До Запруднева они доехали довольно быстро, за сорок минут, если учесть, что дорожники еще не успели присыпать сложные участки дороги песком. Машин, по причине раннего времени и снегопада, в городе попадалось мало, а за городом и вовсе ни одной, если не считать двух красных пожарных и автомобиля «Скорой помощи» с проблесковыми маячками на крышах. Они выскочили навстречу с сиренами, когда Севина «Тойота» миновала первые дома Запруднева, и пронеслись мимо, заставив их прижаться к обочине.

Всю дорогу Сева деликатно молчал, а Даша дремала. И только пропустив пожарные машины, молодой человек заговорил:

— Сгорел кто-то! В поселке или на дачах. Здесь много бомжей отирается. Ночуют и по пьяни горят. У нас в прошлом году на даче какого-то доходягу забили, а отца с матерью два месяца в прокуратуру таскали, мол, не замочил ли его батяня по ревности. Мама плакала даже, она у меня молодая, красивая, обижалась на следователя, нашел кого ей в хахали записать, ханыгу вшивого…

— Сверни налево, — попросила Даша, — тут ближе. Они выехали на узкую, выгнувшуюся горбом улицу, в конце которой находился дом Оляли. Он стоял на пригорке, выше остальных домов, а за ним начиналась сплошная стена молодого березняка, богатого по осени опятами и подберезовиками, а летом — земляникой и костяникой.

Но сейчас на пригорке ничего не было! Ничего, что светилось бы окнами, хлопало на ветру ставнями и трещало на крыше жестяным флюгером. Даша вытянула голову вперед. Непривычно раздольно белела стена березняка, и дом Оляли уже не мешал созерцать его в полной красе. Потому что сам дом исчез, испарился, словно в одночасье раскатали его по бревнышкам и перенесли в другое место, а вместо него стелились под низким небом клубы тяжелого черного дыма, подсвеченного снизу рыжими сполохами огня.

Дашино сердце почти выпрыгивало из груди, она ничего не понимала. Но слезы уже текли по щекам, словно торили дорожку новому горю, которое все эти дни ходило за ней по пятам.

— Гони, Сева, гони! — прошептала она, махнув рукой в конец улицы, и в изнеможении откинулась головой на спинку сиденья. Теперь понятно, откуда мчались пожарные машины и «Скорая помощь». Трудно не догадаться, если видишь столб дыма вместо добротного дома, а через двести метров дорогу тебе преграждают еще одна красная и две милицейские машины, «рафик» с багровыми крестами по бокам и жидкая толпа людей, часть из которых медленно растекается в разные стороны. Несомненно. Даша и Сева поспели уже к финалу трагедии, когда зрители, насытившись зрелищем, начинали потихоньку разбегаться по домам.

Даша тупым отстраненным взглядом наблюдала, как пожарные поливают из шлангов крышу и стены какого-то сарая, и не сразу поняла, что это гараж, где Оляля держал свой «москвичонок». Сквозь дощатые стены, обитые крест-накрест железными полосами, как из-под крышки кипящего чайника, вырывались тугие черные струи. Этот дым они и заметили, когда подъезжали. В отблесках пламени мелькали темные фигуры. Кажется, кто-то из соседей пытался плескать на сарай водой из ведра. Но горело внутри, а не снаружи.

— Отходи! Рванет! — закричал кто-то истошно, и толпа отшатнулась в сторону. И впрямь крышу гаража приподняло вдруг мощным выбросом пламени, и глухо, словно в пустую бочку ударили, грохнул взрыв. Скорее всего, взорвался бензин. А дым повалил уже беспрерывным столбом.

Дарья Витальевна, что с вами? — Сева едва успел схватить ее за руку, когда она на ходу открыла дверцу машины. — Что случи… — Но тут в салон ворвались страшные запахи свежей, еще не остывшей гари, едкого дыма, и молодой человек осекся на полуслове.

— Оляля! — выдохнула Даша. — Художник! Его сожгли…

— Постойте, — Сева обогнул пожарище по дуге и, остановив машину, заглушил мотор, — с чего вы взяли? Если сгорел дом, это не значит, что сгорел его хозяин.

