Тяжелые железные двери захлопнулись за ее спиной. Лязгнул замок. Весь мир остался там, за порогом мрачного здания с зарешеченными окнами и крепкими дверями с несколькими запорами, глазком и окошечком, в которое подают миски с тем, что не зря прозвали баландой, такой у этого пойла вид, запах и вкус.

В этих стенах, окрашенных в серо-зеленые грязные тона, перестаешь чувствовать себя человеком. Каждый здесь выживает по-своему, каждый, будь то мужчина или женщина, кто ждет своей участи на деревянных нарах в переполненных камерах. Здесь витают запахи немытого тела, грязной одежды и параши, хлорки и испражнений и свет едва проникает в узкое оконце, забранное несколькими решетками изнутри и снаружи и расположенное под самым потолком.

Перед тем как она перешагнула порог камеры, у Даши изъяли какую-то оставшуюся в карманах мелочь, серьги и кольцо, то самое, которое ей подарил Паша, а также часы и цепочку с крестиком, составили опись, сложили все это в пакет, опечатали и спрятали в сейф.

Следователем прокуратуры была высокая женщина лет пятидесяти, усталая и раздраженная. Она курила «Приму» и старалась не смотреть Даше в глаза, когда задавала ей свои вопросы. Ничего нового в них не оказалось. Даша подтвердила то, что успела сообщить Корнееву и Ворохову. С пистолетом тоже обошлось. Она объяснила все, как посоветовали оперативники, и, похоже, следователя это удовлетворило. По крайней мере, никаких уточняющих вопросов больше не последовало.

Конечно, ей очень не хотелось проводить двое суток в ИВС. Но следователь вслед за Корнеевым убедила Дашу, что ей придется пробыть сорок восемь часов в этих, не слишком приятных условиях в целях собственной безопасности. К тому же по ходу следствия могли возникнуть новые вопросы, требовавшие немедленного ответа, и Даша должна быть под рукой. Правда, она поинтересовалась, как же будут обстоять дела с ее безопасностью по истечении отведенных законом суток и не возникнет ли новая необходимость перевести ее теперь уже в СИЗО.

Следователь хмыкнула и прикурила сигарету от окурка предыдущей. И после этого сердито заявила:

— Не язвите, гражданка! Потребуется, переведем в следственный изолятор. И молите бога, чтобы не открылись новые обстоятельства. — Она очень выразительно постучала пальцем по листкам только что подписанного Дашей протокола.

И Даша смирилась. Действительно, осталось уповать только на бога и непредвзятое следствие. А ИВС? Что ж, как писателю, ей надо на собственной шкуре испытать то, что порой испытывали герои ее книг, а значит, пройти через изолятор временного содержания, кажется, именно так расшифровывалась эта аббревиатура, хотя она узнала и другое его название. Милиционеры между собой процедуру водворения в камеру изолятора называли «спуском в трюм». И это определение гораздо больше соответствует действительности.

Глаза медленно привыкали к царившему в камере сумраку. Кроме нее, в «трюме» пребывали еще четыре женщины, которые молча опустились на низкие нары, стоило конвойному захлопнуть за новенькой двери.

Даша продолжала стоять, не зная, как себя вести в подобной ситуации. У женщин поблескивали глаза, Даша поняла, что ее очень пристально изучают, но не могла разобрать, старые они или молодые, так как лица ее новоявленных соседок скрывались в тени: другого освещения, кроме жидкого света из грязного окна, в камере не было.

— Здравствуйте, — наконец сказала Даша. — Меня зовут Дарья Витальевна.

— Мы тута без отчества, — раздался со стороны нар хрипловатый, словно простуженный, голос. — Тута, милочка, без пардонов… Я вот по ксиве Ульяна, а кто меня Улькой кличет? Следаки да вертухаи! Менты и те все больше погонялу вспоминают: Чапайка я по-нашему, по-блатному, значится.

Невысокая плотная женщина с несоразмерно широкими плечами поднялась с нар, приблизилась к Даше и обошла вокруг нее, оглядывая с ног до головы.

