Даша опустила трубку на рычаг. Настенное бра освещало крохотное пространство ее комнаты, часть кровати, на которой она продолжала сидеть, не решаясь опустить ноги в бездонный океан темноты, затопившей все вокруг. Она до сих пор пребывала в странном оцепенении. Ей казалось, что она не ходит, а плавает в воздухе. Движения ее были вялыми, а мысли сонными, апатичными, словно все вокруг жило своей, отдельной жизнью, а она очутилась здесь не по своей воле, она жалкое, зачарованное злым волшебником существо.

Впрочем, прятаться от проблем под одеялом и бесконечно жалеть себя было совсем не в ее правилах. Как ни ряди, но надо вставать и искать, чем бы перекусить. Кроме Оляли, ей ни с кем не хотелось встречаться, поэтому она тотчас отказалась от мысли заказать ужин в номер или спуститься в ресторан и заглянула в холодильник. К ее счастью, там нашлись пара яблок, литровый пакет вишневого сока и упаковка йогурта. Йогурт она оставила на завтрак, сок показался слишком сладким, так что ей вполне хватило двух яблок.

Она помыла их в кухоньке под краном, обнаружив попутно в одном из шкафчиков начатую пачку крекеров. Что ж, этого оказалось вполне достаточно, чтобы заморить червячка, который поселился у нее под ложечкой. И Даша грустно усмехнулась, вспомнив, что за весь день только один раз, и то за счет уголовного розыска, позавтракала в маленьком придорожном кафе да выпила чашку кофе в кабинете генерала.

С удовольствием умяв оба яблока, Даша разбавила сок минеральной водой, получилось просто замечательно, и, запивая им печенье, незаметно расправилась и с тем, и с другим. После этого ей вновь захотелось спать. Но прежде чем выключить свет, она подошла к окну и раздвинула шторы. Все не как в склепе!

Затем она легла в постель и выключила свет. Сон тотчас улетучился. Опять проснулось в груди беспокойство. Даша ворочалась с боку на бок, то и дело подбивала подушку, вздыхала и даже ругалась. Наконец она снова взяла пульт, включила телевизор и принялась бездумно нажимать на кнопки, но без особого успеха: везде то реклама, то какой-то сериал…

Даша хотела уже отставить столь бесполезное занятие — отыскать программу, которая соответствовала бы ее нынешнему настроению, как вдруг реклама на одном из каналов закончилось и во весь экран расплылась знакомая физиономия. Педикула.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — не выдержала и рассмеялась Даша. — Только тебя, дружок, мне недоставало!

Она не ошиблась. Аристарх Зоболев остался верен традициям. Поохав и повздыхав по поводу безвременной кончины Дмитрия Олеговича Арефьева, Педикула тут же попутно погоревал, что в крае не осталось ни одного литератора, который сумел бы принять эстафету из рук великого русского писателя.

— Дмитрий Олегович Арефьев был из той плеяды несгибаемых писателей-фронтовиков, которые через всю жизнь пронесли и не уронили яркий факел российской прозы. Вместе с ними уходит нечто важное, индивидуальное, чистое и искреннее, чем всегда славилась и гордилась русская литература…

В словах Зоболева сквозила настоящая боль, он даже смахнул пальцем слезинку в уголке глаза. Но Даша на этот прием не купилась. Пару лет назад с тем же явным страданием и болью в глазах Педикула поливал грязью последний роман Арефьева «Забытые под снегом», за который тот чуть позже получил Государственную премию. Роман о судьбах трех восемнадцатилетних мальчишек, плохо обученных и необстрелянных, сложивших свои головы под Москвой и Сталинградом и, как тысячи и тысячи их сверстников, забытых в снегах и в болотах, в смоленских и белорусских лесах…

Они лежат поротно и повзводно, с сержантами в строю и с лейтенантом во главе. Они лежат подснежно и подледно, и подснежники цветут у старшины на голове… — ей показалось, что она слышит голос Дмитрия Олеговича. Это была его любимая песня — песня Александра Галича. Арефьев пел ее редко, и, пожалуй, она была единственной, которую он пел и одновременно плакал, и никто не смел подпевать ему. Он пел и плакал, потому что на собственной, порванной фашистским осколком шкуре испытал то, о чем смог написать только через полвека…

