— Ну, мать, рассказывай! — Лилька сделала несколько глотков вина из бокала и, откинувшись на спинку стула, закурила. — С какими вестями из Северной столицы прилетела? С хорошими или так себе?

Стол им накрыли в небольшом зале ресторана, рассчитанном на особо важных посетителей, поэтому можно было не опасаться чужих ушей. Правда, Даша подозревала, что именно такие уютные и уединенные зальчики — излюбленные пастбища для спецслужб. Но тешила себя надеждой, что в провинции пока недостаточно средств для тотального контроля за пьяными нуворишами, хотя Лильку на всякий случай предупредила еще в машине, чтобы не болтала лишнего.

— Всего помаленьку, — отозвалась она на Лилькин вопрос. — Алексея и Павлика с собой привезла.

— Твой Щеглов мне по телефону успел доложиться. Хвастался, что Павлик уже две буквы знает и в штанишки больше не писает.

— Ну, Лешка, — засмеялась Даша, — все семейные тайны раскрыл.

— А ты чего хотела? — удивилась Лилька. — Сразу видно, что он от Павлика без ума.

— Знаю, — вздохнула Даша, — но я, наверно, ненормальная. Мне радоваться надо, а меня все что-то гложет, покоя не дает. Алексей действительно Павлика как родного сына любит. Усыновил его, нянчился, пеленки стирал, в сквере гулял. Если Алексей дома, то Павлик от него ни на шаг не отходит. На пару машинки по полу катают, крепости какие-то строят, что-то рисуют, лепят… По правде, я столько времени Павлику не уделяю, а Алеша с ним в любую свободную минуту готов возиться.

— Ты сама другая стала. Резче или суше, я пока не разобралась! Словно на взводе живешь, подруга! — Лилька перегнулась к ней через стол и заглянула в глаза: — Лайнер?

— Да, он! Я смотрю на Павлика и Алексея, когда они вместе возятся, и все время представляю, а Паша так бы себя повел, так бы сказал, так засмеялся? Сердце кровью обливается, и Алексей это замечает. Он ласковый, нежный, предупредительный… О таком мужчине каждая женщина мечтает… Но прошло почти три года, а я вижу перед собой Пашу и только его. Я понимаю, что страшно виновата перед Алексеем. Наверно, мне не стоило выходить за него замуж. Но, с другой стороны, я уже не мыслю, как бы жила без него. И Павлику нужен отец, именно такой, как Алеша, любящий и заботливый.

Дарья, ты с жиру бесишься, — протянула Лилька тоскливо. — Такой мужик по ней с ума сходит, а ты… — Она покрутила пальцем у виска. — Я к тебе потому не заезжаю, что влюбиться в Щеглова боюсь. Тогда хана всем, я ведь не ты, я драться за него буду!

— Шутки продлевают жизнь, — улыбнулась Даша. — Сама недавно говорила, что побаиваешься его!

— Это точно! — Лилька понизила голос и огляделась по сторонам. — Знаешь, он единственный человек, при котором я не ругаюсь матом. Ты заметила? Он сегодня предложил тебя дома дождаться, но я отказалась! Я его стесняюсь!

Даша рассмеялась и окинула Лильку веселым взглядом.

— По-моему, с недавних пор мы поменялись ролями. Я сама замечаю, что стала более нетерпимой к чужому мнению, к окружающим. Отчитываю, воспитываю, ругаю! Сыновья уже не раз делали замечания, дескать, кто у нас в доме генерал, ты или Алексей Федорович? И не только они, даже мама на его сторону переметнулась. Пилит меня потихоньку, дескать, собственного счастья не понимаешь, сбежит он от тебя в конце концов. Но я знаю, не сбежит, знаю, что любит, возможно, потому и распоясалась.

— Вы часто ругаетесь?

— Вообще не ругаемся. Я разойдусь, а он смотрит на меня молча, покорно, ждет, пока выговорюсь, а потом пошутит или просто обнимет, и все — опять помирились.

— Значит, и вправду не разбежитесь! — Лилька повелительно махнула рукой официанту и, когда тот приблизился к столику, сердито выговорила: — Ты почему не следишь, что у дам бокалы пустые? Чаевые получать все горазды!