— Я знаю, я чувствую, — Даша захлебнулась слезами, а Сева сжал и слегка потряс ее ладонь.

— Не сходите с ума, — сказал он строго. — Еще ничего не известно.

— Надо подъехать ближе, туда, где толпа, — Даша, казалось, ничего не слышала из того, что говорил ей Сева. — Пожар уже почти потушили, но милиция не уезжает и «Скорая», значит, ищут кого-то!

— Нас ближе не подпустят, — пояснил Сева с угрюмым видом. — Вон идет милиционер, сейчас спросим, что к чему.

К ним и вправду приближался человек в черной короткой дубленке, норковой ушанке и с профессионально цепким взглядом.

— Кто такие? Документы… Даша вышла из машины.

— Товарищ милиционер, товарищ… — Она захлебывалась слезами. — Скажите, Оляля погиб? — Она протянула ему паспорт. — Смотрите, я ехала к нему… Он не отвечал…

— Спокойно, гражданочка… — Милиционер заглянул в паспорт: — Богатырева! А теперь спокойно, без нервов объясните, кто вы, откуда, с какой целью приехали к гражданину Оляле? И что значит «не отвечал»?

Даша вытерла лицо шарфом и попросила:

— Представьтесь, пожалуйста!

Майор милиции Негуляев. — Милиционер достал из кармана и показал ей удостоверение. — Начальник здешнего отделения милиции. Руковожу работой оперативно-следственной группы, которая выехала на место происшествия сразу по поступлении звонка в дежурную часть.

— Я звонила в дежурную часть почти всю ночь и не могла дозвониться.

— Знамо дело, — усмехнулся майор, — ночью самый разгул криминального элемента. Но вы уходите от ответа, гражданочка. Не тяните время, расскажите все, что знаете.

— Да, да, — Даша кивнула головой, — только… только… Гриша жив?

— Оляля, что ли? — Милиционер достал из кармана пачку сигарет, но не закурил, лишь щелкнул несколько раз зажигалкой и решительно произнес: — Нет, не жив. Погиб ваш Оляля. По собственной глупости погиб!

— По глупости? — поразилась Даша. — Какой еще глупости, черт возьми?

— Да мы его приятеля задержали, наркомана. Хотите, вместе подойдем, он вам расскажет по порядку…

— Наркомана? При чем тут наркоман? — вскипела Даша. — Гриша давно уже не колется. Я сама видела. И потом, мы разговаривали часов в семь вечера. Он обещал приехать ко мне. Сказал, только картины отправит — и сразу ко мне. Но не позвонил, не приехал… Я всю ночь ждала, звонила, сначала шли частые гудки, затем длинные…

— Подождите, какие картины? Объясните точнее! — перебил ее майор Негуляев.

— Оляля собирался отправить картины на выставку, спешил их упаковать. Я поняла, что он ждал кого-то, кто должен был за ними приехать. По крайней мере, он так мне объяснил. Я думаю, можно позвонить владельцу картинной галереи Гусеву. Он всегда в курсе. Гриша постоянно работал с ним…

— И Гусеву позвоним, и всем, кому надо, позвоним! Непременно! — Милиционер, не выпуская из рук ее паспорт, обвел взглядом заплаканное женское лицо, грязный пуховик… — Сдается мне, где-то я вас видел?

— На стенде «Их разыскивает милиция», — вылез из-за Дашиной спины Сева. — Вы что, не поняли? Это Дарья Витальевна Княгичева, известная писательница.

— Дарья? Княгичева? — Майор оторопело уставился в паспорт, затем снова на Дашу. — Постойте, так это вы, того… ранили киллера? Вас по телевизору… — Он сунул ей в руки паспорт. — Это меняет дело. Пройдемте к машине, — он взял Дашу под руку, — нужно проехать в отделение.

— Я проеду, мне не привыкать, и все объясню как следует, но скажите, что случилось? Честно!