Зоболев сидел, вальяжно развалившись в кресле и сцепив пальцы на тощем, как у борзой, животе. В последнее время он изрядно похудел, обрюзг. Нижняя губа его была брезгливо оттопырена, большие пальцы рук выставлены вперед, и Педикула постукивал ими и закатывал глаза под лоб, когда делал многозначительные паузы. Он был большим любителем многозначительных пауз… И еще томных взглядов, которые то и дело бросал на свою собеседницу, хорошенькую длинноногую девицу, немного развязную, но толковую и бойкую на язык.

Даша вполуха прислушивалась к их трепотне. Отдав дань Арефьеву, ведущая программы быстро сместила акценты с глобальных на местные проблемы. Прозвучала пара-тройка фамилий знакомых, всю жизнь подающих надежды литераторов, кого-то Зоболев привычно похвалил, кому-то столь же привычно попенял за уход от действительности или, наоборот, излишний натурализм. Даша зевнула. За двадцать лет Педикула даже не поменял формулировок. Завели единожды будильник на полшестого, вот он и трезвонит два десятка лет подряд…

Она навела пульт на телевизор, чтобы отключить его до утра, и тут девица задала следующий вопрос:

— Простите, Аристарх Николаевич! Вы сетуете, что молодым литераторам без поддержки невозможно пробиться в московские издательства. Но как удалось пробиться нашей землячке Дарье Княгичевой? Ведь ей никто не помогал, однако с недавних пор ее книги издаются огромными тиражами и быстро раскупаются. Почему же никому другому из наших писателей не удается вытянуть счастливый билет, тем более заручиться народной любовью?

Зоболев снисходительно улыбнулся.

— Ну, во-первых, дорогая, вы смешиваете два понятия: настоящая и коммерческая литература. Во-вторых, любовь народа — понятие очень условное. Дарья Княгичева кропает коммерческие романы, зарабатывает на них неплохие деньги, в этом цель ее жизни. Ну а предназначение настоящей литературы в том, чтобы не уводить народ от действительности, а показывать ее во всей неприглядности и убогости, горькие, а не сладкие ягодки, так сказать. Настоящая русская литература не чупа-чупс, который можно облизать и палочку выбросить. Это витамины, натуральная, без биодобавок, пища для интеллекта. Коммерческая литература снимает стресс, но не более того. Она одноразового пользования, прочитал и забросил книгу под диван. Все, перечитывать ее не хочется. Там нет упражнений для извилин. Голый секс, адреналин, слезливые откровения, горы трупов… Это пишется зачастую левой ногой, а то и бригадным методом. А тех, кто считает себя настоящим писателем, как раз Москва не принимает. Там в цене нечто другое, что, как я сказал, возбуждает в нас древние инстинкты.

Ведущая взяла в руки листок бумаги и коварно улыбнулась Зоболеву.

— Вы подразумеваете любовь под древними инстинктами, Аристарх Николаевич?

Критик скептически усмехнулся и пожал плечами. Но ведущая не отступала от заданной темы.

— Сегодня утром я заглянула в несколько книжных магазинов. Как выяснилось, на первом месте по продажам книги Донцовой, Марининой, Бушкова и той же Княгичевой. За месяц не продано ни одной книги местных авторов, исключая Арефьева. Его по-прежнему хорошо читают… Что вы на это скажете?

— Дело прежде всего в рекламе и в моде, которую она создает. — Зоболев скривился в брезгливой гримасе. — Мода — дама ветреная. Мотнула хвостом, и все, ушли в небытие и Донцова, и Княгичева, и кто там еще, Маринина… По правде, я не читаю подобные вещи.

— Тогда с чего вы судите об их достоинствах? — изумилась ведущая. — Или вы как тот гурман, что спорит о вкусе устриц, которых сам никогда не пробовал?

