Дорога поднялась на горбатый увал и нырнула в синюю долину, на дне которой лежала придавленная толстыми от снега крышами бывшая казачья станица Сафьяновская, а ныне — обычный районный центр. Чернели деревья в палисадниках и вокруг села. Из труб поднимались и уходили в небо отвесные столбы дыма, тоже белого и чистого, как снег на крышах. А за этими крышами и густым пихтовым лесом, затянувшим окрестные сопки, вздымались в прозрачное небо крутые и седые от снега утесы Абдрагана. Дорога огибала голец по дуге, и теперь их взгляду предстали южные отроги хребта.

Паша остановил машину возле здания районной администрации и отправился в магазин напротив за водкой. Перед тем как навестить Миру Львовну Каштанскую, осиротевшую секретаршу Арефьева, они решили побывать на кладбище. Даша вышла из «Форда». Она смотрела на лежащее перед ней село, стараясь отыскать за домами крышу одного-единственного дома, к которому так стремилась ее душа. И делала это неотрывно, хотя глаза без солнцезащитных очков слезились от нестерпимого снежного блеска, а по холодным щекам бежали теплые слезы.

День сегодня удался на славу — безоблачный, тихий… Казалось, все звуки утопали в этих огромных, похожих на пирожное безе сугробах, стоял легкий, пахнущий свежим бельем и форелью морозец. Весело похрустывал снег под ногами окружившей «Форд» и по столь уважительной причине забывшей о школе ребятни. Важно, но все же поглядывая на диковинную для этих краев машину, проходили мимо взрослые.

Павел вышел из магазина и побежал к цветочному киоску. А Даша закрыла глаза. Радужные пятна, как в калейдоскопе, крутившиеся перед зрачками, уступили место облегчающей темноте. Она прекрасно знала, что нельзя долго смотреть на сверкающий снег, и все же перестаралась. Тонированные стекла Пашиного автомобиля от подобного блеска спасали, но ей хотелось побыть на свежем воздухе, к тому же она опасалась, что оставшаяся без присмотра ребятня что-нибудь отвертит, открутит, отломит от Пашиного сногсшибательного «рысачка», как с гордостью называл он те машины, за руль которых садился.

Она кожей чувствовала, что Паша возвращается к машине. И еще Даша знала, что сейчас, когда она откроет глаза, произойдет не только привычный для каждого человека переход от мрака к свету, а случится что-то необыкновенное. И это таинственное и непостижимое совершится не вокруг, не вне ее тела, а внутри ее самой. Но что это — ей никогда и никакими словами не объяснить. «Ведь это все он, Паша, Павел… — думала она беспрестанно. — Мне потому хорошо, что ему тоже хорошо со мной». И чувство, что она ждет чего-то радостного и это радостное вот-вот случится, не уменьшалось, а все росло, росло, пока не заполнило ее целиком от кончиков пальцев на ногах до макушки.

Однако к этому чувству примешивалось, самым краешком пристраивалось невнятное пока, но тревожное беспокойство. Откуда оно появилось и чем вызвано — было непонятно. И чем напряженнее Даша к себе прислушивалась, тем яснее ощущала это беспокойство, которое нарастало, нарастало… Сердце ее словно сжали чьи-то холодные и сильные пальцы. Даша потерла ладонью под грудью, однако неприятная боль не проходила. Кругом по-прежнему была темнота, полный мрак, хотя сознание работало ясно. И теперь Даша понимала, что тревога может быть вызвана тем, что она стоит, прислонившись к машине, но с закрытыми глазами и долго не видит Пашу. Вот сейчас она откроет их — и чернота мгновенно исчезнет, а в глаза ударит ослепительно яркий солнечный свет и блеск удивительно свежего, похожего на заячий мех снега. И, конечно же, она снова увидит рядом с собой Павла.

Чернота исчезла, и Пашу она тоже увидела, а ее тело стало вдруг легким, почти невесомым. Тотчас, почти мгновенно исчезло беспокойство.

