А потом была еще одна счастливая ночь, и наступило не менее счастливое утро. Даша проснулась, как всегда, с восходом солнца. Но вставать не хотелось. Закинув руки, с которых еще не сошел летний загар, за голову, она долго лежала рядом с Пашей, иногда поглядывала на него и улыбалась. В окно бил яркий солнечный луч. Паша морщился во сне и пытался отвернуть от него лицо. Даше он тоже мешал, но ей не хотелось отодвигаться от Паши, чтобы спрятать голову в тень спинки кровати. Все тело сковало дремотно-сладкой истомой.

Не хотелось шевелиться, лень было даже оторвать голову от подушки. И думать тоже не хотелось, ни о плохом, ни о хорошем. Даша просто купалась в своих ощущениях, томилась от сладкого ожидания и все же не решалась будить Пашу. В отличие от нее он не хозяин своего времени и очень редко может позволить себе поваляться в постели дольше положенного.

Солнечный луч скользнул тем временем с кровати на пол и запутался в длинных кистях ковра. Паша беспокойно заерзал головой по подушке, полежал еще несколько минут неподвижно, затем, не раскрывая глаз, привычным движением протянул руку к прикроватной тумбочке, на которой лежала пачка сигарет и зажигалка. Щелкнув ею, прикурил, взглянул на Дашу и рассмеялся.

— Все лежишь да улыбаешься! Ты просто классно улыбаешься, Дашка. Скажи, о чем ты думаешь?

Даша склонила над Павлом сияющее лицо, вынула у него изо рта сигарету и затушила о дно пепельницы.

— Не кури натощак.

— Не буду, — сказал он покорно и обнял ее. — Слава богу, мы с тобой не изменились. Со вчерашнего дня.

Она поцеловала его, и слова, которые Даша таила в себе все эти дни и ночи, неожиданно полились потоком:

— Паша, радость моя, солнце ненаглядное! Почему мы так долго шли друг к другу? Почему я не понимала, что только ты мне нужен? Все искала что-то, опасалась. Думала, взрывной он, самоуверенный, грубый. Спрашивала: а мне это надо, терпеть такого самодура рядом с собой? Что мне, других забот не хватает? Тебя ведь уже не переделаешь! Но и я, какая есть, такой и принимай. Меня тоже как только не называют — и гордячкой, и нелюдимой, и капризной, и хитрой, — всяко, бывало, понужали, от обиды, может, а скорее из зависти. А с тобой я, видишь, вся тут, как на ладошке, дунь — улечу, прикроешь рукой — останусь. Ведь сердце у меня бабье. А оно у нас мягкое, от ласки тает, от холода болит, от плохого житья в клочья рвется.

Паша, молча и не отрывая глаз, слушал ее. Даша напоминала ему сейчас золотой слиток, настолько она была переполнена солнцем и счастьем. В повороте ее аккуратной головки, в изгибе высокой шеи и линии тонких плеч, в поблескивающих глазах, в каждой черточке ее лица, в каждой частичке ее тела жила необъяснимая, неотразимо притягательная сила. У Павла сжалось сердце. Как же он любит эту поразительную, очаровательную и непредсказуемую женщину! Он обожает ее каре-зеленые глаза в тени густых темных ресниц, ее красивые точеные руки с длинными сильными пальцами. Сама Даша — тоже сильная, но и нежная одновременно. У нее не по-женски острый ум и весьма ядовитый язычок. Она сводила его с ума, злила, доводила порой до приступов бешенства, но сколько в ней накопилось страсти, какой она была чувственной и податливой в минуты близости! Павел на миг закрыл глаза и тотчас открыл их, чтобы не потерять, не упустить ни одного мгновения, когда они рядом, когда они так близки друг другу. Он уже не слышал, что говорила ему Даша, и смотрел на нее как зачарованный. Смотрел долго и напряженно, до рези в глазах, до слез…

А потом они снова любили друг друга, но игристый и взрывной, как шампанское, ночной чардаш сменился поутру нежным и трепетным венским вальсом…

После завтрака они собрались ехать в Сафьяновскую. Даша выпросила у Паши пять минут и позвонила Оляле, чтобы рассказать ему о своих последних снах. Двадцать с лишним лет назад Гриша провалился на вступительных экзаменах на исторический факультет Московского университета, больше попыток не возобновлял, окончил Суриковское училище, но в своей среде числился признанным знатоком российской истории.

— Гриша, — говорила она в трубку спутниковой связи, — меня беспокоит, что эти сны имеют явную историческую окраску. Ты знаешь, я в подобные дебри не лезу и звоню тебе по той причине, что очень хочу узнать: произошло ли на самом деле покушение на жизнь Александры Федоровны в тот момент, когда она была еще женой наследника? В покушении участвовали два боевика «Народной воли» и девушка. Боевиков, это я видела во сне, казнили, а девушку помиловали, правда, после того, как ей накинули петлю на шею.