— Честно сказать, я пытался прочитать некоторые романы Дарьи Княгичевой, — Педикула задрал ладони вверх, как бы сдаваясь на милость победителя, — но только в силу профессиональной необходимости. И прямо скажу, эта дама вознеслась благодаря нашим домохозяйкам и бабушкам-пенсионеркам, которые глотают ее книги вперемежку с бразильскими сериалами.

А я читала все ее романы, — пожала плечами ведущая, — они оптимистичны, хороший язык, чисто российские реалии, ведь не все так плохо в нашей жизни. И она умеет это доказать. Впрочем, признайте, после дойки доярка не возьмет в руки Достоевского, и Зюскинда на голодный желудок не почитаешь. А вот романы Дарьи Витальевны заставляют нас поверить, что в жизни есть много светлого и чистого, а не только грязь и подлость. По-моему, в трудную минуту такие книги гораздо действеннее, чем алкоголь или таблетки. А вы, что бы вы выбрали, Аристарх Николаевич, российский бестселлер или транквилизаторы?

— Я бы выбрал бег на свежем воздухе. — Педикула расслабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Даша усмехнулась. С чего тебе вдруг захотелось пробежаться, Аристарх, роднуля? Не иначе до ближайшего бара решил сигануть, чтобы промочить горло.

Она думала, что передача вот-вот закончится, но девица вцепилась в критика мертвой хваткой, и Даша некоторое время от души забавлялась попытками Зоболева держаться на уровне. Девушка ей понравилась. Ведущая не могла не знать, кто таков Аристарх Зоболев, но голову перед его авторитетом не склоняла и подобострастно в глаза не заглядывала.

Наконец Педикула не выдержал. Негодующе фыркнув, он промокнул лоб и щеки носовым платком и сердито блеснул глазами на собеседницу.

— Вы меня почти убедили, что коммерческая литература жизненно необходима народу.

Простите, — улыбнулась в ответ девушка, — я не утверждаю, что нужна только коммерческая литература, или, как вы изволили выразиться, «литературная жвачка». Я полагаю, что всякая литература нужна, и массовая, и элитная. Но массовую необходимо поднимать на более высокий уровень, а элитная не должна становиться уделом кучки заумных интеллектуалов. По-моему, нет плохих или хороших жанров. Есть просто хорошая" или плохая литература, независимо от того, массовая она или, как вы говорите, настоящая. Согласитесь, Пушкина читает вся Россия, его книги расходятся массовыми тиражами, выходит, он тоже коммерческий автор?

— Не путайте, голубушка, божий дар с яичницей! — Зоболев уже не скрывал, что изрядно разозлился. — Вашему поколению homo novus все в этом мире необходимо усреднить, подровнять, подогнать под некое среднеарифметическое, среднестатистическое сознание! По-вашему, это и есть цель, к которой должна стремиться наша литература?

— Господи, — покачала головой ведущая, — в какие дебри вы повели! Единственное, о чем я хотела сказать, что книги, рассчитанные на массового читателя, должны быть написаны не менее хорошо и ответственно, достойным русским языком и отражать нашу, а не слегка переиначенную западную действительность. Именно этим всегда славилась русская литература. — Ведущая мило улыбнулась. — Еще я пыталась выяснить, и вы пока не ответили на мой вопрос: легко ли пробиться талантам из провинции в столичные издательства? Напоминаю, у нас в Краснокаменске это пока удалось только Дарье Княгичевой.

— Ну, про Княгичеву и ее таланты мы помолчим, — Зоболев, точь-в-точь вздорная приподъездная старушка, поджал губы. — Во-первых, у нее была мощная протекция со стороны Арефьева, во-вторых, ее амуры со Свиридовским и генералом Макаровым… Сейчас уже не секрет, что именно они помогли Княгичевой издать ее первые книги. Говорят, что покойный Павел Аркадьевич (Зоболев перекрестился при этом, а Даша едва сдержалась. чтобы не выругаться матом) охотно выделял огромные суммы на издание ее романов, да и реклама тоже сыграла свою роль. Наверняка известные всем рекламные клипы тоже были сняты на деньги ее влиятельных друзей. Вот вам формула успеха Дарьи Княгичевой. Не талант, а деньги, прибыль — главный двигатель в современной, так называемой литературе…

На этом ядовитом выбросе Даша выключила телевизор. На душе было гадко и муторно, словно наглоталась помоев. Вот и спасай критиков от простуды! За ее же сотняги да еще поелозили мордой по лавке. Конечно, можно подать на Зоболева в суд за явную брехню с экрана! Ведь не составит труда доказать, что ни Арефьев и тем более Паша здесь абсолютно ни при чем! А Макаров появился в их городе, когда на ее счету были уже два изданных в Москве романа.

