчатку и, коснувшись кончиками пальцев ее щеки, смахнул с нее одинокую слезинку, – не мучайте себя этими вопросами. Каждый из нас задает их себе ежедневно и не находит ответа. Его знает один Митя, и если он даже родителям не объяснил мотивы своего поступка, значит, это не только его тайна. И я склонен, как и вы, подозревать одного-единственного человека, ради которого он готов пожертвовать даже своей жизнью.

– Я найду эту дрянь и заставлю ее сказать всю правду. – Маша стиснула зубы, а глаза ее полыхнули вдруг такой яростью, что барон на секунду усомнился – его ли невеста перед ним? Стеснительная, порой даже робкая девушка на его глазах превращалась в тигрицу, и он вдруг понял, что окончательно потерял ее. Почувствовал сердцем, что Маша больше не принадлежит ему. У нее появилась цель, пока не совсем ясная даже для нее самой, но, бесспорно, связанная с Митей...

Алексей не сказал ей больше ни слова, он был уверен, что слова теперь бесполезны. Просто взял Машу под руку и осторожно повел ее к карете. Девушка шла как слепая и несколько раз чуть не упала, споткнувшись о булыжники. Рука ее слегка подрагивала. Маша так и не посмотрела в его сторону, а Алексей шел рядом и с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться, как мальчишка. Все его мечты о счастье и любви с этой замечательной девушкой рухнули навсегда. С какой великой радостью он пожертвовал бы сейчас и состоянием, и даже назначением на «Рюрик», лишь бы вернуть тот лучший день в своей жизни, когда Маша согласилась стать его женой. Но барон был здравомыслящим человеком и знал, что опоздал и все попытки удержать невесту возле себя уже бесполезны. Мария Резванова определила свое будущее, но места Алексею фон Кальвицу в нем уже не было!

* * *

– Митя очень огорчился, что Алине не позволили повидаться с ним. Он думает, будто она жаждет этого свидания, и мы не посмели разуверить его. – Зинаида Львовна обвела присутствующих при разговоре Алексея и Машу печальным взглядом и слегка усмехнулась: – Мы пытались убедить его, что письмо она не написала из-за тяжелой болезни, но не надо было этого говорить, зная, какое впечатление это произведет на Митю. Кажется, его не так Сибирь пугает, как то, что он не попрощается с невестой. Ведь Митя до сих пор считает ее своей невестой, и разве мы могли осмелиться сообщить ему, что она отказалась от него...

– Вы правильно поступили, Зинаида Львовна, – сказал Алексей. – В Сибири он постепенно привыкнет к мысли, что Алина потеряна для него навсегда, и, возможно, найдет свое счастье. Я слышал, многие ссыльные женятся там, строят дома, обзаводятся хозяйством...

– Ты имеешь в виду, что они женятся на простолюдинках? – всплеснула руками княгиня. – Мой Митя женится на простой крестьянке?

– Смею вас заверить, из крестьянок получаются неплохие жены, верные, любящие и заботливые, ну а научить их грамоте и всему тому, что он сам умеет, это уж будет Митина забота...

– Но я никогда не увижу внуков, – заплакала вновь Зинаида Львовна, – по приговору, если Митя женится, все его дети станут казенными крестьянами, и у них не будет никаких прав ни на титул, ни на наследство.

– Успокойся, матушка, ради бога! – Владимир Илларионович обнял жену и поцеловал ее в лоб. – Главное, что наш сын остался жив, а Государь – человек хоть и вспыльчивый, но спустя время иногда меняет свои скоропалительные решения. Возможно, в конце концов он смилостивится и снизит Мите сроки наказания.

– Дай-то бог! – Княгиня вздохнула, перекрестилась на образа и посмотрела виновато на Алексея. – Простите меня, Алеша, но я заберу от вас Машу. Я неважно себя чувствую сегодня и хочу, чтобы она сделала мне компрессы на голову.

– Ничего не имею против. – Алексей поцеловал ручки сначала княгине, затем Маше и, слегка склонив голову, обратился к князю: – С вашего позволения, Владимир Илларионович, я хотел бы обсудить некоторые вопросы, которые могли бы повлиять на улучшение Митиной жизни в Сибири. – Он посмотрел на Зинаиду Львовну и Машу. – Я уверен, есть несколько способов облегчить его участь, и, если Владимир Илларионович согласится с моим предложением, уже завтра вечером я доведу их до вашего сведения.

– Алеша, вы истинный и самый верный друг Мити, – всхлипнула княгиня и обняла барона за плечи. – Вы – единственный, кто открыто приходит в наш дом и не скрывает симпатий к государственному преступнику. Но, ради бога, будьте осторожнее и не рискуйте своим новым назначением. – Зинаида Львовна поцеловала его в лоб и быстро перекрестила. – Храни вас господь за ваши добрые дела, и пусть воздастся вам за них сторицей... – Княгиня опять поцеловала Алексея и вслед за Машей, открывшей перед ней дверь, вышла из кабинета мужа...

* * *

– Маша, я совершенно здорова, – торопливо сказала ей княгиня, – но мне нужно с тобой посекретничать, поэтому пришлось немного схитрить. – Она присела на небольшую софу у стены и тяжело вздохнула. – Сегодня сразу же после возвращения из крепости я пыталась серьезно поговорить с Владимиром Илларионовичем, но он приказал мне не заниматься глупостями. Возможно, это и глупость, но выслушай меня, пожалуйста. – Зинаида Львовна взяла Машу за руку, притянула девушку к себе и шепнула: – Я придумала, как помочь Мите бежать с каторги.