Молодой человек покраснел и наполнил бокалы вином.

Лилька подняла бокал, посмотрела сквозь вино на свет и дурашливо пропела:

— Давай за нас, давай за вас, за самых клевых супер-баб-с!

— Давай! — откликнулась Даша и выпила вино до дна. — Учти, сегодня я должна быть в Сафьяновской.

Знаю, — сказала Лилька мрачно и тоже выпила, — но будь добра, посиди с часок. Я ведь не зря тебя выиепила. Поговорить-посоветоваться надо.

— Говори, — сказала Даша, — я поняла, что у тебя на душе кошки скребут.

Лилька отвела взгляд и принялась молча катать пустой бокал между ладоней, затем поставила его на стол и сказала упавшим голосом:

— Я выхожу замуж за дядьку Марьяша.

— Господи! — Даша перекрестилась. — Все-таки дожали?

— Дожали! — вздохнула Лилька. — Помнишь, я тебе как-то про подружку рассказывала? Вышла, дескать, замуж за богатого, только старого и плешивого. Но не это было самое страшное. Ее Петро пол-Иркутска «крышевал», пока его не пристрелили. К Наташке тотчас его дружки подкатили: даем тебе, дорогуша, три машины, коттедж за городом, что-то там еще и приличные деньги ежемесячно, но про дела своего супружника навеки забудь. А она заартачилась: хочу Петину долю. Через неделю нашли ее за городом в собственной машине, в норковой шубе, с брюликами в ушах и с пулей в голове. — Лилька, забыв про официанта, плеснула в бокал вина и залпом его выпила. — А я не хочу пули в затылок. Я жить хочу, и девчонок своих сама воспитывать хочу, и учить их, и свадьбы сыграть. Да и Пашину компанию я не имею права банкротить. Но все к тому идет, что раздавят они меня, как муху, если не приму их условия. Поэтому отхватить себе в мужья Льва Романовича Марьяша не самый худший вариант. Конечно, он далеко не твой Алексей: и ростом ниже, и шевелюрой жиже, но хочешь жить, спи, с кем тебе велят.

— Неужели все так плохо? — осторожно осведомилась Даша.

Плохо то, что меня, как последнюю дуру, обвели вокруг пальца. После гибели Паши акции «САПС'ана» стали резко падать в цене. И эта стервятина скупила их по дешевке. — Лилька затянулась сигаретой и наклонилась к Даше. — Теперь у них тридцать восемь процентов акций уставного капитала против наших пятидесяти шести. Я, конечно, дура дурой, но и то понимаю, что сейчас трепыхаюсь на грани. И если не приму их условия, они нас сожрут в одночасье. Все к тому идет. Так что мне все равно, Лев Романович или Глеб Сократович. Оба — дядьки Марьяша. И тому и другому под шестьдесят. Женаты сроду не были. Из вредных привычек только непомерная тяга к накопительству. Дядюшки Скруджи долбаные! Одна надежда, что загнутся раньше меня. Но мне плевать, лишь бы меня и девчонок оставили в покое.

— Так ты за которого из них выходишь?

— А не знаю еще! Возможно, выберу супруга методом тыка. Закрою глаза и, в кого пальцем попаду, за того и замуж пойду. — Лилька прижала ладонь к глазам. — Но не это самое подлое. У них уже планы на девчонок имеются. — Она неприлично выругалась. — Как мне не хватает Паши, Дарья! Как не хватает! Пусть бы он ушел к тебе, пусть бы женился! Дай вам бог! Но я знаю, нас бы он не оставил и не позволил бы, чтобы эта погань меня и детей в рулетку разыгрывала. Я не удивлюсь, если они девчонкам женихов тоже подыскали. На перспективу. Скажи, это и есть честный передел собственности?

— А никто не придерется, Лиля! Ты ведь по доброй воле замуж идешь? И девочки твои тоже против слова не посмеют сказать. — Даша вздохнула. — Хенде хохи законы знают и скрупулезно их соблюдают. И очень виртуозно уходят от наказания.

