— Очнись! — попросил далекий, но очень знакомый голос. — Очнись, Алеша!

И следом звонкий голос плаксиво протянул:

— Дядька Лексей, не умирай!

Алексей пошевелился и ощутил тупую боль во всем теле.

Правда, голова, на удивление, совсем не болела. Только в ушах слегка звенело да немного подташнивало, но все же он чувствовал себя вполне сносно…

Знакомый голос приблизился к его уху.

— Алешка, как ты? В порядке? — И, снова отдалившись, произнес требовательно:

— Надо занести его в избу. А то лежит на сквозняке!

Алексей открыл глаза и посмотрел в небо. На нем уже выступили звезды.

— Кто здесь? — спросил он. И даже это небольшое усилие заставило его сердце забиться сильнее, чем когда-либо.

Чья-то голова появилась в поле его зрения. И сознание мгновенно вернулось к нему. Прошла тошнота, исчез звон в ушах. Как он мог валяться без движения, когда сам Иван Вавилов смотрел на него сверху вниз и улыбался во весь рот!

Живой и невредимый! Весь в грязи и копоти, с ссадиной на лбу, дорогой его товарищ, которого он уже не чаял увидеть живым.

— Ну, как, Алешка? Крепко тебя припекло? — Глаза Ивана радостно сияли. — Но ты хоть живой, а индусам — полная амба! Корнуэлла мы схватили да еще четырех негодяев. Ахмат, правда, сбежал, но его преследует наш Глухарь с хохлами.

— С какими хохлами? — удивился Алексей.

— Да тут верстах в семи у хохлов с Полтавки, деревни, что рядом со станицей, покосы расположены Вот мы Шурку и послали к ним за подмогой, когда увидели, что Корнуэлл скит осадил. Конечно, несладко вам пришлось, но что поделаешь, путь не близкий. Шурка едва лошадь не загнала. Но мужички молодцы! Сразу врубились, что к чему! Кто с кольем, кто с топором, кто с вилами… Куда там этой саранче до наших хохлов, — кивнул он куда-то в сторону.

Алексей приподнялся на локтях и с трудом, но сел без чьей-либо поддержки. Его начала бить мелкая, противная дрожь.

Тут же невесть откуда вынырнули близнецы и Соболек, который сразу лизнул его прямо в лицо. И Алексей понял, что они все это время находились рядом с Иваном. Сашка заботливо набросил ему на плечи свой чекменек, а Шурка поддержала его под спину.

Он ласково погладил девочку по руке, а она вдруг шмыгнула носом и улыбнулась ему сквозь слезы. Алексей улыбнулся ей в ответ и оглянулся по сторонам. И первым делом увидел пленных, сидящих неподалеку на земле. Корнуэлл стоял чуть в стороне, опершись на массивную трость, и с брезгливой гримасой на лице взирал на окружающих. Выглядел он так, словно его долго валяли по земле, а потом протащили по камням. Он потерял свой шлем, полотняный френч висел на нем клочьями, открывая волосатую грудь. Лицо и руки покрывали кровавые ссадины, под глазом набухал огромный синяк. Бриджи были порваны на коленях, на одной ноге не было ботинка. Вдобавок закопчен он был не меньше, чем Иван, как будто они являлись участниками одного и того же порохового заговора.

Возле пленных стояли два дюжих усатых мужика со старенькими ружьями на изготовку. А третий, невысокого роста, плотный, с розовощеким, покрытым веснушками лицом, заметив, что Алексей пришел в себя, подошел к нему и, как Вавилов, присел рядом на корточки.

Подергав себя за светлый ус, он доброжелательно улыбнулся:

— Ну, Лексей Дмитрич, теперя до ста лет жить будете, коль дважды смертушку обманули!

— Это Микола, староста Полтавки, — пояснил Вавилов, улыбаясь. — Самолично Корнуэлла с ног свалил, а после на аркане в скит притащил. Лихой мужик! — И он одобрительно хлопнул того по плечу. — Молодцы, вовремя прискакали!

— Да мы че, — осклабился Микола в ответ. — Мальчонка атаманов (Вавилов и Алексей в этот момент весело переглянулись: они-то знали, что это был за «мальчонка») прискакал весь в мыле, только и сказав, что шиликуны наших бьют! Мы сразу, кто верхами, кто на телегах, и за ним! Разбираться шибко времени не было. Раз крикнули, что наших бьют, время неча терять, спеши на подмогу!

Микола весело подмигнул близнецам, пожал руку Алексею и вновь отошел к пленным.