— А ты ниче, шкварочка, справная! — Она потянула ее за рукав пуховика. — Скидавай! У нас тута, как в коммунизме, че твое, то мое, а че мое, тоже мое!

— Не снимайте куртку! — раздался чей-то тихий голос со стороны нар. — Здесь прохладно, а эта тварь живо ее под себя приспособит!

— Хто тварь? Хто тварь? — Чапайка, раскинув руки, пошла на нары. — Я ж тебе, лосиха, пасть порву!

— Отвяжись, дура! — отозвался другой, более молодой и звонкий голос. — Достала уже! Сейчас в дверь постучу!

— А ты, Галька, не рыпайся! — Чапайка остановилась. — Я тя ночью придушу, и ничегошеньки мне не будет. Бабам вышку не дают, и бессрочник тож не светит! А мне че? Где пять, там и шесть… Велико дело!

— Попробуй! — Из мрака выступила высокая молодая женщина в дорогом, но замызганном брючном костюме. — Подойди! Я тебе так врежу, что мало не покажется!

— Оставьте ее, Галя! — раздался опять тот же голос, судя по всему, принадлежавший пожилой женщине. — Эту мерзавку ничем не проймешь! — И обратился уже к Даше: — Присаживайтесь на нары, к нам поближе!

— Ага! Забрось-ка косточки на нары! — дурашливо выкрикнула Чапайка и, уткнув руки в бока, вдруг пронзительно заголосила:

Воровать завяжу я на время,

Чтоб с тобой, дорогая, пожить,

Любоваться твоей красотою

И колымскую жизнь позабыть…

Тут же открылся дверной глазок, и сердитый мужской голос приказал:

— Заткни фонтан, Чапаенко! Еще раз заорешь, пойдешь на хрен нужник драить.

Баба петь прекратила и, что-то пробурчав себе под нос, устроилась в противоположном углу деревянного настила. Она долго там ворочалась, тихо и грязно ругалась, но, кажется, утратила к новенькой всяческий интерес. Даша же очутилась в странной компании. Кроме той, что в дорогом костюме, ее соседками по камере оказались: хрупкая женщина в длинной юбке и вязаной кофте, она куталась в старенькую пуховую шаль, и молоденькая, лет восемнадцати, девица в короткой лисьей шубке и в коротких же, не по сезону шортиках. Колготки на коленях у нее были изорваны, на пятках тоже светились дырки, потому что девица сидела на нарах по-турецки и без обуви. На полу валялись высокие сапоги-ботфорты. Один — с отлетевшим каблуком.

— Присаживайтесь, — повторила женщина с шалью на плечах.

Даша вгляделась в ее лицо. Никак ровесница — если и старше, то ненамного. Но по голосу не скажешь. По голосу — лет шестьдесят, не меньше.

Даша подчинилась ей и опустилась на доски.

— Ты пуховик сымай! — посоветовала ей девица в рваных колготках. — Дальше «трюма» его не скрадут. А на Чапайку ты внимания не обращай! Это она так, куражится над новенькими! Только Галька ей рога обломала, живо фонарь подвесила.

— Шо там балабонишь, сикалка! — отозвалась из своего угла Чапайка. — Эта хто кому фонарь?

— Тебе, тебе подвесила, — отозвалась весело девица и добавила: — Заткни хлебало, чтобы не воняло!

— Эля, — сказала женщина в шали укоризненно, — что за язык?

— Простите, Наталья Сергеевна, — виновато произнесла девица и шмыгнула носом. — Эта лярва, простите, сука то есть… — она тихонько засмеялась, — нормальный язык забыла, правда забыла…

Женщина покачала головой и протянула Даше ладонь:

— Наталья Сергеевна. Бывшая учительница словесности. Учила таких молодых дурочек русскому языку и литературе, а теперь вот сама учусь… Новой жизни учусь, за решеткой.

— Что случилось? — спросила Даша. Странное удушье, не дававшее ей покоя с утра, самым удивительным образом исчезло в этой вонючей и сырой камере. И она снова обрела способность говорить и сочувствовать чужому горю.

— Сто пятая, — ответила тихо учительница. — Убийство…

— Она мужика своего порешила, топором по кумполу, — радостно сообщила из своего угла мерзкая баба. — Учительша, как теперя деток учить будешь?