– Но это невозможно! – потрясенно прошептала Маша. – Там же глухие леса, болота, горы, ужасные морозы, наконец! Он или погибнет, или его тут же схватят, но тогда наказание будет более жестоким. Но даже если Мите и удастся побег, где и как он будет дальше жить? Всю жизнь скрывать свое имя, прятаться, вздрагивать от любого шороха? Нет, по-моему, это хуже вечной каторги!

Княгиня отстранилась от нее и недовольно нахмурилась:

– То же самое мне говорил князь, но я не хочу смириться с тем, что мой единственный сын – красавец, умница, отличный офицер, перед которым открывались блестящие перспективы, – из-за глупейшего поступка будет гнить заживо в грязной яме, общаться с отбросами общества, не будет иметь прав на нормальное семейное счастье. Нет, не для того я рожала сына в муках, чтобы отдать его судьбу на откуп жалким пьяным тюремщикам и вороватым чиновникам! – Она сжала руки в кулаки и гневно потрясла ими в сторону темного окна. – Они еще узнают, что княгиня Гагаринова никогда и никому не спускала и впредь не спустит обид и оскорблений!

– Зинаида Львовна, прошу вас, успокойтесь, – проговорила Маша тихо. – Я готова слушать вас и, поверьте, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Мите.

Княгиня обняла ее за плечи и привлекла к себе:

– Машенька, милая, ты мне как родная дочь, и я просто не представляю, как бы я пережила весь этот кошмар, если бы тебя не было рядом! – Она поцеловала ее и, вздохнув, сказала: – План мой на первый взгляд прост, потому, вероятно, Владимир Илларионович счел его за глупость, но, Машенька, я за свою жизнь убедилась в огромнейшей силе денег и знаю, что тугой кошелек пробивает любые крепостные стены почище гаубицы. Поэтому стоит найти человека, который за большие деньги поможет Мите бежать, и половина успеха обеспечена!

– Но как же его найти? Ведь это так далеко. – Маша с сомнением посмотрела на Зинаиду Львовну. – Потом, мы не знаем, в какое место Митю направят. А если оттуда вообще невозможно выбраться?

– В жизни ничего невозможного нет! – улыбнулась вдруг княгиня. – Я договорилась с Митей, что, как только он доберется до места, немедленно сообщит мне, где находится. Помимо этого, я уже виделась с Антоном, он одобряет мой план и готов на все, чтобы освободить барина. Он собирается отправиться к Мите, как только станет известно его местонахождение.

– И вы думаете, ему позволят жить рядом с Митей?

– Я не сомневаюсь в этом, – сказала Гагаринова. – Еще со времен «сибирских страдальцев» к осужденным стали приезжать жены, а слуг они привозили с собой или нанимали местных.

– Насколько я понимаю, вы с помощью Антона хотите найти человека, который помог бы бежать? Но это ж бесполезно! Здесь Митя мог рассчитывать попасть на иностранное судно и уплыть, допустим, в Англию, а там он куда побежит?

– Он убежит в Америку! – с торжеством в голосе провозгласила княгиня. – На Аляске служит мой дальний родственник граф Бологовский. Он возглавляет тамошнее отделение Русско-Американской компании и не откажет приютить наших беглецов.

– Но как они доберутся до Америки? Ведь это практически невозможно! Если только через Китай? – Маша лихорадочно пыталась вспомнить карту и, вспомнив, ужаснулась. – Это же тысячи верст по суше, потом океан!.. Где они возьмут корабль, чтобы переплыть через него?

– Не знаю, деточка, – пожала плечами княгиня. – Я дам Антону много денег, и, думаю, Митя догадается, как их использовать. Он бывалый офицер, поэтому стоит ему только освободиться, он тут же решит, что ему делать и как поступать дальше... Нужно будет, я куплю этот корабль и сама поплыву на нем, чтобы спасти сына...

– И в этом весь ваш план? – спросила Маша княгиню. – Или вы хотите уточнить со мной кое-какие детали?

– Нет, о деталях я еще не думала, но уже сегодня напишу письмо графу Бологовскому, чтобы он оказал моему сыну всяческую поддержку, когда Митя окажется в Америке.

– Но об этой помощи вскоре станет известно в России, и захочет ли граф рисковать своей службой и дальнейшей карьерой?

– Двадцать пять лет назад Владимир Илларионович спас графа Бологовского от каторги, добившись его направления в Америку буквально накануне выступления на Сенатской площади, иначе он был бы сейчас в тех местах, куда вскоре отправят нашего Митю. Поэтому он никогда не откажется помочь нашей семье. Письмо я переправлю через его сестру, чтобы никто не догадался о нашей переписке.

– Зинаида Львовна, – Маша с восхищением посмотрела на нее, – кажется, будто вы всю жизнь только тем и занимались, что устраивали побеги!

– Милая моя девочка, я более двадцати лет проболталась при императрице, прошла отличную школу всяческих хитросплетений и дворцовых интриг, и поэтому мне теперь ничего не стоит организовать какой-нибудь небольшой заговор, – улыбнулась Зинаида Львовна. – Ну, как тебе мой план?

– По-моему, вы все прекрасно придумали, но как все это выполнить?

– Наверно, тебе тоже стоит поговорить с Антоном, чтобы убедиться, что он настроен весьма решительно. – Княгиня обняла Машу и расцеловала ее в обе щеки. – У тебя светлая головка, девочка, и, возможно, втроем мы сумеем вызволить Митю из Сибири.