— А Константин где? Евпраксия? — спросил Алексей, когда не смог отыскать их взглядом среди снующих по разгромленному скиту мужиков.

— Я ж сказал, они Ахмата бросились ловить, — пояснил Иван. — Он мешок с ворованными книгами подхватил и бежать! Да Санька вовремя его заметил, — кивнул он на казачка, который на пару с сестрой перешел на крылечко единственной несгоревшей избы. Только теперь Алексей разглядел, что близнецы одеты в такую же рванину, как и сам Иван, в столь же грязную и закопченную.

— Вы что, в одном котле варились? — справился Алексей.

И вдруг догадка блеснула в его сознании. — Так взрыв это ваших рук дело?

— Взрыв? — Иван вроде как стушевался и пожал плечами. — Считай, что так, но, по правде, без нас не обошлись… — Он замялся и отвел взгляд. — Лучше не спрашивай сейчас, как это произошло. Мы ведь просто хотели отвлечь внимание Корнуэлла, а оно так рвануло, что нас самих чуть не посекло осколками. Глаша… — Он осекся и посмотрел на близнецов.

Те, вытянув головы, как журавлята, прислушивались к разговору Ивана и Алексея, но вели себя на удивление спокойно.

— Что за Глаша? — поразился Алексей.

Иван досадливо махнул рукой:

— Давай пока не будем. Вот немного придешь в себя, все подробно расскажу, слово даю!

— Откуда ты узнал, что нас с Константином схватили? — поинтересовался Алексей, оставив тему взрыва на более позднее время. По прежнему опыту он знал, если Иван сказал после, значит, после и расскажет.

— Шурка с Сашкой попеременно на дереве сидели и за скитом в подзорную трубу наблюдали. Так что, как вас с Глухарем, то бишь с Константином, сюда доставили, мы это событие в полной красе наблюдали. И когда вас на казнь вели, . тоже видели, но ничего поделать не могли. Корнуэлл к тому времени все подступы к скиту захватил.

— Нет, я не пойму, как вы все-таки устроили взрыв? — не сдержался Алексей.

— Дак все Глаша… — Сашка сорвался со своего места, Шурка и Соболек за ним. И принялись взахлеб рассказывать, перебивая друг друга. Причем Соболь тоже пытался вклиниться в их рассказ, нетерпеливо погавкивая и припадая на передние лапы.

— Глаша — она дикая, но соображает…

— ..перетащили снаряды…

— ..под носом у шиликунов…

— ..спрятали в камнях…

— ..рядом с пушкой…

— ..а после в ствол песка сыпанули…

— ..думали, вовсе стрелять не будет, а она как рванет!

— ..и снаряды тоже — ба-а-бах!

Алексей посмотрел на Ивана, тот развел руками.

— Так оно и было, эти пострелята — самое настоящая военная команда. Пока я чухался, они всю эту операцию и провернули. Боюсь, только отцовского кнута им не миновать!

— Дядька Иван, — насупился Сашка, — ты ж обещал бате ничего не сказывать. И про взрыв, и про Глашу. Она же тебя из острога вытащила!

— Ничего не пойму, — Алексей потер лоб, — выходит, ратники все же схватили тебя? Но Евпраксия сказала, что ты сам прыгнул в пропасть.

— Да не прыгал я, — с досадой произнес Иван и показал близнецам кулак, отчего они вдруг захихикали и отодвинулись от него на безопасное расстояние.

— Давай, давай, рассказывай! — Алексей толкнул товарища в бок. — Лучше сам во всем признайся, чем эти бесенята за тебя доложат.

Иван хмыкнул, что-то нечленораздельно пробормотал и, бросив весьма красноречивый взгляд в сторону веселящихся от души близнецов, начал рассказывать.

Алексей слушал его с крайним изумлением.

Воровато оглядываясь по сторонам и приглушая голос, Иван быстро поведал ему эпопею своего спасения, где главной героиней оказалась полудикая девица Глаша, дочь пропавшей из села блудни Варьки и дикаря Кзыл-оола. Алексей, забыв о ранах, слушал своего товарища, бросая косые взгляды на близнецов. По их реакции на рассказ он проверял правдивость своего приятеля. Похоже, его никто не разыгрывал.