— Ты уже слышала про Митяя и Макарова? — посмотрела на нее Лилька. — Тебя за этим в ментовку вызывали?

— Тебя что, тоже вызывали? — Даша растерялась от неожиданности. Ведь ее только что предупредили лишний раз языком не болтать.

— Нет, меня один из женихов уведомил. Я уже в церковь ездила. За упокой Митькиной души свечку поставила. Он хотя и поганец был, но я его по-настоящему любила. — Она вновь налила вина в бокалы. — Давай помянем мужиков. Ты ведь тоже любила Макарова, я знаю.

— Я не буду пить за него, — сказала тихо Даша, — не буду. Не знаю почему, но у меня рука не поднимается.

— Ты знаешь, что Светка от него беременна? Мне ее тетка по секрету сообщила.

— Знаю, в милиции тоже подозревают, что все эти годы она продолжала встречаться с Макаровым. Говорят, родители ее прячут?

— Да, у нее токсикоз страшный и вроде крыша слегка по этой причине поехала. Костер из твоих книг устроила, а потом увидела газету с твоей фотографией и ножом исколола. Это тоже тетка рассказала.

— Обычный предродовой психоз, следствие стрессов. У нее не наша с тобой железная психика. Девочка не готова к подобным потрясениям и, кажется, сломалась. В милиции предупредили, что она не в себе и винит меня в смерти Влада. Возможно, он рассказал ей, что я его видела в машине в момент Пашиной гибели. Но я тогда и подумать не могла, что он замешан в этом деле. — Даша посмотрела на Лильку и осторожно спросила: — Скажи, ты не боишься, что тебя и девочек уберут, как только ты выйдешь замуж за дядьку Марьяша? Я понимаю, твоя доля наследства не слишком велика, но есть много способов избавиться от нежелательных наследников.

— Птичка в клетке, Даша, — Лилька печально улыбнулась. — Влетела, а вылететь не может. Вся моя жизнь, как тот огонек, то потухнет, то погаснет… — Она махнула рукой. — Хватит обо мне. Покажи лучше фотографию Павлика.

Несколько минут она перебирала фотографии малыша, умильно улыбалась, чисто по-женски сюсюкала и промокала носовым платочком слезы в уголках глаз. Затем разложила на столе снимки веером и тяжело вздохнула.

— Нет, малец и вправду вылитый Лайнер. Один в один. Я тебе завидую, Дашка! Я сколько ему пыталась пацана родить, да все не получалось. Может, тогда бы любил по-настоящему. Но бог тебя выбрал. — Лилька затушила окурок о дно пепельницы и решительно произнесла: — Все! Не хочу больше молчать. Стыдно сказать, но я тебе завидую и к Паше до сих пор ревную. Не потому, что он тебя выбрал, и не потому, что ты ему сына родила. Ты для него была единственной бабой в мире, светом в окне, княгиней… — Она достала из сумочки толстую тетрадь с клеенчатой обложкой. — Смотри, что я среди его бумаг нашла. Дневник. Я соплями изошла, когда читала. Ведь он со мной жил, а думал только о тебе. Он на тебя молился, Дашка! Возьми! — Она подтолкнула тетрадь через стол. — Забирай! Я хотела его выбросить. Сама посуди, как можно жить с таким? — Она кивнула на дневник. — Прости, порой я ненавижу тебя, а потом думаю, она-то здесь при чем? Ведь он честно писал, что не сумел к тебе подступиться. — Она протянула руку и открыла тетрадь на странице, заложенной карманным календариком. — Читай! Это стихи. Ты знала о том, что Лайнер писал стихи?

— Стихи? — поразилась Даша. — Он, наоборот, всегда говорил, что стихи не понимает и не любит.

— Так прочти, как он их не любит, — Лилька смерила Дашу мрачным взглядом и отвернулась.

Да0ша вчиталась в неуклюжие строки, написанные, несомненно, Пашиной, больше привыкшей к отбойному молотку рукой.

Гляжу без устали и вас княгиней вижу

У зеркала, в парче и в жемчугах.