— Заткнись! — произнесла угрожающе Галина и сжала кулаки. — Заткнись, сука! Язык вырву, погань такая!

— Успокойся, Галя! — Наталья Сергеевна даже улыбнулась краешком рта. — Я уже привыкла. А поначалу, когда это… случилось, в петлю полезла, да свекровь не позволила… От стыда полезла, перед родителями, учениками, перед детьми своими… И только здесь поняла, что ничего не боюсь. И людской молвы не боюсь, и за детей не боюсь, потому что этого выродка прикончила, который всю жизнь нас ломал, издевался… — Она закрыла лицо ладонями и покачала головой: — Что это я? Простите! У каждого свое горе! Простите!

— Вежливая, без «пардоньте» слова не скажет! — захихикала опять Чапайка. — Ниче, на зону вместе пошкандыляем. Лет этак десять подкинут за то, что с умыслом…

— Что значит — с умыслом? — спросила Даша.

— Специально готовилась, топор за дверью держала, — пояснила Галина и погладила учительницу по руке. — Муж у нее сильно пил, избивал, дочку ее от первого брака преследовал, сама понимаешь… А в селе все на виду. Девчонку стали дразнить, вот Наташа и не выдержала… Только на следствии надо хитрее быть, страдания свои на первый план выпячивать, слезами горькими уливаться, а она все как есть вылепила. «Да, хотела убить! Готовилась! Убила и не жалею об этом!» Впрочем, следакам на наши страдания… — Она махнула рукой и отвернулась.

Чапайка встала на колени и подползла к ним.

— Вы, бабы, шибко не балабоньте, тута всяко могет быть! А вдруг менты свою биксу подсадили? Подвесит бороду, такая, дескать, сякая…

— Я — не бикса, — сказала Даша сухо, — никто меня не подсаживал. Я сама за себя.

— Тоже сто пятая? — деловито справилась Чапайка и подползла еще ближе. — Кого замочила?

— Я киллера подстрелила, — ответила Даша, не глядя в ее сторону. — Убийцу наемного…

— Постой! — Чапайка скатилась на пол и встала перед Дашей на колени. — Так то ж про тебя судачат, что ты Паши Лайнера шмара?

— Заткнись! — заорала неожиданно девица в колготках. — Какая она шмара? Выбирай слова, сука!

— Ой, прости, з-за-ради Христа прости! — Мелко крестясь, Чапайка подползла вплотную к нарам. — Не знала я, что ты этого м… кокнула! — И вдруг схватила Дашу за руки и попыталась их поцеловать.

— С ума сошла! — Даша оттолкнула ее от себя и забралась с ногами на нары. — С чего тебя разобрало? И не кокнула я, как ты говоришь, эту сволочь, а только ранила.

— Так ему ж точно не жить, если менты в одиночку его не запендюрят! Братва его ж на куски порвет! — Чапайка преданно уставилась на Дашу. — А тебя, девка, на руках носить будут, на зоне с ворами кушать станешь, за то, что Пашиного убивца замочила!

— Откуда ты про Пашу знаешь? — спросила Даша сквозь зубы.

— Так то ж телефон! — изумилась ее непонятливости Чапайка. — Наш, зэковский! Ешшо с утра все знали, что Пашу взорвали.

— Взорвали, — вздохнула Даша и посмотрела на Чапайку. — Выходит, это не криминальные, не бандитские разборки?

— Нет, — с готовностью помотала та головой, — наши Пашу чтили, и он блатных уважал. Он хоть сам срок не мотал, но кумекал по понятиям. И помогал кое-кому, хорошо помогал! Паша многих наших знал еще по северам, но в дела их не лез. Зуб даю, не лез!

— Спасибо, — Даша положила руку Чапайке на плечо. — А ты, Ульяна, за что сидишь?

— Спроси, какую статью шьют? — Баба обвела гордым взглядом своих сокамерниц. — Тоже стопяточка, только пункты «н», «а» части второй . Примочила я, залетки, двух фраеров вонючих, притом третья ходка у меня. Так что чистая двадцаточка светит! Мне следачка объяснила!