Тут она внезапно вспомнила немного переиначенный анекдот, который ей рассказал в коридоре издательства один из собратьев по перу, роман которого Зоболев обозвал «кабачковой икрой». Собрат намек понял, сильно оскорбился, и вся его злость вылилась в этот анекдот. «Дашка, представь, что ты агент ЦРУ в роли шеф-повара на банкете в честь Саддама Хусейна, Муамара Каддафи и этой сволочи Бен Ладена. В последний момент между ними затесался Педикула. А у тебя в кармане только три таблетки цианистого калия. Кого бы ты отправила на тот свет в первую очередь?» — «Чтобы действовать наверняка, я бы все три подложила Аристарху, — засмеялась Даша, — но у него желудок бронированный. Яд не поможет». — «То-то и оно! — обиженный Зоболевым собрат мечтательно посмотрел в потолок и сладострастно усмехнулся. — Я бы поступил по-другому: подсунул таблетки ему в карман, а потом шепнул бы этим бешеным арабам, что он хотел их отравить. Представляешь, они сначала вырвали бы его поганый язык, затем сварили б живым в масле и только потом отрубили его плешивую башку. Я слышал, Усама Бен Ладен разделался так с одним своим бывшим приятелем…»

Даша покачала головой. Иногда ей тоже хотелось расправиться с Педикулой. Раздавить его танком или посадить на раскаленную плиту. Но этого она себе не могла позволить по той причине, что чтила Уголовный кодекс. Хотя утопать в судебных тяжбах даже во благо истины тоже не хотела. Зачем оправдываться и доказывать очевидное? Трясти бумагами всякий раз, когда тебя обольют грязью? Нет, если оправдываешься, значит, чувствуешь за собой вину. А она никакой вины за собой не чувствовала, потому что действительно шла в гору без страховки.

Первый свой роман она писала втайне от всех, даже от Дмитрия Олеговича, опасаясь его обвинений в том, что решила пойти по пути наименьшего сопротивления. Печатала украдкой от мужа, прятала папку с рукописью в сейфе на работе, но писала с таким небывалым увлечением, так была счастлива, что вокруг зашептались, уж не влюбилась ли Богатырева случайно, ведь ее глаза светились тем необыкновенным светом, который с первого взгляда выдает влюбленных.

Да, первый роман дался ей очень нелегко хотя бы потому, что она долго не могла признаться мужу, что ее задерживает на работе и не позволяет спать по ночам. Но когда не осталось сил выслушивать его обвинения, она призналась. Богатырев отчитал ее, конечно, но, к ее величайшему удивлению, не слишком сильно. Видимо, посчитал, что «эта бредятина» привяжет ее к пишущей машинке, а значит, и к дому. Вряд ли он поверил, что у Даш и что-нибудь получится.

Но для нее важнее было мнение Арефьева. Через три месяца, когда роман был отпечатан, сложен в стопочку и перечитан, она отправилась на суд к Дмитрию Олеговичу. Да, он чрезвычайно удивился и с недоверием уставился на увесистую папку в ее руках. А через три дня позвонил и сказал только одну фразу: «Даша, такое впечатление, что это не первый твой роман».