Павел подошел к машине веселый, улыбающийся во весь рот. Пошутил с ребятишками, которые уже через минуту смотрели на него с восторгом и обожанием, о чем-то переговорил с совсем уж ветхим дедом. Местный ветеран расплылся в улыбке, блеснув вставной челюстью. Так велико было обаяние этого человека, что он в мгновение ока мог приворожить, восхитить, околдовать кого угодно: от президента до люмпена. И только она слишком долго чего-то боялась, сомневалась, топорщилась колючками, сопротивлялась, пыталась бороться с его чарами и в конце концов проиграла. Но это был самый сладостный проигрыш в ее жизни. Теперь ей казалось, что до Паши она жила, как во сне. Бывает и сон, как явь, а бывает и явь, как сон… Никто, никто на свете не скажет, когда к ней снова пришла Любовь. И пусть не говорит…

Ребятишек возле машины собралось человек двадцать, от совсем уж маленьких, лет пяти, не больше, до подростков лет четырнадцати. Они почтительно расступились перед Павлом, и он подал Даше букет.

— Смотри, точно такие же, как те, что ты положила на могилу Олеговича.

— Откуда ты знаешь? — произнесла она потрясенно, не сводя взгляда с розовато-желтых роз. Они и впрямь были очень похожи. И, конечно же, само по себе это не было удивительным. Но как Паша сумел рассмотреть ее в той жуткой толпе, в которой она двигалась вплоть до самого кладбища?

Он ответил просто, не вдаваясь в подробности:

— Оттуда, — и открыл перед ней переднюю дверцу.

— Дяденька, прокати! Прокати, дяденька! — на разные голоса заканючила детвора.

Паша уставился на них, потом на Дашу, она только пожала плечами и уткнулась носом в розы. Странно, но они почти не пахли.

— Постой-ка, братцы! — Паша озадаченно поскреб в затылке. — Как же вас прокатить, чтобы обиды не было?

— Вы сначала малышню посадите, их сразу человек десять влезет, — посоветовал один из подростков, — до школы их довезете, а мы следом — бегом. А после школы до кладбища прокатите остальных.

— С чего ты взял, что мы на кладбище едем? — удивился Паша.

— Так водки ж припасли да букет. Потом, к нам важные такие только на кладбище ездиют, на могилу к Дмитрию Олеговичу.

— Это ты правильно заметил, что к Дмитрию Олеговичу, — вздохнул Паша и посмотрел на Дашу: — Не зарастет народная тропа… Надолго ли?

Ребятня, та, что поменьше, разместилась на заднем сиденье и на двух боковых. Оказавшись внутри шикарного салона, дети примолкли, сраженные его великолепием и обилием не совсем понятных деталей. Они шмыгали за Дашиной спиной простуженными носами и о чем-то быстрым шепотком переговаривались. Паша вел «Форд» медленно, чтобы продлить детворе удовольствие, к тому же человек пять или шесть ребят постарше припустили за ними следом, причем среди них обнаружились две девчонки.

Они проехали с километр по главной деревенской улице, до школы оставалось метров сто, когда, видимо, прозвенел звонок на перемену, и на улицу вывалила детская масса, человек двести, если не больше.

— О, матка боска! — Паша вспомнил свои польские корни. — Сомнут, чертенята! — И направил джип в боковую улицу, затем оглянулся на пассажиров и приказал: — Все, братва, станция Березай, побыстрее вылезай.

На смену малышам пришла более солидная публика. Подростки тоже большей частью помалкивали, но Даша видела в зеркальце, каким неописуемым восторгом поблескивали их глаза. Вскоре они выехали за село, и Паша притормозил машину.

— Все, дальше не повезу, и так далеко придется бежать. А мы в село другой дорогой вернемся, поедем напрямик к дому Дмитрия Олеговича.

Бормоча «спасибо», подростки покинули машину, и пока та не нырнула в ложбину, Даша видела их фигурки в зеркальце заднего обзора. Они шли, размахивая руками, а то вдруг припустились бежать по длинной деревенской улице, которая протянулась с одного края Сафьяновки до другого километров на пять, если не больше.