А то, проснувшись вдруг, ваш голос слышу,

Он нежен, как свирель, у пастуха в руках… —

читала она безыскусные, наивные строки и поражалась тому, что как наяву слышит Пашин голос, слегка хрипловатый и подчеркнуто сердитый. Так он разговаривал, когда пытался скрыть свою растерянность…

Стихотворение было длинным, но она почти каждую строчку перечитывала дважды, потому что мешали слезы, застилали глаза. Она смахивала их ладонью и продолжала читать Пашины признания, которые он скрывал от нее долгие годы. И сердце ее ныло от горя, почему она была такой бестолковой, почему отталкивала любовь, которая сама шла к ней в руки?

Закончив читать, Даша взглянула на дату. Стихи были написаны почти одиннадцать лет назад, когда они только-только познакомились и еще были на «вы». Отсюда и некий пафос, и пиетет, и излишнее благоговение… Даша подняла взгляд на Лильку. Та смотрела на нее с болезненным напряжением в глазах.

— Понравилось? — скривилась она. — Прямо курский соловей, Паша Лайнер. На музыку положи, песня получится.

— Это единственное стихотворение или есть другие?

— Много захотела, подруга! Хватит с тебя одного! Как там у вас: поэт одного стихотворения, художник одной картины. Автор одного романа! Слышь-ка, а ты написала тот роман о Чингисхане? Про его последнюю любовь?

Нет, так и не собралась, — покачала головой Даша. — Много работала над этой темой, готовилась, но написать не решилась. Не поверишь, какой-то мистический страх появлялся, когда садилась за компьютер. В принципе, это одна из легенд о смерти Чингисхана. Ему было шестьдесят с лишним лет, когда он увидел и с первого взгляда полюбил жену правителя Тангутского государства, красавицу Гурбэлджин Гоа-хатун. Столицу этого государства город Чжунсин его воины не могли захватить много лет. И все-таки нашелся предатель, который отравил правителя, а нукеры Чингисхана ворвались в город. Царицу привезли к Чингисхану, но она отомстила ему за смерть мужа. В одной из монгольских летописей рассказывается об этом. «Гурбэлджин Гоа-хатун, к потаенному месту своему прижав щипцы, тайному месту Эдзена (то есть Чингисхана) вред причинила. Убежав в Хара-Мурэн, прыгнув, утопилась». Трагическая, страшная история. Правда, другие версии его смерти более благородны, но я верю в эту. Чингисхан погиб лютой и. по сути, бесчестной для мужчины смертью, изошел кровью, возможно, в искупление своих грехов… — Даша вздохнула. — Только эта история и Пашины стихи напомнили мне другие строчки. Их написала моя подруга в десятом классе. Они без всяких выкрутас, я запомнила только пару строчек, но на всю жизнь. — Даша помолчала мгновение и тихо, нараспев, прочитала: — Любовь всегда единственной бывает, и неважна ей череда побед… Я поняла, — сказала она устало, взглянув на часы, — любовь не бывает ни первой, ни последней. Она бывает единственной, а остальное всего лишь предчувствие любви или прощание с ней. И если любовь ушла, то никогда не вернется, как ни умоляй об этом.

— Любовь всегда единственной бывает, и неважна ей череда побед… — повторила за ней Лилька и криво усмехнулась. — Скажи, а оно у всех бывает, это предчувствие? И любовь, единственная, как ты говоришь, всех находит или только по выбору? Мне бы капельку от нее отхватить, кусочек махонький! Я почувствовать хочу, каково это, если тебя мужик любит? Как это по-настоящему бывает, а? Чтобы и стихи, и песни? Чтобы прижал, и дух из тебя вон? Чтобы поцеловал, а у тебя слезы из глаз от счастья?

— Я тоже хочу, чтобы дух вон и слезы из глаз, — сказала Даша, — и не я одна. Но твоя единственная любовь, вполне возможно, еще впереди, а от меня уже ушла. — Она поднялась из-за стола. — Поехали, Лиля, а то меня заждались.

— А меня никто не ждет, девчонки в Греции на каникулах, а я сама по себе… Пока! — Лилька подхватила Дашу под руку. — Пошли, а то Алексей вот-вот спасотряд вызовет.

