Но не прошел Алексей и сотни шагов, как Соболь вдруг насторожился и остановился. Пес вытянул голову в сторону темной чащи, отделявшей их от заимки, и усиленно заработал носом. Уши его стали топориком, и он слегка присел на лапы, словно приготовился к броску… Вдруг впереди по курсу шумно и с криками рванулась из кустов какая-та птица. И в следующее мгновение Алексей уже лежал за камнем, выставив перед собой карабин, и не понимал, что произошло в первую очередь: свист стрелы над ухом, рывок Соболя в сторону темной фигуры, мелькнувшей среди деревьев, или его падение за этот валун, из-за которого он ясно видел трепетавшее от легкого ветра черное оперение стрелы, вонзившейся в дерево аккурат на уровне его груди.

Он прислушался. Соболя не было слышно, и Алексей, вскочив на ноги, бросился следом за псом, не ожидая увидеть его живым. Забыв про усталость, он мчался по лесу и вдруг услышал короткий вопль. В нем не было злобы или угрозы. Так кричат от внезапной боли. Крик прозвучал и словно осекся на полустоне. Но зато залаял Соболек, сердито, но не яростно, как он обычно лаял на зверя, и Алексей обрадовался. Жив его товарищ по несчастью и, кажется, держит кого-то за мягкое место!

Он проскочил мимо зимовья, отметив на ходу, что там никого нет. Но куда исчезли его товарищи, разбираться было некогда, потому что на тропе, ведущей к ручью, он вдруг увидел человека, который отбивался от наседавшего пса коротким, похожим на казачий дротик, копьем. Он сидел к нему спиной и был в черном балахоне, какие носили Евпраксия и ее ратники. Правая нога его была неестественно вывернута и вся крови. Человек приподнимался на одной руке, тщетно пытаясь попасть копьем в обнаглевшего Соболька. И через мгновение Алексей понял причину смелости пса. Неизвестный не мог сдвинуться с места. Его держал капкан, тот самый, который Сашка установил на медведя.

Алексей осторожно подошел ближе. За спиной у ратника, а это, несомненно, был он, болтался лук, у пояса висел колчан со стрелами. Одна из них только что чуть не отправила Алексея к праотцам. Еще он заметил нож на поясе, даже не нож, а настоящий тесак, который при необходимости можно использовать вместо топора. Несомненно, ратник получил задание убить Алексея. И возможно, уже расправился с Иваном и близнецами, иначе куда они могли исчезнуть, не дождавшись его возвращения?

Алексей сделал шаг, затем другой. Ратник продолжал отбиваться от собаки и не слышал, что творится за его спиной.

Но Алексея выдал Соболек. Заметив его, он прекратил лаять и наскакивать на ратника, а бросился навстречу Алексею, повизгивая от восторга. Пес понял, что его враг никуда не денется, и спешил показать Алексею свое расположение.

Но это чуть не стоило Полякову жизни. Ратник вдруг извернулся и метнул в него копье. Сыщик едва успел пригнуться, и оно, просвистев в паре вершков от его головы, вонзилось в пень за спиной. Алексей упал на колени, но успел схватить ратника за руку, которая уже потянула с плеча лук… Повалив его на бок, Алексей завел ему руки за спину и связал их брючным ремнем. Ратник закричал от боли. И Алексей вспомнил про капкан. Он с силой разжал железные лапы и освободил ногу пленника. Из разорванного сапога хлынула кровь.

— А чтоб тебя! — выругался Алексей и осекся, подняв глаза на ратника.

Черный капюшон с красной каймой слетел с его головы.

Огромные карие глаза, казалось, дымились от ярости. Перед ним был не мужчина, а женщина. И он тотчас узнал ее.

— Евпраксия! — пробормотал Алексей, потрясенный увиденным. — Ты откуда взялась?

— Изыди, сатана! — Она перекрестилась и плюнула ему в лицо, но он опять увернулся, и плевок достался Соболю, который крутился рядом.

— Чего ругаешься, — сказал примиряюще Алексей и потянул сапог с ее ноги.

Евпраксия, прошептав что-то явно не боголепное, выдернула ногу из его рук и прошипела:

— Изыди, аспид! Не твово ума это дело!

— Дурочка, — произнес мягко Алексей, — успокойся, ничего я тебе не сделаю. Просто посмотрю рану, перевяжу…

— Не трожь, — пробормотала она сквозь зубы, — без тебя, малакайник, обойдусь!

— Дура, — рассердился Алексей, — чего брыкаешься?

Кровью изойти хочешь? Смотри, побелела вся!

