Темуджина клонило ко сну. Проводив Людмилу с километр от разоренной берлоги, волк дальше не пошел, заранее зная, что она направляется к домику, от которого пахнет дымом, железом и чужим человеком с белой, словно тополиный пух, головой. Человек этот мирно уживался с крошечными злющими существами, которых Темуджин не без основания опасался.

Открыв для себя тайник с дармовым мясом, волк обеспечил себе неплохой ужин, после которого отяжелел. Теперь было самое время поспать, но он все-таки проводил Людмилу, пока не удостоверился, что она ушла от таящего опасность места гибели медведицы. Пробежав по темному лесу километров пять, Темуджин замедлил шаг и стал осматриваться, подыскивая себе лежку. После утомительного бега и обильного пиршества за чужой счет волку нужен был отдых.

Лежка вскоре отыскалась – хорошие заросли непроходимого можжевельника, ковром лежащего на камнях. Свернувшись клубком под густой и колючей крышей, Темуджин несколько минут слушал тишину и, успокоившись, уснул.

Сон был, как всегда, чуткий и тревожный. Вдруг набросило знакомым запахом оленьего стада. Всего несколько минут бега – и можно хорошо поживиться недавно родившимся теленком. Но волк лишь выполз из-под куста, потянулся, зевая, но особой тяги к охоте не испытал, а когда запах стада растворился в привычных ароматах леса, снова забрался в нагретое гнездо и поспал еще, восстанавливая силы.

Утро застало его неподалеку от дома пасечника. Темуджин решил проведать бывшую свою хозяйку по пути к заветному снежнику. За несколько сот метров до пасеки волк остановился, исследуя воздух, и вдруг сжался, как пружина. По тропе важно шествовал рыжий кот – та самая бестия, на которую Темуджин по непонятной для себя причине не мог смотреть без омерзения. Ветер дул со стороны Кхмера, и кот не чувствовал волка. А тот застыл с поднятой лапой. Еще несколько шагов – и Темуджин придавит его к земле, как вонючего хорька, которого нельзя брать зубами.

Но, видно, под счастливой звездой родился рыжий дедов любимец. Он увидел врага за четверть секунды до собственной гибели. В лесу раздался вопль, от которого у зайцев происходит мгновенный паралич сердца. Будто подброшенный катапультой, Кхмер взлетел в воздух, комок острых зубов и когтей перескочил через Темуджина, едва не зацепив его взъерошенной спины, упал на ноги, оттолкнулся от земли еще раз и в следующий миг сидел уже на высоком кедре на недосягаемой высоте от опешившего от такой небывалой резвости волка и продолжал оглашать воздух дикими криками и сверкать зелеными ведьмиными глазами.

Волк понял, что злобное существо недосягаемо. Но попугать его все-таки стоило. Он подошел к кедру и поднялся на задние лапы, лязгая зубами. Боже, как завопил рыжий котище! Он переполошил всех зверей, птиц и даже бурых земляных лягушек, пригревшихся на солнышке у соседнего пня. Закаркали, слетаясь, вороны, уверенные, что на тропе происходит страшная сеча, после которой им достанется неплохая пожива. Заухал разбуженный филин. Со всех сторон мчались любопытные сороки и сплетницы-кедровки, а лесная мелкота, напротив, бежала прочь куда глаза глядят.

Темуджин тоже бежал. Кошачий голос терзал его нервы и уши. А Кхмер, отсидев с полчаса на кедре и надсадив горло до противной хрипоты, рискнул все-таки спуститься и, оглядываясь и торопясь вернуться на пасеку, где со вчерашнего вечера происходили непонятные события, от которых, вернее от тяжелых сапог пришельцев, он и решил укрыться на время в тайге. Но и здесь его поджидала чуть ли не смертельная опасность. Поэтому кот благоразумно выбрал наименьшее из зол и через четверть часа уже умывался лапкой на печной лежанке…

На перевальчике Темуджин остановился: по гребню в сторону пасеки шли два совсем еще свежих следа. И они были знакомы ему. Этих людей он встретил неподалеку от тайника с мясом. Этот же запах исходил от вещей в обнаруженной им палатке и от брезента, прикрывающего мясо в снежнике…

Волк тревожно поднял голову. Он не чувствовал запаха хозяйки, хотя знал наверняка, что пасеки она не покидала. Это он обнаружил несколько минут назад, обогнув поляну по кругу.

Еще пяти минут ему хватило, чтобы добежать до первых ульев. Тут он проявил максимальную осторожность. Несколько аккуратных шагов – и шерсть на загривке у него встала дыбом. Волк попятился. Оружие! В другое время так бы его тут и видели, но сейчас им руководила необходимость. Подавшись назад по своему собственному следу, волк обошел страшное место, где лежал припрятанный дробовик Банзая, и стал кружить вокруг дома, высматривая Людмилу.