Автомобиль они оставили за воротами кладбища. Оно было старинным, как и казачьи семьи, заселявшие бывшую станицу. Ни страшные испытания: войны, репрессии, стройки пятилетки, — ни всеобщий раздрай и нелепица реформ не смогли поколебать жизненный уклад сафьяновцев, чьи прадеды без малого триста лет назад всего за две недели августа поставили в этих местах первый русский острог. Именно здесь, в Сафьяновской, крошечном оплоте российского самодержавия, двадцать местных князьков чуть позже подписали договор о присоединении своих земель к Российской империи.

Высокие сосны, словно латами, прикрывали своими широкими лапами старинные и уже современные надгробия. За те три дня, что миновали с похорон, буранов в Сафьяновской не случилось, но, видно, прошел обильный снегопад. Землю возле могилы Дмитрия Олеговича, плотно утоптанную во время похорон сотнями ног, снова завалило мягкими сугробами.

Пушистые шапки снега лежали на могильных памятниках, тяжелыми хлопьями висели на ветках высаженных безутешными родственниками сосен, берез и пихт. День был по-прежнему ясным и безоблачным, и снег игольчато поблескивал на открытых пространствах, деревья же казались обсыпанными звездной пылью, крохотными бриллиантами вспыхивали льдинки. В ветвях по-весеннему весело пересвистывались синицы, сновали поползни, а на кустах сирени устроилась стайка снегирей.

На кладбище было безлюдно, тихо и чисто. К могиле Арефьева кто-то протоптал свежую тропинку. Живые цветы уже убрали, остались только искусственные венки. Черные ленты на них были аккуратно расправлены, чтобы легко читалось, от кого они. У портрета Дмитрия Олеговича стояло не заметенное снегом блюдце с наполовину оплывшей свечой. Паша снял кепку, перекрестился на деревянный крест и после этого щелкнул зажигалкой.

Слабенький огонек метался под порывами внезапно налетевшего, не сильного пока ветерка. Даша положила цветы рядом с портретом и некоторое время, не замечая, что плачет, вглядывалась в дорогое лицо. Смерть, вероятно, изменяет не только лицо, но и портреты покойного. Все было на этой фотографии чужим для нее — и взгляд, и поворот головы, и сжатые в полоску губы. Арефьев смотрел на нее сурово и вместе с тем испытующе, словно спрашивал, зачем пожаловала, голуба, какие мысли привели тебя к моей последней обители?

Даша совсем озябла и с облегчением выпила стопку на помин души своего Ржавого Рыцаря, хотя теперь он ей уже не принадлежал. Он был вне чьих-то интересов, вне забот и волнений. Все это он оставил в наследство, кому только? И готовы ли наследники принять столь нелегкий груз?

Алкогольное тепло разбежалось по телу. Паша налил еще по одной, потом по третьей. И все Даша выпила, закусывая одной-единственной конфеткой, которая отыскалась в кармане Пашиной дубленки. Тоска отступила, и Даша уже более заинтересованно огляделась вокруг и представила, как ходит сюда Мира Львовна. В старенькой, вытертой на боках и обшлагах каракулевой шубке она стоит над могилой неподвижно, спрятав руки в муфточку. Сурово поджав губы, она смотрит на холмик, на венки, на покрытый изморозью портрет Дмитрия Олеговича…

— Поехали, Даша, — Паша взял ее под руку, — закоченела, смотрю, в своей курточке. Почему шубу не надела?

— Паша, — покачала она укоризненно головой, — как бы я выглядела в Сафьяновской в твоей шубе? В Краснокаменске и то на меня пялились. Здесь надо одеваться попроще!

— Но ты в ней смотрелась обалденно, — вздохнул Паша, — я и сам загляделся! Непременно еще раз сходим в ресторан, пусть у этих м… уши кренделем завернутся.

— Тебе нужны пересуды? — справилась Даша. — Непременно примутся орать, что я тебе за шубу продалась. — Она виновато заглянула ему в глаза. — Зря ты все это затеял! Я не привыкла быть шикарной женщиной. Я рабочая лошадь, которая пашет по двенадцать часов в сутки.