— Отойди, — теперь уже не приказала, а попросила Евпраксия, — сама сапог сыму и рану осмотрю, только руки развяжи. — И пообещала:

— Я тебя не трону.

— Что ж, и на этом спасибо, — улыбнулся Алексей как можно доброжелательнее. Несмотря на то, что эта девчонка едва не отправила его под кресты, он ничего к ней, кроме любопытства и удивления, не испытывал. Развязав руки, он помог ей сесть, но отобрал при этом лук со стрелами и тесак.

Евпраксия не протестовала, лишь следила за ним исподлобья да однажды усмехнулась, когда заметила, с каким неподдельным изумлением Алексей разглядывает ее нож, острый как бритва, изготовленный из превосходного булата. Он был явно старинной работы, а клеймо изображало волчицу. И, кажется, совсем недавно Алексей где-то его видел… Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, и тут заметил взгляд Евпраксии — Да-а, занятная штучка! — протянул он удивленно и, приблизив нож к глазам, попытался прочитать слова, выбитые над головой волчицы. Но буквы оказались слишком мелкими, чтобы разобрать надпись невооруженным глазом, а лупы у него, конечно же, не было. Алексей, по давней, еще детской привычке, прихватил ее с собой из Североеланска, но она осталась в багаже в доме атамана. Ее подарил ему отец, надеясь, . что младший сын тоже пойдет по его стопам, займется минералогией. Однако геолога из Алексея не получилось, а лупа пригодилась по другим, криминальным делам, где без нее тоже часто не обойтись.

Сейчас ее под рукой не оказалось, и Алексей занялся тем, что внимательно осмотрел ножны. Они были изготовлены из двух полосок дерева, обтянутых оленьей кожей и скрепленных серебряными полосками. Серебряным было и наконечие ножен. Присмотревшись, Алексей заметил на нем гравировку — та же голова волчицы и вензель из двух букв старинного русского алфавита — «ук» и «слово». Выходит, он не ошибся.

Нож все же был изготовлен в России, а не в Германии, как он подумал вначале. Но все же как он попал к Евпраксии, если Алексей видел его или нечто подобное раньше? Он не преминул спросить об этом пленную, но та лишь дернула бровью и ничего не ответила.

Алексей повесил тесак себе на пояс и подошел к ней. Девушка сидела на траве. Вытянув раненую ногу и опираясь ладонями о землю, она попыталась приподняться. Но попытка не удалась, и она почти упала, однако Алексей вовремя поддержал ее, и на этот раз она не оттолкнула его руку.

— Давай помогу, — опять предложил он Евпраксии, но та, закусив губу, отрицательно покачала головой. На лбу и над верхней губой у нее проступили капельки пота, щеки побледнели, а глаза ввалились. Ей было больно, очень больно, но она не сдавалась.

Наконец, после второй неудачной попытки подняться она поколебалась мгновение и, отведя взгляд в сторону, быстро проговорила:

— Мха нарви, оленьего. В сапог затолкаю, кровь остановится…

Алексей принялся рвать ягель, наблюдая краем глаза, как Евпраксия морщится и слегка постанывает, пытаясь стянуть сапог с раненой ноги. Наконец ей это удалось.

Сжимая в руке пучок ягеля, Алексей подошел к ней, но Евпраксия тотчас набросила на окровавленную ступню край балахона и сердито сверкнула глазами:

— Отойди! И не смотри, то господу неугодно!

— Как знаешь, — произнес он подчеркнуто равнодушно и устроился на камне за спиной Евпраксии. Та даже не повернула головы.

Он не мог видеть, что Евпраксия проделывала с ногой.

Кажется, проверила, не повреждены ли кости, затем оторвала от нижней юбки кусок холста и крикнула через плечо:

— Мох подай!

Алексей подчинился, положил мох рядом с ней, но хитрая бестия все ж успела укрыть ногу под балахоном, и опять он не увидел, насколько серьезны раны… И лишь залитые кровью страшные шипы лап валявшегося рядом капкана подтверждали его опасения, что они были слишком серьезны. Хорошо, если не перебило кость…

Он спросил об этом Евпраксию, но она лишь дернула сердито плечом и ничего не ответила. Судя по движению рук, она приложила мох к ране, а потом обмотала ступню куском холста. Затем остатками мха протерла сапог изнутри и попыталась натянуть его на раненую ногу. Но попытка не удалась. Евпраксия то ли пробормотала, то ли простонала что-то и опять занялась повязкой. Однако и после этого не сумела надеть сапог. И только тогда оглянулась на Алексея. Взгляд ее не был умоляющим. Он был жестким и высокомерным.

— Подай посох, — произнесла она сквозь зубы.