— Пожар вспыхнул под утро, — пояснил сухо милиционер. — Дом, сами видите, стоял на отшибе. Пока соседи заметили пламя и вызвали пожарных, огонь уже охватил крышу. Мы приехали, когда рухнула кровля. Задержали соседа-наркомана, который крутился поблизости. Оказывается, они на пару с Олялей варили кукнар, кустарный наркотик из маковой соломки. В процессе его изготовления используется ацетон, который вспыхнул в результате небрежного обращения с огнем. На гражданине Оляле, сорока лет от роду, художнике по профессии, занялась одежда. Как показали соседи, в его мастерской и в подсобных помещениях хранилось много горючих веществ: краски, олифа, масла, растворители, бензин… Словом, изба вспыхнула, как порох…

— Нет, здесь что-то не так, — Даша покачала головой, — я достоверно знаю, Гриша прекратил колоться. Я неделю назад сама его вены проверяла, ни синяков, ни струпьев.

— За неделю всякое может случиться. Ведь они, кажется, дружили со Свиридовскйм? А вдруг он сильно переживал, что тот погиб?

— Я вечером с ним разговаривала. Гриша отвечал бодрым и веселым голосом и очень обрадовался, что меня отпустили. Нет, не мог он варить этот чертов кукнар, незачем ему было! Он к выставке готовился, к поездке за рубеж…

— Но у нас есть свидетель…

— Невменяемый наркоман?

Пока это единственные показания очевидца, и у нас нет оснований не доверять ему. Григорий Оляля состоял на учете в наркологии. Вы, как образованный человек, должны знать, известна масса случаев, когда у наркоманов наступал внезапный рецидив, обычно по причине сильного потрясения.

— Скажите, а как вы смотрите на тот факт, что час тому назад, или чуть больше, то есть когда дом Оляли полыхал вовсю, ко мне в номер пытался проникнуть некий гражданин в маске, который второпях оставил у меня на балконе пакет с пятью (!) бутылками ацетона. Они до сих пор стоят у меня в ванне. Похоже, мне тоже готовили аутодафе! Вам так не кажется, товарищ майор? И этот молодой человек, — кивнула она на Севу, который ни на шаг не отходил от нее, — подтвердит вам, с какими предосторожностями я покинула гостиницу.

— Но почему вы не обратились в дежурную часть? Прислали бы оперативную группу, они бы этого типа по горячим следам…

— Да я же вам битый час объясняю, не дозвонилась я до 02, не дозвонилась! — разозлилась на его бестолковость Даша. — Вымерли они там, что ли?

— Такого просто не может быть, — майор, похоже, обиделся, — я проверю, почему вы не могли дозвониться.

— Проверяйте, — сказала Даша устало, — но я буду разговаривать с вашим генералом. Этой ночью я чуть не поседела.

— И все-таки, гражданка Богатырева, вам следует проехать с нами в отделение, — майор произнес это не в приказном тоне, а более мягко, с просительными интонациями, вероятно, подействовало имя генерала. — Здесь неудобно разговаривать.

— Скажите, что-то удалось спасти?

— Не хотелось бы вас пугать, но от Григория мало что осталось, — сказал глухо майор и отвел глаза. — Визуально его невозможно опознать, потребуется судебно-медицинская экспертиза, чтобы доказать, что останки принадлежат хозяину дома. — Он кивнул на пепелище. — Лучше вам туда не ходить. Олялю уже увезли. Все, что было в доме, сгорело. Неприятное, ужасное зрелище!

Даша подняла на него глаза.

— Позавчера было не менее страшно…

— Я понимаю, и все-таки не стоит…

— Дарья Витальевна, не надо! — Сева тронул ее за плечо. — Вы не выдержите, я вас умоляю!

Она с удивлением посмотрела на него.

— Я все выдержу, Сева! Я должна видеть, где погиб Гриша.

Майор не стал перечить, только молча отправился следом. И когда навстречу им вышел высокий, крепкий мужчина в перепачканной пеплом и копотью куртке, один из тех, кто обследовал еще горячее пепелище, Негуляев остановил его движением руки.

— Не мешай! Пусть пройдут!