— Ну, если ты лошадь, — засмеялся Паша и поцеловал ее в лоб, — то, честно сказать, весьма породистая и красивая. Не зря призы берешь, Дарья Витальевна. — И, склонившись к ее уху, коварно прошептал: — А выезжать тебя и вовсе сплошное удовольствие.

— Пашка, — она толкнула его в грудь, — опять ты…

— Что опять? — Он улыбнулся, как опытный змей-искуситель, и привлек ее к себе. — Что опять?

— Паша, — взмолилась она. — Не начинай… На кладбище… Дмитрий Олегович…

А что Дмитрий Олегович? — изумился Паша. — Смотрит он на нас и радуется. Он мудрым был человеком и понимал, что когда-нибудь у нас все равно сладится. И когда я ему пожаловался, что ты меня обозвала и из квартиры выставила, засмеялся и сказал, что это от любви, а не от ненависти. Признайся, ты ведь давно в меня влюблена?

— Я? — поразилась Даша. — Давно? Нет, Паша, тогда все по-другому было. Я скучала, ждала твоих звонков, волновалась, если что-то у тебя не выходило… Но вряд ли это была любовь…

Она на мгновение замерла. Ветер шумел в верхушках деревьев, и ей вдруг почудился далекий-далекий голос. Неясный, тихий совсем, она не разобрала ни единого слова. Но это был голос ее Ржавого Рыцаря.

— Паша, — она испуганно посмотрела на Лайнера, — он здесь, я слышу его голос.

— Чей? — Паша весь подобрался. — Олеговича, что ли? — Он прижал ее к себе и быстро поцеловал. — Все! Хватит! Поехали!

В машине Павел был не по обычаю последних дней сосредоточен. Когда «Форд» выбрался из снежных заносов на сельскую улицу, он бросил быстрый взгляд на Дашу и проворчал:

— Что ты душу рвешь? Гляди, побелела вся! То, что было, не вернешь. Надо привыкать жить без Арефьева. Ты ни в чем не виновата, не терзай себя! Я ведь рядом, и Олегович был бы рад, узнай, что у нас любовь состоялась.

Даша молча прижалась к его плечу, и так, не проронив более ни слова, они доехали до дома Арефьева.

Врезанная в ворота калитка была открыта настежь, и мрачный, неопределенного возраста мужик расчищал двор от снега огромной деревянной лопатой. Даша никогда его раньше не видела, но Паша, оказывается, был с ним знаком.

— Здорово, Петр! — Они обменялись рукопожатиями. — Машину можно загнать во двор? Мы пару часов погостим у Миры Львовны. Что, дома она?

— А куда ей деваться? — пожал мужик плечами. — Пенсию ждет. Должны сегодня принести.

Он бросился открывать ворота, и Паша завел свой «Форд» во двор. Даша заметила в окне Каштанскую, но встречать их Мирка не вышла. Наверняка подумала, не велики баре, сами в дом дорогу найдут.

По какой-то одной ей известной причине она недолюбливала не только Дашу, но и Павла. Даша не подозревала ее в зависти, нет, жизнь Миры Львовны была подчинена более высоким материям, и все же было что-то, вызывавшее у нее чуть ли ни зубовный скрежет, когда Даша встречалась с Дмитрием Олеговичем. Ведь все происходило на ее глазах, потому что более тридцати лет Мира была тенью Арефьева, его бессменным и верным секретарем. Возможно, она его тайно и безответно любила, потому что была еще молодой, цветущей женщиной, когда впервые переступила порог его кабинета, а Арефьеву тогда не исполнилось и пятидесяти. Но что-то у них не сладилось, почему-то не получилось. Арефьев после гибели жены в автомобильной катастрофе так никогда не женился, а Мира и вовсе ни разу не была замужем.

Они переступили порог прихожей. Мира Львовна встретила их вежливым кивком головы и вопросом:

— Чего пожаловали? Не терпится домом завладеть?

— Домом? — растерялась Даша и беспомощно посмотрела на Павла. — Зачем нам дом?

Каштанская окинула их недружелюбным взглядом.

— Проходите в кабинет.

И первой стала подниматься по лестнице, молча и ни разу не повернув головы. Мира Львовна знала: эти двое все равно никуда не денутся.