И лишь теперь он заметил посох, который скрывался в траве на расстоянии чуть дальше протянутой руки от Евпраксии.

— Посох? — протянул Алексей удивленно. — Ишь чего захотела! Я тебе его подам, а ты мне после им под ребра!

Видел я, как ты им орудуешь!

Евпраксия оперлась ладонями о землю, приподнялась, попыталась здоровой ногой дотянуться до посоха, но напрасно.

Алексей успел схватить его первым и вернулся на свое прежнее место. Евпраксия гневно сверкнула глазами и прошипела:

— Чтоб тебе гореть в геенне огненной, греховодник! Подай посох, а то пожалеешь!

— Сначала скажи, как здесь очутилась?

Алексей положил посох на колени и усмехнулся, наблюдая, как Евпраксия пытается подняться. На раненую ногу она старалась не наступать, помогала себе руками. Наконец с горем пополам поднялась, ухватилась руками за хилую сосенку и огляделась по сторонам, отыскивая следующую точку опоры.

Алексея она намеренно не замечала.

— Ну, молчи, молчи! — Он отложил клюку в сторону и подошел к ней ближе. — Отчего без помощников оказалась?

Или решила в одиночку нас выслеживать? Ну и продолжай, а я к заимке пойду, посмотрю, куда Иван с ребятами подевались.

Он свистнул Соболька, подхватил посох и, не оглядываясь, направился к заимке. Евпраксия проводила его взглядом, вытерла ладонью пот со лба и, не отпуская сосенку, сделала шаг здоровой ногой, затем другой, подволакивая раненую ногу.

Но чтобы переступить дальше, требовалось отпустить деревце, оно и так согнулось дугой и само просилось из ее рук.

Евпраксия смерила взглядом расстояние до следующего дерева, оно было совсем рядом, десяток шагов, не больше.

Еще час назад она бы их и не заметила. Теперь она преодолела их, но с большим трудом, все время цепляясь раненой ногой за сучья и путаясь здоровой в траве. Пот бежал у нее по лицу, слабость кружила голову, и тошнота подступала к горлу. Все-таки она потеряла много крови, к тому же всю ночь просидела голодная в схоронке, выслеживая чужаков. Они посмели пробраться в святая святых ратников, на землю, которую они уже около века считали своей вотчиной. Сюда никто чужой не смел проникнуть. А они посмели, и за это их нужно было наказать…

Родион с двумя отроками караулили мост через ущелье, а она осталась ждать на зимовье, чтобы встретить Алексея.

Она знала, что он вооружен и умеет хорошо драться. Старец Василий предупредил ее, что его надо пристрелить первым, потом того, что поменьше ростом, а ребят припугнуть и отправить восвояси, чтобы не портить отношения с атаманом. Еще дюжина ратников охраняла саму крепость, а двое наблюдали за продвижением басурман, которых вел сквозь тайгу нечестивец в клетчатых штанах с кожаными заплатками на коленях и седалище и в странном, словно из дерева сделанном, шлеме.

С детства ей внушали мысль, что она избрана богом.

Именно ей предстояло охранять то, из-за чего ратники веры готовы были убить всякого, кто приближался к их крепости.

Она не помнила, когда впервые села на коня и взяла в руки клинок, после лук со стрелами. А посох ей вручили в десять лет, и она научилась пользоваться им гораздо быстрее и лучше своих братьев.

Ее учили быть безжалостной ко всем, кто мог посягнуть на те святыни, которые охраняли ратники. Сама она знала, что у нее не дрогнет рука, когда придется стрелять в никонианина.

Ведь это слуги Антихриста, воплощение сатанинских замыслов и пороков. И чем больше убьешь подлых никониан, тем быстрее наступит царствие господне и очистятся от скверны те души человеческие, что согрешили не по своей воле, и примет их всевышний в свои объятия чистыми и неискушенными, как в первые дни творения…

В этот момент ее раненая нога зацепилась за сучок. Евпраксия вскрикнула от резкой пронзительной боли и повалилась на землю. До оставленного неподалеку коня оставалось совсем немного, и она поползла, как ящерица, среди камней и травы, извиваясь всем телом и останавливаясь для того, чтобы очистить путь от корявых сучьев и острых камней. Она понимала, что надо спешить. Светловолосый никонианин сейчас на зимовье и очень быстро настигнет ее, когда поймет, что произошло с его приятелями… Тогда ей придется несладко. Евпраксия не воспринимала себя женщиной и не ждала поэтому снисхождения. Она была воином, вела себя соответственно и считала, что с ней поступят, как с воином. Ведь она поступила бы точно так же: безжалостно, но справедливо… В общем, это была настоящая сибирская амазонка, как назвал бы Евпраксию Алексей, знай он все…

И действительно, Алексей догнал ее, прежде чем она добралась до своего коня. К тому же Ветерок заржал при ее появлении и выдал место, где она спрятала его от посторонних глаз.