Близнецы, забыв об угрозах и подвинувшись почти вплотную к Вавилову, слушали его с открытыми ртами. И, судя по всему, они и впрямь знали о всех этих событиях не понаслышке, потому что постоянно перебивали Ивана, уточняя те или иные детали, добавляя подробности…

— Ну вы, братцы, даете! — произнес Алексей ошеломленно, когда Иван закончил свою историю. — Кому сказать, не поверят…

— Я тебя о том и прошу, Алеша, — Иван прижал руку к груди и умоляюще посмотрел на товарища, — ни слова Маше и Тартищеву. И вообще, я тебе рассказал, ты тут же забыл.

Идет?

«Идет!» — хотел согласиться Алексей, но Сашка опередил его.

— А Глаша в дядьку Ивана втюрилась. Всего его венками обвесила, сорочку его с себя не снимает и все по голове гладит…

— Сашка, — произнес угрожающе Иван и сделал вид, что расстегивает ремень.

Казачок сиганул с места, как кузнечик, и, радостно улыбаясь, предложил с заметным ехидством в голосе:

— А то оставайся, дядька Иван, у нас. Женишься на Глаше. Батя вам избу в станице поставит.

Иван побагровел, а Шурка жалобно выкрикнула:

— Батогов на тебя нет, байстрюк. Ты бы Лексея Дмитрича пожалел! Смотри, он синий совсем.

Но посинел Алексей скорее от того, что едва сдерживал себя, чтобы не рассмеяться. Просто он вдруг очень ярко представил Ивана с венком на голове, а рядом с ним рыжую Глашу этак на пару голов выше его приятеля, с физиономией не меньше тазика для варенья (он хорошо помнил рассказ Ивана на сеновале) и в подвенечном платье. Но после слов Шурки не выдержал и расхохотался. Иван с недоумением посмотрел на него. Обида исказила его лицо. Он быстро глянул на близнецов, потом на Алексея и вдруг тоже принялся хохотать, вытирая слезящиеся от смеха глаза.

Они смеялись долго, обняв друг друга за плечи. И каждый испытывал огромное облегчение, что все они живы, а страшное испытание почти благополучно закончилось.

Алексей вновь огляделся по сторонам. Смеркалось. Избы догорели и сейчас исходили слабым дымком, а по углям сновали сизоватые огоньки. Трупы убитых кто-то, вероятно хохлы, успел убрать. И лишь воронки от снарядов, развороченные частокол и ворота, да запахи гари и пороха напоминали о схватке, которая происходила здесь несколько часов назад.

Связанных Корнуэлла и индусов уже посадили на телеги.

Микола Перетятько снова подошел к ним.

— Ну что, Иван Лександрыч, мы поехали! Доставим всех, как велели, в станичное правление. — Он посмотрел на Алексея:

— А вы как же? Может, с нами?

— Нет, я остаюсь, — ответил тот. — Надо кое с чем разобраться.

Он пошевелил правым плечом, затем провел ладонью по боку. Его охватывала аккуратная повязка. Но, главное, Алексей почти не чувствовал боли.

— Откуда это? Ты меня перевязал? — спросил он Вавилова.

— Нет, сама Евпраксия для тебя постаралась, — охотно пояснил Иван. — У них тут, в пещерах, источник целебный, аршан, имеется. Говорит, раны вмиг затягивает. Оттого и мальчонку быстро на ноги поставили. Старцу плечо саблей чуть напрочь не снесли, а он уже в себе, даже разговаривает. На ноги пока не поднимается, но на мои вопросы дал полный расклад.

— Он признался, что ратники казнили именно Усвятова?

— Его, родимого, — вздохнул Иван. — Но самое интересное, Алеша, что они не только за воровство его казнили. Оказывается, он тоже был из ратников. Из тех самых книжников, которых они в университетах учат. Но мирское, как сказал старец, победило его. Дьявол оказался сильнее. А так как Усвятов был посвящен во многие делишки ратников, то, конечно, зачастую быстрее их узнавал о древних святынях, которые каким-то образом попадали в частные коллекции. Ратники ведь не слишком церемонились. Какие-то древности они выкупали, какие-то просто воровали, если владелец не желал добровольно с ними расставаться. И об «Одигитрии» именно Усвятов миллионеру сообщил, то есть, по сути дела, выдал главную их тайну. И Корнуэлла нанять тоже он порекомендовал американцу. С агликашкой у него давние преступные связи. А Голдовскому пришлось изрядно за ним поохотиться, потому что Усвятова уже подозревали в измене, да еще эта история с похищенными книгами, которые оказались затем у Чурбанова. Так что Усвятов дважды финажки сорвал: и с Чурбанова, и с Корнуэлла… Гибель раскольниц, бесспорно, тоже на его совести… Словом, собаке собачья смерть… Правда, тех, кто казнил его, уже нет в живых. Полегли, спасая скит и «Одигитрию».

