Даша, конечно, ожидала, что многие захотят проводить Дмитрия Олеговича в последний путь. Но то, что она увидела в Сафьяновской, превзошло все ожидания и вместе с тем лишило ее надежды добраться к дому Арефьева до начала церемонии прощания. Во-первых, уже на въезде в село стоял заслон из нескольких милицейских машин. Во-вторых, пропускали только автомобили с государственными номерами, а таких водителей, как она. направляли в объезд. Даша долго добиралась окольными путями к центру села, но так и не добралась. Вскоре дорогу вновь преградили гаишники с полосатыми жезлами, и остаток пути до дома Арефьева она проделала уже пешком.

За всю свою трехвековую историю Сафьяновская еще не видывала подобного скопления машин и такого множества народа. Все ближайшие улицы перед домом Арефьева заполнили толпы людей. С великим русским писателем пришли проститься односельчане и жители ближайших деревень, из Краснокаменска и столицы пожаловали разномастные чиновники, депутаты, писатели. актеры и масса прочих знаменитостей. Но более всего Дашу удивило обилие молодежи. Скорее всего, это были старшеклассники местной и окрестных школ. Они держались кучками возле среднего возраста женщин, видимо, учительниц.

Народ в толпе собрался разный: от пастуха в овчинном полушубке с кнутом за опояской до господина в дорогой шубе и с мобильником в руке. Конечно, народ охоч до любых зрелищ, Даша сделала некоторую поправку на любопытство, и все же должна была признать, что ее Ржавого Рыцаря любила не только она. Люди вокруг были искренне опечалены. Кто-то просто шмыгал носом и вытирал платком покрасневшие глаза, то были в основном мужчины, женщины же, не стесняясь, плакали. И вся эта плотно стиснутая масса в едином порыве стремилась в известном всем направлении: улица Павших Коммунаров, 14. Этот адрес стал известен всему миру. Россия прощалась с тем, кто долгое время был ее совестью, благодаря кому верили в то, что не все еще потеряно, забыто и растоптано…

Даша, как и все, пробиралась к дому Арефьева, работая локтями, и то и дело вскидывала голову в надежде разглядеть Олялю или Гусевых. У большинства людей в руках были цветы или венки, и Даша изменила свой маршрут. Возле цветочного киоска, расположенного рядом с сельским универмагом, тоже толпились люди, но с разочарованными физиономиями. Даша, к своей величайшей досаде, поняла, что цветов нет. Чуть дальше у забора несколько женщин делали свой нехитрый бизнес на пихтовых лапах и искусственных цветах. Впрочем, их тоже расхватывали мгновенно, но Даше нужны были живые цветы…

Без особой надежды она подошла к окошку киоска. И замерла от изумления. Сквозь стеклянную стенку она увидела, что все посудины, в которых недавно стояли цветы, действительно пусты, и лишь в одной находился большой букет крупных голландских роз, желтовато-розовых, напомнивших ей осеннее небо на закате солнца…

— Сколько? — спросила она у молоденькой продавщицы.

— Пять, — ответила та раздраженно, видимо, не первый десяток раз.

— Пять? Чего? — уточнила Даша.

— Тысяч! — рявкнула продавщица и захлопнула окот ко. — Отойди, все равно не купишь!

Пять тысяч? Билет до Москвы?! Даша непроизвольно сделала шаг назад, не успев даже поразиться столь ужасающей жадности. Даже не жадности, кощунству… Еще вчера цена этому букету была не более тысячи… Что ж, народная любовь к Арефьеву заставила его подорожать в пять раз!

Она быстро огляделась по сторонам и вновь решительно постучала в окошко. Букет в него не прошел, и вмиг повеселевшая продавщица подала его через дверь. А Дашин кошелек тотчас полегчал на очень приличную сумму. Причем наличности почти совсем не осталось, а банкоматы, насколько ей было известно, в Сафьяновской еще не появились. Она пересчитала купюры. Увы и ах, от этого их не прибавилось. Не хватало даже на бензин до Краснокаменска, не то что перекусить в течение дня. И все же это было полнейшей ерундой по сравнению с тем, что ей предстояло сегодня пережить.

Передвигаться в толпе само по себе нелегкое дело, а с огромным букетом в руках это занятие превратилось в сущее наказание. Даша держала его высоко над головой, сумочка все время соскальзывала с плеча. И все же, когда она выбралась на улицу Павших Коммунаров, поняла, что опоздала. Гроб с телом Арефьева уже внесли в церковь, где шло отпевание.