Заслышав быстрые шаги, Евпраксия залегла между камней, » но собака тотчас обнаружила ее. И принялась остервенело лаять, припадая на передние лапы и с силой отбрасывая землю задними. Евпраксия села и подхватила сучок с развилкой на конце. Будь она на двух ногах, она отбилась бы от кого угодно, даже этим, на первый взгляд весьма несерьезным оружием.

Противник приближался к ней быстрым шагом.. Он был высок ростом и широк в плечах, а взгляд его не сулил ничего хорошего. Пожалуй, она могла бы с ним справиться, будучи здоровой. В крепости то и дело устраивали борьбу на поясах, и она не раз выходила победительницей. Правда, ей ни разу не удалось положить на лопатки Родиона, но он был старшим братом, к тому же калекой, и Евпраксия научилась ошибаться в нужный момент, хотя понимала, что ловкостью давно обошла всех в крепости. И побеждала в основном не за счет силы, а за счет хитрости и ума.

Алексей оттащил пса за шиворот. Евпраксия угрюмо смотрела на него снизу вверх, выставив перед собой рогатину.

— Не подходи! — пригрозила она. — Кишки выпущу!

— А ты, оказывается, мерзавка! — сказал устало Алексей и закинул карабин на плечо. — Пристрелить тебя надо, как тварь поганую, но пули жалко.

Перед его глазами до сих пор стоял погром, учиненный в зимовье: все разбито, переломано, перевернуто вверх дном.

Иван, при всей мелкости своего телосложения, был сильным и вертким человеком, и ратников веры должно было быть не меньше четырех-пяти человек, чтобы схватить его. Алексей не сомневался, что это была жестокая схватка. Иван сделал все, чтобы не даться им в руки, но перевес был явно на стороне противника. Одно успокаивало: Алексей не обнаружил пятен крови ни на самой заимке, ни в ее окрестностях, значит, Иван и близнецы не были убиты или ранены.

Вероятно, их караулили еще с вечера. Неподалеку от избушки Алексей обнаружил следы нескольких лошадей, подковы которых отличались своей формой от казачьих, кроме того, он нашел в траве еще один след — волочения…

— Их не убили, — буркнула Евпраксия. — Раззе поучили твово приятеля, чтобы не брыкался. А парнишек отпустили…

— Ах, какая милосердная, — скривился Алексей. — Детишек пожалела… А ты знаешь хотя бы, кого вы схватили?

Иван — человек государственный, если с ним что-то случится, ваш Шихан с лица земли снесут. Я сам туда солдат приведу.

— Чушь несешь, малакайник, — сказала сердито Евпраксия. — Солдат мы не допустим, а твоему Ивану и вовсе плохо будет. Отправим его мошке на потребу!

— Да уж видел, какие вы человеколюбы! — Алексей передернул затвор карабина. — Сейчас я помогу забраться тебе на лошадь, но руки свяжу и повод сам буду держать. Отведешь меня за Шихан. Попробуешь предупредить своих или сбежать, пристрелю на месте.

Евпраксия неожиданно рассмеялась.

Алексей опешил.

— Умом, что ли, тронулась от счастья?

Она покачала головой. Глаза ее смотрели с явной издевкой.

— Совсем ты глупый, никонианин? Думаешь приятеля своего освободить? Нет, ты сам свою голову в капкан затолкаешь почище того, что мне ногу чуть не оторвал.

— Не твоя забота, куда я голову толкаю, ты позаботься, чтобы побыстрее к Шихану меня вывести. Раны у тебя поганые, загноятся, живо без ноги останешься, если совсем не загнешься, — сказал Алексей и вдруг почти неуловимым движением выхватил палку из рук Евпраксии, а в следующее мгновение рывком поднял ратницу вверх, подхватил под коленки и повесил себе на плечо. Она вдруг потеряла дар речи. Впервые она оказалась побежденной, впервые в таком неловком положении. Ее забросили на плечо, как куль с мукой, как добытую на охоте косулю.