Вскоре она отправила рукопись в одно из новых московских издательств, через месяц или полтора заключила с ними первый договор, и пошло-поехало…

Даша не удивилась своему успеху, потому что изначально писала романы, которые хотела бы прочитать сама. Арефьеву они тоже нравились, правда, он поругивал ее за излишнюю сентиментальность и увлечение хеппи-эндами. По его мнению, это упрощало сюжет. Но она не могла писать иначе в эти смутные, мрачные времена. Ее книги были глотком чистого воздуха в задавленном смогом криминальной наживы государстве. Ей было вдвойне обидно, что рядом с ней оказались те, кто так и не сумел поверить в ее талант и по старой советской привычке продолжал искать мохнатую лапу, мифических спонсоров и любовников-миллионеров…

Она в который раз за вечер посмотрела на часы. Гриша должен скоро позвонить. Даша закинула руки за голову. Она знала, что копившуюся в ней тревогу можно прогнать парой глотков из фляжки. Но решила не пить, иначе тотчас заснет и не услышит звонка Ляльки. Она перевела взгляд на аппарат. А может, все-таки стоит позвонить Гусевым и узнать, появлялся ли в городе Макаров?

«Остановись, дался тебе этот негодяй! — приказала себе Даша. — Не тот он человек, чтобы вспоминать о нем!» Она представила вдруг лицо Михаила, озадаченное, с испуганно бегающими глазками. Ему, без всякого сомнения, уже задали кое-какие неприятные вопросы в прокуратуре. Желание позвонить Гусевым тотчас пропало, вряд ли они обрадуются ее звонку.

Даша судорожно перевела дыхание и натянула на себя одеяло. Странный озноб накатывал на нее волнами, а внутри что-то рушилось, рассыпалось в прах, в пыль… И эта пыль, оседая, заволакивала ее сердце душным, плотным покрывалом. К Пистолетову она не испытывала ни ненависти, ни презрения. Все чувства, которые наполняли ее до краев, заглохли, умерли, будто их выдуло, унесло, так ветер выдувает с потухших углей последние струйки дыма.

Она снова посмотрела на часы. Ну, что ты так долго копаешься, Лялька? Почему не звонишь? Даша набрала его номер, но трубка ответила частыми гудками. Она быстро опустила ее на рычаг, а вдруг Оляля в эту минуту пытается дозвониться до нее? Однако телефон молчал по-прежнему…

Даша встала с постели и подошла к окну. На улице снова валил снег. Набережная была ярко освещена, и она вдруг вспомнила уютный деревенский дом, тихий и ласковый говорок Марфы и пожалела, что не спросила номер ее телефона. Ведь эта пожилая женщина была еще одним, помимо Оляли, человеком, которому она, не задумываясь, смогла бы пожаловаться на невезение и горькие обстоятельства…

Но, вспомнив мать, Даша тотчас подумала о сыне. Она обещала позвонить Алексею, как только останется одна. Но не позвонила по одной простой причине, что не знала его номера. А тот, по которому она говорила с ним из кабинета Полевого, скорее всего, был служебным. Хотя Даша и его тоже не запомнила, потому что ее голова была занята совершенно другими мыслями. Кажется, телефон Алексея есть у Оляли? Даша постояла еще пару минут у окна, раздумывая, звонить или не звонить Щеглову, если Гриша сообщит его номер. Конечно, это требовалось сделать как можно скорее из элементарной вежливости и поблагодарить его за помощь, оказанную ей, по сути, почти незнакомой ему женщине.

Только Даше почему-то совсем не хотелось звонить. Вероятно, потому, что заметила его неприкрытую симпатию. Об этом не надо было гадать, все слишком ясно читалось на лице Алексея. Да и с какой стати он просто-таки с беспримерной настойчивостью добивается новой встречи? Явно не желает ее потерять!

От этих мыслей Даше стало совсем плохо. Она совершенно не хотела думать о тех отношениях, которые возникают между мужчиной и женщиной в результате взаимной симпатии. Ее тошнило от одной мысли, что кто-то способен отнестись к ней как к женщине. И к Алексею ничего, кроме чувства отторжения, она тоже сейчас не испытывала. Паша продолжал жить в ее сердце, и она чувствовала, что его душа где-то близко, рядом, в одной с ней комнате. От этого на сердце у нее потеплело, и оно забилось с той же частотой, как это случилось в юности, когда она бежала на первое свое свидание. Даша опустилась в кресло и тихо сказала:

— Павлуша, солнце мое, я тебя очень люблю! Побудь со мной! Я никому не хочу звонить, никому!