— Как? В третий раз? — поразилась Даша. — Ты убила трех человек и так спокойно об этом говоришь?

— Она пятерых убила, пятерых! — с ненавистью в голосе произнесла Галина. — Причем первой хлопнула свою бабулю в нежном детском возрасте, в двенадцать лет, кажется. За то, что та денег на кино не давала…

— И хлопнула! — визгливо заорала Чапайка и вскочила на ноги. — Ты вон тоже хлопнула муженька свово! Хлопнула ведь, хлопнула! За то, что на малолетку позарился! И его, и малолетку! Бац, и нету! И концы в воду!

Галина молча ринулась на Чапайку. Девица в колготках и Даша повисли на ней с двух сторон, а Наталья Сергеевна прикрикнула на бабу:

— Уймись, Ульяна! Сколько в тебе злобы накопилось! Неужто нельзя подобру, неужто надо горло рвать? У всех у нас горе, а ты…

— А ну вас на… — проворчала Чапайка и вновь полезла в свой угол. — Сплелись, как гадюки, а то б я вас живо под нары затолкала, чтоб понятие имели, кого почитать, а кого у параши держать.

Она прислонилась спиной к скользкой от сырости стене и заголосила, но гораздо тише, чем прежде:

Не хочу я чаю пить

С голубого чайника.

Заподло мне полюбить

Ментовского начальника!

Ментовского начальника! Дашу точно пронзило током. Господи, как она могла забыть? Влад! На месте взрыва был Влад. Он мог что-то видеть… Почему она не спросила Корнеева, давал ли Макаров какие-то показания? Ведь он просто не мог не заметить ее! Почему ж тогда не остановился? В такие минуты забываются все обиды… Но он не пришел на помощь, не выскочил из машины, не поддержал ее, как тот, практически незнакомый мужчина, Алексей из МЧС. Или не узнал? Но это так же невероятно, как невозможно было ошибиться, что именно Владислав Макаров был за рулем того автомобиля, который едва не размазал ее по асфальту…

Даша вскочила на ноги, затем снова села, прижала пальцы к вискам. Как вспышки светового телеграфа рванулись из темноты видения: казнь товарищей-боевиков, карета, лицо жандармского ротмистра…. Провокация? Предательство? Нет! Не может быть! Это всего лишь ее ночные фантазии! И все эти сны, как очень популярно объяснил Оляля, — абсолютная чепуха, бред, полнейшая нелепица! Нет! Влад оказался там случайно! Безусловно, случайно! Может, он потому не остановился, что в машине рядом с ним была его девка?

Даша замычала, глухо, с надрывом, и уткнулась лицом в колени. Лучше бы киллер убил и ее! Лучше бы ей умереть вместе с Пашей! Она пыталась внушить себе обратное, но сердце подсказывало, убеждало, что Пистолетов не зря отирался возле банка. Если бы Паша не сказал ей про наезд Марьяша, тогда она могла бы поверить в совпадение. Ведь Влад с некоторых пор — тень Марьяша, хотя официально какой-то маленький начальник в дочерней фирме. Господи! Неужели Пистолетов оказался поблизости, чтобы лично наблюдать, как будут убивать Пашу? А если бы она осталась в машине, значит, не пожалели бы и ее? Зачем он отвернул этот проклятый джип? Ведь наверняка, мерзавец, получил приказ расправиться с ней, как со свидетельницей, наверняка! Но сам ли он отдает приказы или только их исполняет?

Даша почувствовала, что кто-то трясет ее за плечи. Она подняла голову. Девица в рваных колготках протягивала ей крохотный пакетик сока.

— Возьмите, — сказала она тихо. — И не плачьте! Здесь слезы что вода, только сырости добавляют.

— Спасибо, — Даша благодарно улыбнулась и взяла пакет. — Правда твоя, бабьи слезы, что вода! — И, сделав пару глотков, вернула его девице. — А ты почему здесь?