Тогда она заплакала. Толпа стояла молча. Все смотрели в одну точку и изредка крестились на купола сельской церкви. Даша понимала, что ей теперь ни за что не пробиться к гробу, и от этого ей стало еще горше и обиднее. Что она за человек, почему ей так не везет в последнее время? Или все-таки судьба вняла ее тайным желаниям и она на самом деле не увидит Дмитрия Олеговича мертвым? Она перевела дыхание и постаралась все расставить по своим местам. Выходит, это надо тому, кто выстраивает наше поведение, руководит нашими поступками, а то, что кажется нам случайным, и впрямь четко определенный, выверенный шаг, запрограммированный кем-то маленький этап нашей жизни…

Даша всегда прибегала к подобным рассуждениям, когда что-то не получалось или выходило совсем не так, как того хотелось, это позволяло ей сохранять трезвость рассудка в любых, даже, казалось, безвыходных ситуациях. Ей говорили, что у нее сильный ангел-хранитель. Вероятно, так оно и было, но что скрывать, ангелу-хранителю с ней тоже повезло: она никогда не просила у него ничего несбыточного, не надеялась на его щедрость и привыкла довольствоваться малым.

Руки у нее затекли, но опустить букет не было никакой возможности. Даша огляделась по сторонам и не заметила поблизости ни одного мало-мальски знакомого лица. Все они, скорее всего, там, в авангарде толпы, рядом с церковью или в ней. Здесь же, на периферии, сгрудились те, кто не слишком заботился о том, что о нем скажут другие. Там все по регламенту, с учетом служебной иерархии и личных рейтингов. Здесь — только по совести, любви и признательности… Там официоз и боязнь что-то сделать или сказать не так. Здесь же обходятся без слов, и слезы искренни и чисты, как чисты и искренни книги того, кому эти люди пришли поклониться в последний раз…

— Дарья, — раздался за ее спиной хорошо знакомый голос. Она оглянулась. В паре шагов от нее пытался выглянуть из-за чужих голов Аристарх Зоболев, ее вечная мигрень, а попутно известный литературный критик из той когорты, которую она называла «педикулезом», а самого Зоболева, соответственно, Тифозной Педикулой.

— Привет! — выкрикнул Аристарх радостно, словно встретил давнюю подружку. — Как дела?

Даша ответила ему мрачным взглядом. Еще и месяца не прошло после появления в «Московском комсомольце» гнусного пасквиля, который Зоболев наваял аккурат к ее дню рождения. И хотя мнение редакции, по обычаю, с мнением автора не совпадало, но напечатали же. Зоболев привычно смешал три романа в один, переврал все цитаты и имена героев и даже порекомендовал ей вышивать крестиком, вместо того чтобы заниматься «бумагомаранием», но на эти эскапады мало кто обратил внимание. Более всего общественность интересовало, как Дарья Княгичева отреагирует на очередной выплеск помоев. А она промолчала, потому что понимала: Зоболев только и ждет гневных опровержений и сердитых заявлений. Когда-то на первый грязный выпад в ее адрес Даша ответила ему оплеухой, но вскоре поняла, что подобные выходки для Зоболева те же дрожжи, на которых поднимается его самомнение, и просто перестала Педикулу замечать.

Однако Зоболев периодически, раз в два-три месяца, появлялся в Питере и без приглашения заваливался к ней в гости. Частенько он выглядел как бомж — жалкий, обрюзгший, просил занять «сотнягу до понедельника». Деньги, естественно, никогда не возвращал, но исправно, раз в квартал, выдавал новый разгромный материал. Со временем Даша научилась не обращать на эти щипки внимания. При этом она всегда вспоминала слова Арефьева: «Пинки под зад тоже ускоряют прогресс!» или Пашины: «Скандал — двигатель продаж!». Правда, сам Лайнер всякий раз грозился набить Аристарху морду, но Педикула, выдав на-гора очередную, по его словам, «ругню», тотчас ложился в больницу лечить печень, изнуренную обильным потреблением горячительных напитков.

Со временем обиды притуплялись. И что Даше оставалось делать, когда Аристарх Зоболев звонил в ее дверь? Не пускать его на порог? Но она пускала, и после небольшой перепалки они шли пить чай на кухню. Аристарх тяжело отдувался, жаловался на болезни и льстиво заглядывал в глаза.

— Даша, ласточка! Давай сделаем с тобой интервью? Я буду задавать тебе гадкие вопросы, а ты мне будешь гадко отвечать.

— Хватит с меня твоих гадостей, — обычно отмахивалась она, — зарабатывай на тех, у кого шкура толще.

Но Зоболев не сдавался:

— Ты, мать, не понимаешь исторического момента! Скажи, кто остается в памяти поколений? Тот, кого критики облизывали, или тот, кого против шерсти чесали?

Я тебе бессмертие обеспечиваю, народную тропу шириной с Кутузовский проспект, а ты меня так непотребно обзываешь!

— Ты мне, Зоболев, жизнь укорачиваешь своим паскудством, морщин прибавляешь! — сердилась она.

— Я за чистоту рядов борюсь, — бурчал он в ответ, — если назвалась писателем, бери барьер с ходу, а не подползай под него.

— Что ты городишь? Разве я подползаю? — сердилась она и того больше.

Зоболев брал ее за руку и повинно склонял голову, на которой было слишком много перхоти и совсем мало волос.

— Прости, ты ведь знаешь, как я тебя люблю.

И Даша понимала, что пришла пора расстегивать кошелек…

— А мне сказали, что ты не приехала, — сообщил первым делом Зоболев, когда пробился к ней сквозь толпу, и поинтересовался: — Ты почему здесь, а не в церкви? Я там Гусевых видел и аксакалов из Российского союза… У всех такие рожи многозначительные, словно их самих хоронят, а не Олеговича!