Сева поддерживал ее под локоть. Даша подумала, что этого мальчика ей послал сам господь бог. В одиночку она не пережила бы нового, столь циничного и жестокого удара судьбы. Она способна была представить все, что угодно, кроме того, что Лялька мог погибнуть вот так, по нелепой, слепой случайности. До сих пор это не укладывалось у нее в голове. Скорее всего, потому, что она не видела его мертвым и все надеялась, что оперативники ошиблись. Ведь Лялька, в силу своей беспечности, мог просто задержаться где-то и вскоре появиться. Вернее всего, с рассветом.

Даша представила, каково ему будет, когда он увидит вместо дома пепелище: развалившийся сруб с торчащими во все стороны обгоревшими балками и стропилами, порушенные и обугленные надворные постройки, гараж, остов бедного, изуродованного огнем «москвичонка». При виде того, что осталось от Гришиного автомобиля, у Даши сжалось сердце. Он был для нее почти живым существом. Ведь они вместе выживали во время пурги и выжили!

Она прижала ладонь к груди. Сильнее, чем прежде, заныло сердце. Давали о себе знать тревожные и бессонные ночи. Гарь продолжала дымить, синие огоньки отплясывали на углях, легкие и глаза разъедало дымом, резко воняло горелой резиной, копотью, расплавленной пластмассой.

Даша покачала головой Да, гибель дома еще можно пережить, но каково будет Грише, когда он узнает, что все его картины погибли, погибло все, что составляло смысл его жизни? И захочется ли ему жить после этого? Даша сжала виски ладонями и застонала от бессилия.

Господи, ее портрет тоже сгорел! Как она могла забыть про него? Она еще сильнее обхватила голову руками. Ляля, Лялька, Лялечка! Что теперь будет? Как мы переживем еще и эти потери?

Милиционер за ее спиной тихо сказал:

— Я только что беседовал с Гусевым. Он сказал, что ничего не знает о том, что Оляля готовил какие-то картины на выставку. Дескать, к этому он не имеет никакого отношения.

Даша повернулась к нему.

— Знаете, сгорел мой портрет, который я оставила Грише на время. Он написал его совсем недавно и признался, что его душа не готова с ним расстаться. Вот и не рассталась!

— Скажите, Дарья Витальевна, — Негуляев подошел к ней вплотную и понизил голос, — я ничего не хочу утверждать голословно, но мог случиться такой вариант, что с Олялей расправились конкуренты?

— Конкуренты? — Даша в удивлении уставилась на майора. — Здесь, в Краснокаменске, у него не было конкурентов! Он выставлялся за рубежом! Его картины рвали из рук! Вы поверили какому-то наркоману, но, по-моему, это элементарная подстава. Будто вы не знаете, на что способны эти отморозки за пару-другую «ляпок»?

— Вы подозреваете, что Олялю ограбили, а после убили и подожгли дом, чтобы скрыть следы преступления?

— Пока мне документально не подтвердят, что Оляля мертв, я в это не поверю.

Милиционер недовольно хмыкнул, однако спорить не стал, только спросил:

— Но вы же писатель! Насколько эта версия вероятна?

Вполне вероятна! По сути, это классический случай. Так всегда поступают даже в самых дурацких детективах, но, простите, это ваша задача выстраивать и проверять версии, а не моя. Я помогу вам, расскажу все, что знаю. И давайте сделаем это быстрее. До девяти утра я должна обязательно встретиться с вашим генералом.

— Надеюсь, Дарья Витальевна, вы…

— Не беспокойтесь, — усмехнулась Даша, — жаловаться мне абсолютно не на что. Вы действовали совершенно правильно, все по закону. И я вам благодарна, что позволили подойти к дому, — она запнулась и исправилась: — Вернее, к тому, что осталось.

В этот момент ее нога наступила на что-то твердое, соскользнула и подвернулась. Даша ойкнула, нагнулась и подняла закопченную, с обугленной ручкой турку. Ту самую, с эдельвейсом. Пару мгновений смотрела на нее и вдруг поняла. Нет, не вернется Оляля! Нет Гриши и никогда больше не будет! Она обтерла турку рукой, затем рукавом. Они почернели от копоти. И тогда Даша прижала турку к груди и заплакала навзрыд, так, как рыдают по покойнику…