— Такие помилования за секунду до казни были в то время в моде, — отвечал Гриша. — Но что касается покушения на Александру? Нет, об этом я что-то не слышал. По-моему, это твои фантазии, Дашка. Душа, видно, просит! Пора тебе переходить на исторические романы.

— Может, это было как-то засекречено? — не сдавалась Даша. — Какая-то жандармская операция? Ведь я их вожака видела дважды, второй раз в форме жандарма. Вполне вероятно, это было провокацией, чтобы ликвидировать очередную террористическую группу…

— Дарья, — сказал Гриша сурово, — ты на голову больная! Видишь, точно Менделеев, сюжеты своих книг во снах, но это не исторические факты, уверяю тебя. Одно скажу, сюжетец просто замечательный. Напиши роман — не прогадаешь!

— Ну, тогда чушь полнейшая, — вздохнула Даша, — если не считать, что тебя тоже во снах вижу постоянно, прости, но в виде юродивого. А у жандармского ротмистра, того, что сдал боевиков, было лицо Влада, а в последнем сне его голова плавала в чаше, которую мне колдунья показала.

— Нет, точно у тебя крыша поехала! — констатировал Оляля. — Ты психиатру покажись. Неужели не понимаешь, что эти сны всего лишь отголоски прошлых неприятностей? Твоя буйная фантазия рождает почти достоверные образы: эта революционерка, колдунья, боевики, юродивый, наконец. Ты отождествляешь себя именно с той особой, которая стала жертвой измены, вот и вся разгадка! Хорошо, что это происходит во сне, а не наяву!

— Я поняла, я все поняла, стоит мне перестать считать себя жертвой, и все пройдет!

— Конечно, ты это знаешь лучше меня, — засмеялся в своем Краснокаменске Гриша и ехидно справился: — Как там Паша? Жив еще?

— Откуда ты знаешь? — поразилась Даша.

— А кто еще мог предоставить тебе спутниковую связь? — удивился Гриша. — К тому же в «Настоящей газете» уже доложили, что позавчера вас видели вместе в одном из ресторанов, а после вы на пару куда-то исчезли, и никто не знает куда… Я не хотел тебе говорить, но этот парень из МЧС, что спас тебя, звонил, спрашивал твой телефон. Я не дал, Танька тоже ему отказала. Ты же нас не уполномочила беседы с ним вести. Вдруг проходимец какой!

— Ну, Лялька, ты даешь! — только и успела сказать Даша, потому что связь в этот момент прервалась…

* * *

Выехали они в Сафьяновскую сразу после завтрака. Над миром сияло ослепительно яркое солнце, на небе легким лебединым пухом, словно изморозь на огромном окне во вселенную, лежали прозрачные облака. Но над горами, похоже, бушевал ветер. Там грудились, вспучиваясь над горизонтом, клубились над тайгой, заслонив собой яркую синеву неба, лиловые тучи.

Но Даша теперь не боялась ни ветра, ни этих безобразно расплывшихся туч. Сегодня рядом с ней находился Паша, который пел песни, рассказывал анекдоты и балагурил не переставая. «Форд» почти бесшумно мчался по трассе, и они все время говорили, говорили, словно всласть и сполна хотели наговориться перед долгой разлукой.

Даша могла вернуться в Краснокаменск только через три месяца, в начале весны. Было много неотложной работы, в том числе над новой книгой, которую она хотела закончить к концу января. Затем предполагалось пару недель отмотать в Москве в Исторической библиотеке. Вольно или невольно, но Оляля полностью уничтожил ее сомнения по поводу написания исторического романа. «Последняя любовь Чингисхана» — так он будет называться. И в нем она расскажет, как большая, но безответная любовь победила великого полководца и завоевателя…

Даша вздохнула. С этой идеей она носилась два года, однако все как-то не смела к ней подступиться. И вдруг события последних дней, абсолютно далекие и ничем не связанные с той дикой еще эпохой, заставили ее взглянуть на древнюю легенду совсем другими глазами, возможно, в этом ей помог Паша. Рядом с ним она чувствовала себя намного сильнее и увереннее.

— Ты чего вздыхаешь? — спросил Паша. — Выйти хочешь? По нужде?

Она расхохоталась и шлепнула его по лбу. Пашина непосредственность забавляла Дашу безмерно, а еще он так старательно пытаясь ее развеселить и почти совсем не употреблял бранных слов, на которые был великий мастер.

— Вздыхаю, потому что не знаю, как с Миркой разговаривать. Она наверняка уже в доме обосновалась. Бумаги разбирает, — ответила Даша и снова вздохнула.

— Интересно, кому Олегович наследство отписал? — поинтересовался Паша, не поворачивая головы.

— Наследство? — опешила Даша. — Какое наследство?

— Ну, дом, усадьбу, архив, библиотеку… Кому-то же он это отписал?

— Не знаю, — она еще более растерянно пожала плечами. — Я не думала. И Дмитрий Олегович вряд ли думал.