Они вышли на крыльцо. Распогодилось. Солнце уже перевалило на вторую половину небосклона. После прохладного зала ресторана на улице было нестерпимо жарко. Опустили головки цветы на клумбах. Такси на стоянке распахнули дверцы, словно раскрыли объятия для нечаянного пассажира. Водители же возлежали на сиденьях в расслабленных позах, в мокрых от пота рубахах и дышали открытым ртом, как рыбы, выброшенные приливом на песок.

До Лилькиной машины оставалось шагов пять, не больше, когда дорогу им преградила пыльная иномарка. Они попытались обойти ее стороной. Но открылась дверца, и навстречу им выбралась молодая женщина в черном вдовьем платье и такой же надвинутой на лоб косынке. Платье топорщилось на животе. Женщина была беременна. Глаза ее сверкнули ненавистью, а рот перекосился в почти диком оскале. Даша так ничего и не успела понять. Лилька вдруг пронзительно завизжала, выругалась и что было сил толкнула ее в спину, отчего Даша пролетела пару метров в сторону и едва сумела сохранить равновесие.

Остальное уложилось в пару мгновений, не больше. Яростный крик незнакомки, взметнувшаяся вверх рука с пистолетом и острая боль в плече. Даша почувствовала что падает. Красный туман поплыл перед глазами, и она упала на асфальт, задыхаясь от пронзительной жгучей боли…

Огонь, страшный жар и огонь… Ненасытное пламя иожирало сухую траву. В клубах огня и дыма терялся горизонт… Кажется, полыхала вся земля. А небо так же, как все тело, корчило и корежило болью в жадных объятиях огня. Но, превозмогая из последних сил адскую боль, Даша стремглав мчалась по острым камням туда, где за низким кустарником угадывалась река. Она не слышала шума воды, потому что его заглушал стук копыт, громкие вопли всадников и ржание лошадей. Она оглянулась. Ее настигали узкоглазые нукеры на низкорослых лошадях. На головах у них мохнатые шапки, в руках — круглые монгольские щиты. Вынуты из сайдаков луки и стрелы, нацелены в ее спину острые пики, готовы к броску арканы…

Даша напряглась, прибавила шагу и вдруг увидела реку. А на берегу — рыжего коня с застывшим на нем всадником. Он сидел к ней спиной, длинные седые волосы струились по плечам и по белым, похожим на греческий хитон одеждам.

— Ры-ы-ца-арь! — закричала она что было сил. — Ры-ца-арь!

Он обернулся. Это действительно был ее Ржавый Рыцарь. Точь-в-точь такой, каким она запомнила его на том самом портрете, который видела на фронтоне музея. Молодой, розовощекий и смеющийся.

— Даша! — закричал он в ответ и протянул ей руку. И она взлетела в седло. Обняла за талию своего Ржавого Рыцаря, прижалась щекой к его спине. Боль исчезла, растаяла, растворилась, Даше стало так хорошо, так светло и чудесно на душе, что она не сдержалась и заплакала.

А конь вдруг прыгнул с обрыва вниз. Но не упал, а полетел, воспарил над миром, как дельтаплан. И земля под ними раскрывалась, покачиваясь и поворачиваясь то одним, то другим краем, демонстрируя, словно невеста, свою красоту. Над головой проплывали девственно чистые небеса, а внизу лежали курчавые, будто шкура молодого барашка, леса, терялись в синей дымке тумана горные пики, сверкали прозрачные, похожие на первые льдинки озера, виднелись причудливые, точно серебряная вязь старинного кинжала, изгибы рек.

И Даша подумала, что такой землю, наверно, видят орлы с высоты своего полета. Она набрала полную грудь воздуха, ей хотелось кричать, хотелось петь во все горло от восторга, но ее руки схватили пустоту. А конь вдруг начал стремительно падать и падал, падал… И ветер свистел в ушах пронзительно, и сердце от ужаса билось о ребра, мешая дышать…

И не конь уже это был, а почему-то доска для виндсерфинга. Раскинув руки и балансируя на верткой доске, Даша пыталась сохранить равновесие. Но доска крутилась и вырывалась из-под ног, как живая. Тут вдруг гигантский водяной вал с ревом накрыл ее.