Он не прошел и половины круга, как – о радость! – запах бывшей хозяйки достиг его носа. Она здесь, почти рядом. Выйти из кустов и приблизиться к ограде Темуджин не осмелился. Подрагивая от нетерпения, волк лег, выжидая и осматриваясь.

Человек с густой черной бородой и гладко выбритым черепом сидел на пороге домика и ел из котелка. Изредка он перекладывал ложку в левую руку, а правой, не вставая, нащупывал лежащую рядом длинную жердь и толкал сидящего около стены дома старика со связанными назад руками. Старик что-то глухо мычал в ответ, мотал головой, а чернобородой кричал: «Не дрыхни, старый кобель!» – или еще что-то такое, совсем уж непонятное для лесного зверя, но очень злое по тону.

Темуджин повел носом и слегка приподнялся на лапах. В доме был еще один человек, несомненно, вооруженный. Запах железа и оружейной смазки был самым неприятным из всех существующих на свете запахов. Но был и еще один запах, который заставил сильнее забиться волчье сердце, а кончик хвоста почти незаметно дрогнул. Волк понял, что его хозяйка находится в дощатой сараюшке, и всей шкурой почувствовал, что сейчас она даже в большей опасности, чем в тот момент, когда он обнаружил ее под лавиной. Почему она не покидает эту сараюшку, волк понять не мог, хотя прекрасно знал, что всякое ограничение свободы есть первый шаг на пути к гибели. Хозяйке грозила смерть?

Наевшись, человек вытер тряпкой взмокшую голову и лицо, сыто потянулся и вошел в дом. Оттуда сразу же послышался громкий и сердитый разговор, а Темуджин прополз на брюхе ближе к сараю и тихо заскулил, зовя хозяйку откликнуться. Человек опять появился на пороге. Теперь он держал в одной руке странную, какую-то кургузую винтовку и котелок – по-видимому, с водой. Темуджин опять отполз в кусты, прижался к земле, даже уши прижал, и полузакрыл внимательные желтые глаза. Серое короткое бревно лежало в траве, не больше. Напружиненные мышцы, страшное усилие над собой, чтобы не сорваться, свернутая пружина, готовая вот-вот распрямиться, – вот что такое волк, когда неподалеку враг и особенно когда этот враг – человек!

Чернобородый тем временем обогнул сидящего на земле старика, не преминув ткнуть его в бок носком сапога, потом подошел к сараю, прислушался, а затем, приоткрыв дверь, ногой же просунул туда котелок и сказал: «Пей, стерва, пока я добрый!» Подождал секунду-другую, опять заглянул в дверь сараюшки и проворчал: «Ну и черт с тобой, лежи, подыхай, нам забот меньше!»

Побродив бесцельно по двору, чернобородый заглянул в дом, получил при этом порцию ругани и, пожав плечами, устроился на крыльце. Прислонившись спиной к перилам, он зажал ружье между коленей и закрыл глаза, собираясь, видно, подремать под щедрыми лучами майского солнца.

Темуджин поднял голову. Все так же ползком, касаясь брюхом земли, неслышно подполз он к сараю и тихо заскулил. За дощатой стенкой послышалось движение, и к неширокой щели приник человеческий глаз в густой щеточке темных ресниц.

– Темуджин! – радостно прошептал женский голос. – Откуда ты взялся, паршивец?

Волк проворно обежал вокруг сарая в поисках лазейки, то и дело царапая доски когтями и вгрызаясь в них зубами. Осторожность все время заставляла его оглядываться на крыльцо, где безмятежно похрапывал чернобородый человек.

Изловчившись, он запрыгнул на крышу и зубами, когтями начал рвать дранку. Напрасно! Под темной и податливой дранкой оказались доски, разгрызть которые было ему не под силу.

Женщина внизу что-то тихо и успокаивающе говорила ему, волк чувствовал запах запекшейся крови и понимал, что его бывшей хозяйке плохо, очень плохо… И волновался, скулил, то жалостно, то гневно…

Наконец он вновь спрыгнул на землю, опять обежал сарай и быстро-быстро стал рыть влажную глинистую землю. Это была последняя возможность сделать лазейку!

Людмила прошептала что-то ободряющее, и волк с еще большим старанием принялся расширять выкопанную за считаные мгновения приличную яму. Теперь дело пошло лучше. Летела назад земля, лаз становился все глубже. Вот уже он весь спрятался в яму, пошла сухая земля, стало труднее рыть, волк запылился, шуба его посветлела, но вдруг тонкая перегородка рухнула и лапы Темуджина коснулись ног Людмилы.