— Не фамильярничай! Он тебе не Олегович! — процедила сквозь зубы Даша. — Тоже когти на нем точил, а теперь только и разговоров будет, как на одной завалинке сиживали да самогон стаканами глотали.

— Ты что, совсем озверела? — опешил Зоболев. — Чего яришься? Или монополию на Арефьева откупила? Ишь ты, Ржавый Рыцарь, то да се… Знаем мы это то да се!

— Слушай, Педикула! — прошипела она, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться от ярости. — Проваливай отсюда! А то я тебе покажу это самое то да се букетом по морде. Дмитрий Олегович мне простит, если твою рожу слегка покорябаю! Но могу и не слегка, а очень даже сильно, если ты сей момент не исчезнешь!

— Дашка, ты что? — Зоболев покаянно прижал руки к груди. — Я ведь не со зла!

Он был в кожаном пальто и без шапки. Глаза его слезились, а нос покраснел, и Зоболев то и дело снимал щепотью каплю с его кончика. Одет он был явно не по сезону. Даше стало его жалко.

— Чего тебе? — спросила она недружелюбно.

— Сотнягу, — быстро сказал Педикула, — или две! Свои бабки в машине оставил. До нее не пробиться, а нужно кровь разогнать, пока в холодец не превратилась.

— Нет у меня, до Краснокаменска не хватит доехать, — отрезала Даша и отвернулась от Зоболева.

— Так я ж верну, мне б только до машины добраться, — не отставал Аристарх. — Не жадничай, тебе ж раз плюнуть хоть с Гусевыми уехать, хоть в автобусе с короедами из союза…

— Отвяжись! — не сдавалась Даша. — Я тебе сотнягу, а ты мне опять нож в спину! Проваливай, Аристарх, нет у меня денег!

— А хочешь, я тебе девку твоего Макарова покажу, она ведь тоже здесь! — Аристарх самым непонятным образом оказался вдруг перед ней и заслонил дорогу. — Неужто на разлучницу посмотреть не желаешь?

— За сотнягу? — ласково справилась Даша. — Или за две?

— Лучше за две! — Зоболев преданно уставился на нее. — Она в машине сидит. В джипе. Номер 239 АУ. — Аристарху так хотелось ей угодить, что он даже пальцем нарисовал в воздухе и буквы, и цифры. И уточнил вдобавок: — Джип рядом с универмагом стоит. Серый.

— Рядом с универмагом? Серый? — еще более ласково посмотрела на него Даша и велела: — Прими розы!

Зоболев с готовностью перехватил букет. Даша нашла кошелек, достала две купюры и сунула их Аристарху. Руки у того были заняты, и он зажал сотни в зубах. Она взяла у него цветы и посмотрела ему в глаза.

— Я знала, что ты — грязная, последнего разбора тварь, Педикула, — сказала она тихо, — но не до такой же степени! Теперь проваливай отсюда, и лучше, чтобы я тебя не встретила сегодня! Если руки у меня при этом окажутся свободными, я тебя сию же минуту грохну! И грохну чем придется!

— Совсем с ума сбежала? — уставился на нее Зоболев. — Я ведь в курсе, что он ее не сдает!

— И что теперь? — прорвало наконец Дашу. — Решил устроить за мои же сотняги раешник? Набить девахе морду при массе свидетелей? Чтобы через день во всех газетах сообщили, как я лупцевала соперницу? — Она мотнула подбородком. — Двигай отсюда! Мне плевать и на эту девку, и на Макарова тоже плевать! А на тебя в первую очередь! Засунь эти деньги себе в задницу! И валяй отсюда, прошу тебя, иначе ты меня знаешь!..

Даша гневно фыркнула и стала вновь пробираться сквозь толпу. Она не слышала, что выкрикнул ей вслед Зоболев. Да и что хорошего он мог выкрикнуть в ответ на столь оскорбительные тирады?

Она была вне себя от бешенства. Нет, на Пистолетова она не злилась. Присутствие этой девицы лишний раз подтвердило подленькую сущность его натуры, и только. Более всего она злилась на себя. Зачем затеяла разговор с Педикулой? Давно ведь убедилась на собственном опыте: если на горизонте появился Зоболев, значит, жди неприятностей. И зачем опять сорвалась? Зачем набросилась на эту тифозную вошку при людях? Так бы никто не обратил внимания, а теперь ее наверняка узнали, и поползут слухи-пересуды, тараканами полезут из всех щелей сплетни.

Рядом с церковью люди стояли такой плотной стеной, что она наконец сдалась и перестала пытаться пробиться ближе. Вскоре вынесли гроб с Арефьевым. Даша не видела, но вокруг нее шептались, что его должны были везти до кладбища на бронетранспортере, однако гроб понесли на руках.

Заиграл военный оркестр, и процессия сдвинулась с места. Стало свободнее, и Даша смогла опустить руки. Розы она прижала к груди и только теперь заметила, что потеряла варежки.