Евпраксия негодующе вскрикнула, попробовала вырваться, но Алексей крепко сжал ее ноги, а правой рукой отвесил шлепок по мягкому месту, совсем как проделывал это Родион, когда она ему не подчинялась. Правда, после того, как она однажды отправила старшего брата на землю подножкой, он стал брать в руки хворостину. Но сейчас никто не смел к ней прикасаться, даже Родион отступил, а этот мерзкий никонианин, этот слуга Антихриста, этот… Евпраксия задохнулась от гнева и сжала кулаки. Висеть на мужском плече головой вниз ей еще не приходилось. Ей было неудобно и… обидно. Перед глазами мелькали яркие таежные цветы, мхи, травы, некоторые задевали ее лицо. Она шептала про себя ругательства и старалась не думать, что впервые побеждена, что почему-то тиски, в которых держат ее мужские руки, ей даже приятны.

Призывно заржал Ветерок, и Евпраксия поняла, что они пришли.

Алексей не слишком вежливо перенес ее со своего плеча в седло, связал руки сыромятным ремешком, который нашел на заимке, и притачал их к седлу. Взял повод, но встал со стороны ее раненой ноги, зная о коварной сущности и хитрости Евпраксии не понаслышке.

Ратница беспрекословно ему подчинялась, перестала ругаться и молча перенесла принятые им меры предосторожности.

Алексей отнес это за счет потери крови. Евпраксия ослабла, и, видно, ее тянуло в сон. Вскоре она закрыла глаза и несколько обвисла в седле, подтвердив его предположения.

Но все же Алексей был настороже. Он не спускал глаз с Евпраксии, предоставив Ветерку двигаться, как он хочет, и лишь слегка удерживал поводья, не позволяя ему вырваться на волю. А жеребец четко желал добраться поскорее до родной конюшни и кормушки с овсом. Конь с раненым седоком шел ходко, умело выбирал просветы в чаще, едва заметные тропы и переправы через бурные речушки. Видно, часто он ходил этим маршрутом и проводником оказался толковым.

Несколько раз Алексей слышал, как ему казалось, странный пересвист. Птицы вдруг начинали голосить или свиристеть за его спиной, постепенно перемещаясь по лесу, и столь же неожиданно замолкали. Но Евпраксия ни словом, ни движением не реагировала на эту перекличку, и Алексей подумал, что подозрительный птичий гомон и крики — всего лишь игра его воображения, следствие изрядно расшатавшихся нервов.

Он огляделся по сторонам. Невысокая скальная гряда отделяла их от Шихана, который навис над долиной громадами отвесных отрогов. Он загородил собой весь горизонт, и Алексей почувствовал себя неуютно. За его спиной неистово заорала кедровка. Он вздрогнул от неожиданности и на долю секунды ослабил повод. И в это мгновение Ветерок без всякой команды рванулся вперед. Евпраксия выпрямилась в седле, теперь она не смотрелась жалкой и расслабленной. Глаза ее дико сверкнули.

— Прощай, никонианин! Скоро встретимся! — крикнула она и заулюлюкала, подгоняя и так мчавшегося во весь опор жеребца.

— Стой! — Алексей вскинул карабин к плечу.

Но и конь, и его всадница в мгновение ока, словно по волшебству, скрылись в густом ельнике. И лишь покачивание веток да зонтиков борщевика отметили эту стремительную скачку по тайге, на которую вряд ли решился даже бывалый конник, к каким причислял себя Алексей. Но это проделала женщина, раненная, со связанными руками! И он бы никогда не поверил, если бы не увидел все воочию. Ведьма! Чистая ведьма! От невозможности что-нибудь изменить Алексей выругался, вздернул дуло карабина вверх и выстрелил. В ответ раздался чуть ли не ведьмачий хохот. Но он так и не узнал, смеялась ли над ним сама Евпраксия, сумевшая обхитрить недотепу-полицейского, то ли заорала от испуга все та же взбалмошная кедровка, потому что успел сделать всего лишь пару шагов по тропе, как вдруг земля под ним провалилась. Он рухнул вниз, больно ударился головой о выступ корня, яркий свет вспыхнул в глазах, и тотчас все померкло.

Алексей сразу же потерял сознание и не слышал, как с тихим шорохом осыпается земля по краям ямы. Он совсем немного не долетел до ее дна, зацепившись тужуркой за корни, торчавшие из стен. И это спасло ему жизнь. Окажись Алексей менее везучим, он мог бы вполне разделить судьбу бабочки, которую натуралист насаживает на булавку, пополняя свою коллекцию. Только вместо булавки со дна ямы торчали сырые, остро заточенные колья высотой в аршин или чуть больше…

Не видел он и то, как подъехала к краю ямы всадница, посмотрела вниз, покачала головой, усмехнулась и дала коню шенкеля. Руки ее до сих пор были приторочены к седлу, но, похоже, ее это не слишком беспокоило. Конь резво взял с места в карьер. Всадница лихо свистнула и скрылась в таежной чаще.