Даша пробовала кричать, но страшная тяжесть навалилась на нее, и только пронзительная боль во всем теле подтверждала, что она до сих пор жива. Вместо крика из ее груди вырывался жалкий сдавленный хрип, губы словно сковало льдом. В последнее мгновение, когда она уже задыхалась и почти изнемогала от боли, кто-то рванул ее из воды. Даша выплыла на поверхность и, услышав чей-то отчаянный крик: «Даша! Даша! Очнись!», открыла глаза. Сквозь пелену красного тумана проступило вдруг лицо Влада. «Ты же погиб?» — прошептала она…

Но прохладная рука легла ей на лоб. И красный туман растаял. На нее глянули глаза Алексея.

— Дашка? — сказал он, счастливо улыбаясь. — Ты очнулась? — и погладил ее по щеке. — Все будет хорошо!

Он придержал ее за спину, и Даша села. Только теперь она заметила, что сидит прямо на асфальте, блузка на ней разорвана, а плечо забинтовано. И боль… Неприятная, тягучая боль в предплечье.

— Что случилось? — Она с недоумением посмотрела на Алексея.

— В тебя стреляли, — сказал он тихо и кивнул в сторону автомобиля «Скорой помощи». Рядом с ним прямо на цветочной клумбе стояли носилки. На них кто-то лежал, укрытый с головой простыней, возле машины и носилок суетились милиционеры и врачи, а вокруг теснились плотной стеной многочисленные зеваки.

— Ничего не пойму. Кто стрелял? — прошептала Даша и беспомощно посмотрела на Алексея. — И как ты здесь оказался?

— Меня в последний момент вызвала Лиля! Пуля попала ей в шею. Но она успела набрать номер и крикнула, что тебя убили возле ресторана. И тут же потеряла сознание. Так мне сказали.

Даша продолжала смотреть на него бессмысленным взглядом, и Алексей, догадавшись, что она до сих пор ничего не соображает, объяснил:

— Тебя и Лилю ранила Светлана, та самая, любовница Макарова. Лиля тебя оттолкнула, но попала под вторую пулю. А третью эта дрянь пустила себе в голову. Дикая, бессмысленная смерть. Тяжело ранила Лилю, убила себя и своего ребенка… Ничего не понимаю. Что стряслось в этом мире? — Алексей осторожно притянул Дашу к себе. — Господи, Даша, я чуть не умер, когда увидел тебя на асфальте. К счастью, «Скорая» очень быстро подъехала. Они хотели забрать тебя в больницу, но пуля прошла по касательной и только сорвала кожу. Я сказал им: увезу жену домой. — Он быстро поцеловал ее в щеку. — Я тебя никому не отдам, Даша, никому. И не отпущу!

— Но как же так? — Даша более осмысленно посмотрела на мужа. — Как же так? — И попыталась подняться на ноги. — Лиля? Ты меня не обманываешь? Она действительно жива?

— Нет, не обманываю, ее увезли на «Скорой», — ответил Алексей. — Эта девица явно караулила вас. Тебя же предупредили, что она почти невменяема.

— Но откуда мы могли знать, что она будет стрелять? Она ждала ребенка! Зачем ей понадобилось себя убивать! Это грех! Страшный грех!

— Почему ты так беспечна, Даша? — спросил Алексей. — Ты должна была сразу ее узнать!

— Я никогда ее раньше не видела, — ответила Даша, и вдруг сполохом молнии мелькнуло в ее памяти давнее воспоминание. Нет, неправда, видела! Ей хорошо знаком этот мрачный взгляд исподлобья. Взгляд, в котором переплелись отчаяние и тоска одновременно. И ненависть! Это было весной, восемь лет назад. С Владом у них все только начиналось. Они садились в его служебный джип, и вдруг случайно, боковым зрением Даша заметила на обочине эту девушку. Ее мгновенный взгляд был столь же беспощаден, как выстрел в спину. Но Даша была слишком счастлива тогда, чтобы придать ему значение. Влад смеялся, шутил, обнимал ее за плечи, поторапливая сесть в машину. И она тотчас забыла и об этой девушке, и об этом взгляде. А забывать не стоило. Ничего не стоит забывать.