Еще сотня быстрых, судорожных движений, проход стал чуточку шире, и наконец морда волка целиком просунулась в сарай. Весь вытянувшись, он протолкнул вперед лапы, грудь, а дальше уже легко, по-змеиному вполз вовнутрь и на мгновение позволил Людмиле прижаться к себе головой. Женщина сидела в углу сарая со странно завернутыми назад руками, и видно было, что каждое движение давалось ей с трудом. На виске ее запеклась кровь, лоб украшала приличная ссадина, но она весело улыбалась и благодарно шептала:

– Молодчина, Темуджин, молодчина! И как только ты меня нашел?

Волк нетерпеливо толкнул ее головой, словно приглашая следовать за собой. В воздухе висела ужасающая пыль, и для обретения свободы требовалось немало труда: ведь Людмила была гораздо крупнее волка, а проход едва-едва пропустил ее серого приятеля.

Вдруг волк потянул носом и припал к щели: чернобородый шел от крыльца к сараю, выставив перед собой обрез.

Темуджин отпрыгнул в угол на старые ульи и, поджав ноги, прицелился сверху на дверь. Пыль делала его невидимым, шкура неузнаваемо посерела.

– Эй ты, сука ментовская, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес чернобородый, – выползай! Игорь Ярославич говорить с тобой хочет…

Людмила успела заметить в приоткрытую дверь, что на крыльце появился Надымов с черным кожаным портфелем в руках.

Самонадеянность подвела бандита. В последний раз он видел Людмилу полумертвой, избитой и слабой. И когда пришел, не ожидал увидеть ее другой…

И вдруг произошло невероятное!

Темуджин бросился сверху на приоткрытую дверь, охваченный одним желанием – ухватить зубами голую и круглую голову врага, который несет в своих руках смерть. Удар его гибкого, подвижного тела отбросил бандита в сторону. Защищаясь, он инстинктивно выставил вперед руку с винтовкой, и жадная пасть успела рвануть мягкую руку так, как это умеют делать только волки: от клацнувших зубов остается не прикус, а рваная рана, которая потом очень трудно зарастает. Страшный, дикий крик огласил поляну. Боль, а еще больше испуг буквально сразили чернобородого. Он так и не понял, кто же все-таки напал на него. Единственно понял, что не человек, а зверь! Но откуда он взялся?! Не оборотень же, на самом деле? Мгновенно сразившая его мысль о чем-то сверхъестественном была так страшна, что он в два прыжка очутился за дверью сарая и только у крыльца дома догадался зажать рану, чтобы унять обильно брызнувшую кровь. Бледный, как луна в зените, смотрел на него Надымов. А потом опомнился, подхватил брошенный Аликом обрез, ринулся со всех ног в сарай, но там никого не было, только пыль медленно кружилась в воздухе и оседала на стены и пол убогого строения, в котором хранились отжившие свое ульи и разный необходимый в работе пасечника инвентарь.

– Что за черт! – Выставив перед собой винтовку, Надымов оглядел сарай. Пусто. Заметил свежий подкоп. Потом вошел. Никаких следов Людмилы – ни костей, ни крови, ни обрывков одежды. Он думал, что волки пришли на запах крови. Но он был опытным охотником и понимал, что даже самая отчаянная волчья стая не осмелится приблизиться к жилью человека днем, тем более в такое благодатное время, когда корму в тайге хватает на всех с избытком.

Но вещественное доказательство нападения – чернобородый Алик – корчилось у крыльца, прижимая к себе изуродованную руку. Надымов выругался, хлопнул сердито дверью сарая, вернулся к крыльцу, бросил обрез на траву и, присев на нижнюю ступеньку, закурил.

Наконец Алик застонал и открыл глаза. Похоже, он на минуту-другую потерял сознание, но боль вновь вернула его к действительности.

Надымов обвел его угрюмым взглядом, сплюнул сквозь зубы на ярко-желтые ноготки, росшие около крыльца, и спросил:

– Это волк напал на тебя?

– Не волк, а чистый оборотень! – чуть не захныкал от жалости к себе его напарник.

Надымов недоверчиво покачал головой и ухмыльнулся:

– Ну и мастер ты заливать! Что этому волку нужно было в сарае среди бела дня? Да и потом, куда Людмила подевалась? Не уволок же он ее, на самом деле?

Алик протянул ему руку.