Паша бросил на нее быстрый взгляд.

— Он-то как раз подумал. Я ему в прошлом году прямо в палату нотариуса привозил, помнишь, когда у него второй инфаркт случился.

— Я правда не знала. И ты ничего не сказал, почему?

— Олегович не велел. Видно, не хотел тебя путать.

— Кому он мог оставить наследство? Если государству, тогда точно пропал музей. У родины деньги на него вряд ли найдутся. Может, родственникам? Но у Дмитрия Олеговича, кажется, никого из родственников не осталось. Хорошо, если Мирке. Жить ей все равно негде, и тогда можно надеяться, что она оставит в доме все как есть.

— Надеяться можно, только осторожно, — весело констатировал Паша и резко прибавил скорость.

По свободному от снега асфальту «Форд» летел как стрела. Встречный автомобиль просигналил фарами, предупреждая о засаде гаишников, но номера Пашиных машин здесь знали очень хорошо, и притаившийся в кустах милицейский автомобиль они миновали, не снижая скорости.

— Я теперь знаю, почему тебя прозвали Лайнером, ты скорость любишь! — улыбнулась Даша, наблюдая в зеркальце за его сосредоточенным лицом. Темные широкие брови сдвинуты, рот плотно сжат. Не успела Даша закончить фразу, как Паша вновь расплылся в улыбке. Казалось, в эти дни он стремился перевыполнить план по улыбкам, а может, просто наверстывал упущенное?

— Сущая правда, скорость я люблю и простор люблю, но тебя люблю больше всего. — Он подмигнул Даше. — Хочешь, я твоим именем пароход назову?

— Пароход? — изумилась она. — Откуда он взялся?

— Мои мужики откопали где-то в затоне. Привезли ко мне на озеро Белецкое. Сначала решили его под ресторан приспособить, а потом механики посмотрели, оказывается, если подремонтировать, он еще лет десять по воде побегает. Отремонтировать мы его отремонтировали, а покрасить успели только с одной стороны. Тут экологи пронюхали, налетели, как саранча. Дескать, воду замутили, воздух испоганили, землю мазутом залили! Повесили на меня всех собак, кое-как откупился.

— А с пароходом что?

— Пароход на воду спустили, только наполовину окрашенный. С одной стороны он беленький, как сахарок, а с другой — ржавый да ободранный. Прогнали мы его пару раз туда-обратно по озеру. Смотрим, ничего, работает наш зверюга юрского периода, шлепает колесами, причем как часы. А через неделю мне газетенку одну грязного пошиба приносят, дескать, про наш пароход прописано. Читаю и ничего не понимаю: «Паша Лайнер совсем охренел. Затащил на Белецкое две лайбы. На одной, новенькой, баб своих да собутыльников катает, а для работяг ржавую доходягу-баржу приспособил. Совсем подлец, однако! Эксплуататор и кровопийца!» Потом я врубился, хохотал даже. Они, суки такие, один пароход за два приняли. А может, схохмили. Но ведь нашлись дураки, мама родная, жаловались губернатору на мой произвол.

— Паша, а ты моим именем с какой стороны его назовешь, с той, что окрашена, или с той, что обшарпана? — спросила Даша с ангельской улыбкой на устах.

— А мы, к вашему сведению, милейшая Дарья Витальевна, успели его покрасить со всех сторон от клотика до ватерлинии, — не менее ехидно отбил мяч Паша. —• К весне всю требуху внутри поменяем. Мебель, зеркала, ковры! Это тебе не пароход будет, а форменный цимес! Пароход имени Даши!

Паша поцеловал себе кончики пальцев. И тут же без всякого перехода запел во весь голос, впрочем не слишком заботясь о мелодии:

Пароход белый-беленький,

Дым над черной трубой,

Мы по палубе бегали,

Целовались с тобой…

Асфальт, шурша, уплывал под колеса. Перелески, колки, логи, холмы, черно-белые, как тельняшка, пашни, сосняки у дороги — все мимо, мимо! А ветер свистел и завывал, точно ведьма на шабаше, на разные лады. Он крутил снег у дороги и горстями бросал его на серое полотно. Почти мгновенно возникла и скрылась за их спинами пятиглавая вершина. Но сегодня Дашу не смущал даже Абдраган. Пускай все злобные и коварные духи гор спустятся вниз и примутся буйствовать у его подножия, ей на них наплевать, потому что по-прежнему рядом с ней Паша. С ним ей легко и спокойно. Она взяла своего Лайнера под руку и, прижавшись к его крепкому и теплому плечу, попыталась спасти мелодию. Ведь это была одна из ее самых любимых песен. Однако Паша пел очень громко и самозабвенно, перекрывая все звуки вокруг:

Ах ты, палуба, палуба!

Ты меня раскачай

И печаль мою, палуба,

Расколи о причал…

И Даша наконец сдалась. Ведь он пел для нее.