«Скорая помощь» и милицейские автомобили тронулись с места, толпа любопытных тоже стала медленно растекаться в разные стороны. Алексей помог Даше подняться и повел ее к машине. Только теперь она заметила, что идет босиком. Алексей объяснил, что при падении она переломала каблуки, а одна туфля отлетела под колеса такси, которое в то время трогалось с места. Словом, спасать оказалось нечего.

С трудом она доковыляла до машины, и навстречу им, словно джинн из лампы, рванулся Аристарх Зоболев. Даша споткнулась от неожиданности, больно ударила палец, но критик заслонил ей дорогу. Лицо его посерело, губы тряслись.

— Дарья, Дарья, — повторял он и озирался по сторонам. Взгляд у него был странным и почти безумным. — Как ты? Жива? — справился он наконец, задыхаясь, и ткнул в нее пальцем: — Смотри, кровь!

Даша опустила взгляд и охнула от неожиданности. Ее белый нарядный костюм был в отвратительных бурых и грязных пятнах. Пуговицы на жакете болтались на одной нитке или были вырваны с мясом, на колене на брюках зияла дыра, на ладонях продолжали кровоточить ссадины.

— Алеша! Дай мне платок! — попросила она мужа. Но он сам принялся вытирать ей лицо, очень мягко касаясь болезненных участков кожи. Эти ласковые касания его рук, несомненно, принесли ей облегчение. Зоболев по-прежнему стоял рядом и, когда Даша вновь посмотрела на него, засуетился.

— Твоя сумочка! Я ее подобрал! — Педикула протянул ей сумку, которая являла собой еще более жалкое зрелище, чем Дашины брюки и прочая одежда. Затем подал ей тетрадь в клеенчатой обложке, Пашин дневник. — Это я рядом нашел. Твое?

— Мое! Спасибо! — сказала она и, прижав платок мужа к виску, где до сих пор кровоточила глубокая царапина, пригнула голову и неловко протиснулась в машину.

— Даша, прости, — Зоболев ухватился за дверцу и умоляюще заглянул ей в глаза. — Только пятьсот рублей! Трубы горят! А деньги в номере. Завтра отдам. Ты ведь приедешь в Сафьяновскую?

Даша мгновенно пришла в себя и с негодованием посмотрела на Педикулу.

— Отойди! — прошипела она сквозь зубы. — Нет у меня денег.

— Не жадничай, — загнусавил Зоболев. — Я ведь за твое спасение выпью, за счастливое избавление от убиения!

Алексей протянул руку и вложил в ее ладонь пятьсот рублей. Даша с недоумением посмотрела на него. Он лишь улыбнулся и кивнул головой.

— На, возьми! — Даша резко выбросила руку со скомканной купюрой в окно. Деньги упали на асфальт. Аристарх мгновенно подхватил их, а Даша презрительно улыбнулась: — Это тебе гонорар! Думаю, за тобой не заржавеет. Обо мне можешь говорить и писать все, что угодно. Но девчонку не тронь! — Она кивнула в сторону обведенного мелом силуэта тела на асфальте. Кровь уже потемнела и отливала глянцем. — Посмеешь, получишь сполна! От меня и от Л или! Ты нас знаешь! — И захлопнула дверцу.

Машина покинула стоянку, Зоболев проводил ее взглядом. Затем задумчиво посмотрел на скомканную купюру и, разгладив ее, не менее задумчиво выругался:

— Сука!