– Я что, сам себя укусил? Смотри, чисто волчара рванул! А вдруг бешеный какой? Загнусь ведь…

Рука вроде бы убедила Надымова. Укус волка ни с чьим другим не спутаешь. Но тут же, пряча внезапно возникший в глазах злобный огонек, спросил:

– Медовуха у деда знатная. Признайся, кружки три тяпнул, пока на крыльце прохлаждался?

Алик яростно задышал на Игоря Ярославовича, божился, что трезв, как праведник на четвертой неделе поста, но без успеха. По собственному опыту Надымов знал, что после определенной дозы спиртного непременно начинает мерещиться всякая чертовщина. Скорее всего, Людка хватанула его незадачливого приятеля какой-нибудь железякой, которых в избытке валяется в сараюшке. Но как ей удалось освободиться? Заскорузлая просмоленная веревка прочнее проволоки охватывала ее запястья, да и оставшийся конец он натуго притянул к брючному ремню, так что она даже пальцем шевельнуть была не в состоянии…

Надымов нахмурился. Действительно, чертовщина какая-то получается… И вдруг вспомнил. Как наяву проявилась перед ним картина двухлетней, а то и трехлетней давности… Тогда он встретил Людмилу в тайге, километрах в пяти от Вознесенского. Уступая машине дорогу, девушка отошла на обочину, и вдруг непонятно откуда рядом с ней вырос небольшой еще волчонок, яростно оскалил зубы. И когда Надымов, открыв дверку, пригласил ее доехать с ним до села, звереныш, сердито рыча, бросился передними лапами на подножку джипа, а возможно, и цапнул бы за ботинок, если бы он вовремя не убрал ногу в салон.

Да-а, дела! Игорь Ярославович озадаченно покачал головой. Неужели на самом деле волк? Как же его звали? Кажется, Темуджин? Надымов вновь нахмурился. Тогда, три года назад, он по-настоящему был увлечен этой женщиной. Бесился, ревновал, а она словно не замечала его ухаживаний и не давала спуску даже за малейшее нарушение правил охоты или закона о заповедниках…

А потом произошла та неожиданная встреча на глухой таежной дороге, когда Алексей Ручейников узнал его машину и приказал остановиться, чтобы проверить документы и произвести досмотр багажника. Но разве мог Надымов подвести тех, кто сидел за его спиной на заднем сиденье? Слишком важные и известные в республике люди находились там, и им совсем не улыбалось засветиться на браконьерстве накануне выборов… Поэтому он не заглушил мотор. И стоило Ручейникову открыть дверцу джипа, резко рванул автомобиль с места. Егерь успел отскочить в сторону, бросился к своей «Ниве», но сквозь ветровое стекло, прямо в лицо ему ударил выстрел. И Игорь Ярославович до сих пор не знал, кто из его облеченных властью приятелей решил избавится таким образом от ненужного свидетеля. Ему было приказано молчать и навсегда забыть об этом происшествии. Но именно Надымова заставили оттащить труп в кусты… И у него даже не было времени, чтобы забросать его камнями. Высокопоставленные чиновники явно спешили покинуть место преступления и в выражениях не стеснялись…

С тех пор Надымов стал еще больше опасаться Людмилу. Боялся, что она все прочитает в его глазах… А со временем почти возненавидел ее. Правда, услышав от кого-то, что с Барсуковым у нее нечто вроде романа, хотя и не очень этому поверил, но сердце мучительно заныло, словно ушло от него что-то безвозвратно, навсегда…

Потом эта эпопея со Светкой… Поначалу он затеял ее с тайным желанием досадить Людмиле, но после понял, что девочка помогает ему забыться от проблем, уйти в другой мир, где нет лжи, предательства, смерти, наконец… Только и этот мир оказался обманчивым, созданный всего лишь его воображением…

– Темуджин! – проговорил он вслух и повторил уже более уверенно: – Конечно же, Темуджин!

Он поднялся на ноги, подошел вразвалку к Банзаю, приставил обрез к уху старика и кивнул головой в сторону сарая.

– Видел?

– Видел, – Банзай едва шевелил разбитыми губами, – как еще голову не оторвал стервецу…

Надымов опустился на корточки и притянул старика к себе за ворот рубахи.

– Людкин волк его рванул?

Банзай пожал плечами.

– Откель я знаю… На нем же не написано…

– Брешешь, сивый мерин! – Надымов оттолкнул его от себя. – Людкин волчара… Темуджин. – Он коротко выругался и сплюнул на траву. Потом посмотрел на Алика. – Вставай, хватит сопли пускать! Пошли Людку ловить. Далеко ей все равно не уйти! А против волка, – он ухмыльнулся, – у нас кое-что поострее клыков найдется!