А что, не видно? — ухмыльнулась та в ответ и дурашливо пропела: — Путана, путана, путана, ночная бабочка из ресторана… — И махнула рукой. — Сначала, чтобы за учебу заплатить, подрабатывала, а после втянулась… — Она опять махнула рукой. — Только я никого не убивала. Вчера вечером старичок-моховичок, божий одуванчик, меня и еще одну девку в сауну затащил. Деваха та совсем еще не обстрелянная. Деревня прямо. Старичок игривый попался, только через час, то ли от жары, то ли от чего еще, запомирал. Девка сразу деру дала, а я все-таки в медколледже училась, принялась ему первую помощь оказывать. А банщик, видно, ту дуру полуголую заметил, что стреканула из сауны, и ментов вызвал. Старичок сам по себе уже синий лежит, а я в его штанах шарюсь. Так меня и застукали: в одной руке — мобильник, в другой — кошелек. Скрутили меня менты, дескать, убийство с целью ограбления. А я просто хотела документы посмотреть, чтобы знать, кому «Скорую» вызывать. Наверняка у него клапан сердечный закрылся. Мне теперь шьют, что я его по злому умыслу до смерти затрахала. Да кто ж его знал, что он таким слабаком окажется, игрун долбаный! Недаром говорят: смерть косу уже точит, а мужик все на девку скочет!

— А ту, вторую, разве не поймали? — спросила Даша.

— Да кто ж ее поймает? — удивилась юная проститутка. — Она, верно, из деревни на заработки приезжала. Такие сами по себе. По подворотням клиентов ловят. Дешевки поганые! Небось смылась в свою деревню и притихла!

— И все же, Эля, это не дело! — вздохнула Наталья Сергеевна. — Если все обойдется, иди учиться, работать. Нельзя собой торговать! Грязно это! Стыдно!

А мне только первый раз было стыдно! И мерзко! — выкрикнула Эля. — Когда под хачика легла! Что он со мной сделал, что сделал! Всю ночь мучил! А после тысячу дал! Тысячу! Я ведь тоже из деревни, для меня все, что больше тысячи, миллионом казалось. Я себе сразу колготки купила, белье, противозачаточные… И в «Лакомку» пошла. Кафе у нас такое, детское… Пирожные всякие, мороженое… Я, поймете вы или нет, первый раз за год досыта наелась. А за следующую ночь уже две тысячи заработала, хотя руки кусала, чтобы от боли не заорать, потому что от прежней «любови» еще не отошла. Меня в машине всю ночь три пьяных мужика трахали, так что ничего не заметили, а я после этого неделю на хазе отлеживалась, думала, помру. А потом ничего, привыкла. И даже думать о чем-то другом научилась, когда меня, сами понимаете… А подруга, мы с ней вместе начинали, за богатого вышла, он ее постоянным клиентом был. Теперь счастливо живут, за границу он ее возил, шубу купил…

— Предел идиотских мечтаний! Комплекс девочки из подворотни! — усмехнулась Галина. — Шуба, заграница, машина… Она-то вышла, а ты срок мотать будешь, и еще неизвестно, кому больше повезло, тебе или твоей подружке!

— А ты, смотрю, шибко умная! — Эля подтянула колготки, отчего дыры на коленях расползлись еще больше. — Что ж прошляпила, когда мужик на шлюх полез?

— Я не прошляпила, — сказала Галина тихо. — И не на шлюху он полез, а на секретаршу.

— Не все ли равно? — удивилась Эля. — Той же породы, только с трудовой книжкой. И зачем ты их грохнула? Ты ж богатая, банкирша… Могла себе такого любовника отхватить!

— Да не грохала я! — вздохнула Галина. — Он эту девицу с собой прихватил, смылся и записку оставил, дескать, если он исчезнет, то по вине жены, которая ему смертью угрожала на почве своего беспробудного пьянства. А я в жизни зараз больше двух фужеров вина не выпиваю. И никакой я не банкир! Я главным бухгалтером работала в его фирме. Он, сволочь такая, набрал кредитов в банках под государственные заказы и рассчитался лишь за пятую часть. А меня теперь на части рвут, как только не угрожают! Дочь, правда, успела спрятать. Она в пятом классе, уже полгода не учится. Так что я здесь по «экономическим» статьям, а не по «мокрым». А Радика, когда менты расчухались, объявили в федеральный розыск. Но он наверняка в Ингушетии скрывается, там у него вся родня.