Но Даша уже его не слышала. Она откинулась головой на спинку сиденья и закрыла глаза. Все звуки заглушало биение пульса. Влад! Влад! Влад! — стучала в висках кровь, а может, это ее сердце трепетало в унисон с машинным двигателем. Вла-ад! Вла-ад! Зачем ты снова напомнил о себе? Все отпущено с богом, перечеркнуто, выброшено и забыто! Она прижала ладони к лицу. Нет, нет и еще раз нет! Нет Влада! Нет Паши! Нет любви! И тут же спохватилась, а как же Алексей? Он был рядом. Его руки уверенно лежали на рулевом колесе, и он вел машину домой, туда, где их ждали маленький Павлик и Марфа Артемьевна. Почувствовав ее взгляд, он посмотрел на Дашу, улыбнулся и включил магнитофон.

Из динамика, забивая все звуки, вдруг вырвался на волю голос божественной Аллы Борисовны. Страдающий и одинокий, метался он по салону, плача и проклиная:

А, ты думал — я тоже такая,

Что можно забыть меня,

И что брошусь, моля и рыдая,

Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок

В наговорной воде корешок

И пришлю тебе страшный подарок —

Мой заветный душистый платок.

И Даша не выдержала. Всхлипывая и обливаясь слезами, принялась повторять вслед за великой певицей шепотом, как заклинание:

Будь же проклят.

Ни стоном, ни взглядом

Окаянной души не коснусь,

Но клянусь тебе ангельским садом,

Чудотворной иконой клянусь

И ночей наших пламенных чадом —

Я к тебе никогда не вернусь [8]

Песня закончилась, пошла реклама, и Алексей уменьшил звук.

Даша глубоко вздохнула, стараясь унять слезы. Алексей молча погладил ее по руке. И она благодарно улыбнулась мужу, но все-таки не сдержалась, спросила:

— Скажи, как Светлана сумела меня вычислить?

— Не думаю, что это слишком сложно, — ответил Алексей. — О твоем приезде сообщили все кому не лень. И в «Новостях», и в газетах. Где ты живешь, тоже нетрудно узнать. Наверняка она пасла тебя от самого дома, однако возле УВД не посмела стрелять.

— Но зачем вообще она это затеяла? Решила отомстить за смерть Влада? Неужели так любила его? Жизни без него не представляла? Или я чего-то не понимаю?

Алексей, не отводя взгляда от дороги, сказал:

— Ты никогда не думала о том, что настоящая любовь бывает пускай не у всех, но у многих людей. И нельзя ее монополизировать.

Даша в удивлении посмотрела на мужа. Кажется, она поняла, что он имел в виду, но промолчала. Слишком долго она тонула в своем горе, но так и не утонула, не понимая, что на плаву ее удержала Алешина любовь, настоящая, преданная любовь. Алексей не произнес ни одного обидного слова в ее адрес, однако Даше стало неимоверно горько и стыдно за ту боль, которую вольно или невольно она ему причиняла.

— Прости, — произнесла она сквозь зубы, — прости, Алеша! Я знаю! Я — эгоистка! Но, честное слово, я люблю тебя!

— Ты поспи немного, — сказал он ласково. — Я все понимаю и не обижаюсь!

Даша благодарно пожала его лежащую на баранке руку, снова откинулась головой на спинку сиденья и закрыла глаза. И тотчас вздрогнула, как от удара. В сознание, словно ночной воришка в квартиру, вкрался вдруг тот почти трехлетней давности, изрядно напугавший ее сон: …бабка отвела руку гостьи, захихикала мерзко и склонилась к ее лицу. Крошечные, отливающие красным глазки-буравчики окинули ее злобным взглядом, отчего ей стало совсем жутко, и она опустила глаза, чтобы не видеть эти безобразные бородавки на темной коже, глубокие, как овраги, морщины…

Колдунья, заметив ее смятение, открыла беззубый рот, затряслась от хохота и, ухватив гостью пальцами за шею, пригнула ее лицо к большой деревянной чаше. Там плавала отрубленная голова Влада. Она закричала не своим голосом, отшатнулась, подняла руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но бабка рванула ее руку вниз и снова подсунула ей под глаза чашу. Там лежала половина разваренного кочана капусты… Даша мгновенно открыла глаза. И вдруг поняла, что ее поразило, когда она увидела труп Макарова на фотографии. Она не могла ошибиться: часы были надеты на левую руку. А Влад был левшой и всегда носил часы на правой руке…