— Так он у тебя ингуш, что ли? — поразилась Эля.

— Ингуш, — улыбнулась Галина, — красавец, богач, я тоже раньше думала, что в лотерею счастье выиграла.

— Ну, если ингуш, то его век не найдут, — подала голос Чапайка. — Оне своих не выдают!

— Это я и без тебя знаю! — Галина опять вздохнула. — Я письмо его старшему брату передала еще до ареста и родителям. Ни ответа, ни привета, а ведь мы с Радиком почти двенадцать лет вместе прожили… — Она посмотрела на Дашу. — А ты чем занимаешься?

— Я? — Даша помедлила мгновение, не зная, как определить свой род занятий. Слово «писатель» в этих стенах было чужеродным и напыщенным, «литератор» — и вовсе из другого мира. Но к ней на помощь пришла Наталья Сергеевна.

— Вы, кажется, книги пишете? Дарья, по-моему, Княгичева? Я даже кое-что читала!

— Ой! Княгичева! — захлопала в ладоши Эля. — А я как раз все читала. Наши девчонки ваши книги до дыр затрепали.

— Я тоже читала! — удивилась Галина. — И портрет ваш на обложке помню. Только вы на него абсолютно не похожи, хотя, — она махнула с досадой рукой, — в этой морилке сами себя через пару дней не узнаем.

— А вы в романах про свою жизнь пишете или выдумываете? Очень уж у вас про любовь убедительно получается. — Эля подсела к Даше, обняла ее за плечи и, заглянув в глаза, просительно улыбнулась: — Расскажите что-нибудь про любовь, а? Новый роман, который еще никто-никто не читал.

Даша обвела взглядом своих новоявленных подружек. Они молча смотрели на нее, и столько тоски и вместе с тем ожидания было в их глазах. И у Эльки, и у Галины, и у воспитанной на классике Натальи Сергеевны… Даже Ульяна подползла к ним поближе и, подняв вверх одутловатое лицо, открыла корявый рот, приготовившись слушать.

И Даша принялась рассказывать. О Пистолетове и об Оляле, о Паше и о Мире Львовне. И, конечно же, о своем Ржавом Рыцаре. Она не называла имен, но слезы текли по ее щекам не переставая, и вместе с ней рыдали все четыре ее сокамерницы. Рыдали над горькой судьбой неизвестной им женщины, ведь Даша не призналась, что этот роман пишется совсем другим романистом и никому не известно, какие строчки выйдут из-под его пера сегодня, завтра или послезавтра. И сколь долго будет длиться это нелегкое повествование, и как скоро прервется его почти кружевная вязь?

Женщины плакали, не стыдясь своих слез, каждая по-своему: Наталья Сергеевна молча, Галина всхлипывала в кулак, Элька слегка подскуливала, как обиженный щенок, а закоренелая рецидивистка Чапайка сморкалась, терла глаза и глухо материлась…

Даша подозревала, что каждая из них плачет не только над судьбой неизвестной им женщины, но и над своей собственной. У всех четверых — свой повод, чтобы залиться слезами. И, видно, было в ее рассказе нечто особенное, что породило этот повод. Возможно, похожие обстоятельства, какие-то слова, настроение — все то, что изначально привлекало внимание ее читателей, и то, что заставляло их перечитывать Дашины книги снова и снова…

Камера рыдала, охваченная общим порывом сострадания, тоски и отчаяния. Женщины не слышали даже, как лязгнула, открываясь, дверь и на пороге возник прапорщик-конвойный.

— Богатырева! Выходи! — выкрикнул он строго. — Ничего в камере не оставлять!

Женщины поднялись на ноги, а прапорщик, узрев их зареванные лица, неподдельно изумился:

— Что за вой, гражданки? Прекращ-щай! А то нужник отправлю драить!

И дверь снова захлопнулась за Дашиной спиной, возвращая ее в нормальный мир из того, потустороннего, пропахшего страшными «трюмными» запахами.