— Выходит, Ольховскому полный облом с этим делом? — спросил Алексей.

— Ну, как сказать? — Иван внимательно посмотрел на него. — Если по закону, то мы немедленно должны арестовать старца и Евпраксию. Сопротивление властям, хранение еретических книг, соучастие в убийстве Усвятова, да и покушение на жизнь двух полицейских чинов — это тебе не комар чихнул. А если добавить еще побег из-под стражи да прочие грешки по ведомству Константина, то наскребла себе девка грехов на вечную каторгу да свинцовые рудники.

— Если по закону, — перебил Алексей Ивана. — А если по совести?

— Дело в том, Алеша, — сказал Иван устало, — мы даже в отпуске прежде всего слуги закона, и совесть здесь ни при чем. Если всегда по совести поступать, порядка в государстве не будет.

— А по справедливости? — упорствовал Алексей. — Закон должен быть синонимом справедливости.

— Ты мне всякой чепухой мозги не забивай! — рассердился Иван. — Если по справедливости, то я должен сейчас сидеть на берегу реки, плевать в небо и ждать, когда таймень клюнет. Я что, не заслужил этот отпуск? И ты его заслужил, а вместо того, чтобы новых сил набираться, сидишь сейчас с разодранным боком и радуешься, что жив остался. Если так рассуждать, то мы и Корнуэлла должны отпустить. Он ведь тоже пострадал, и индусы его косоротые полегли здесь не за понюшку табаку. И ратники…

— Ратники за святое дело полегли, — неожиданно вмешался в разговор Сашка. — Им дорога в рай уготована.

Иван уставился на него.

— Ну вот, еще один батюшка объявился проповедь мне читать! А ну-ка, марш отсюда! — прикрикнул он на близнецов. — Нам с Алексеем Дмитричем серьезные вопросы обсудить надо.

На этот раз близнецы послушались его беспрекословно.

Но не успел Иван рта раскрыть, как они сорвались с места с громкими воплями:

— Едут! Едут!

Несколько всадников, спускавшиеся по склону вниз к скиту, были едва видны в темноте, но близнецы заметили их первыми и первыми же бросились навстречу.

Это и вправду были Евпраксия и Константин в компании трех дюжих полтавчан. Всадники вымокли насквозь, но лица их были довольны, а у Евпраксии и Константина — откровенно счастливы. Они спешились у крыльца.

— Как? Догнали Ахмата? — спросил нетерпеливо Алексей, хотя уже заметил притороченный к седлу Константина небольшой брезентовый тючок.

— Догнали, — ответил, улыбаясь, тот и, отвязав тючок, положил его на крыльцо. Под ним тотчас скопилась лужица воды.

— Промок? — справился озабоченно Иван.

— Не думаю, — ответил Константин. Он стянул брезент, и взорам собравшихся предстали четыре увесистых фолианта. Каждый был завернут сначала в парусину, а затем — в оленью кожу. — Нет, не промокли, — сообщил он радостно и с торжеством посмотрел на Алексея и Ивана. — Все в целости и сохранности. И Соборное уложение, и Виленская псалтырь, и Сборник рукописных текстов, и, самое главное, «Житие» не пострадали. — И он с нежностью, словно любимую женщину, погладил толстую рукописную книгу, чья деревянная, обтянутая кожей обложка была щедро украшена растительным орнаментом и бронзовыми застежками. — Что ж, вернем их теперь истинным хозяевам или как?

Алексей наблюдал за Иваном. Насупившись, Вавилов смотрел на древние книги, и все его мысли ясно читались на изрядно озабоченном лице. Чувство служебного долга очень сильно сопротивлялось тому состоянию души, которое принято называть муками совести. И кажется, последнее оказалось сильнее. Иван перевел дыхание, смерил мрачным взглядом всех поочередно, махнул рукой и отвернулся.

— А, ваша взяла! Ведь они в конце концов могли сгинуть в тайге или утонуть в реке.

— И то правда, — оживился Константин и весело подмигнул Алексею, — они чуть было следом за Ахматом не нырнули в порог. Еле успели подхватить, а он, болезный, как ушел в стремнину, так и не вынырнул… — Он покосился на Евпраксию, и Алексей понял, кто на самом деле помог «уйти в стремнину» чернобородому громиле Корнуэлла. Но вдаваться в подробности не стал…

Подхватив спасенные сокровища, Евпраксия и Константин скрылись в избе, где лежал раненый старец. Вместо них на крыльце появился мальчик. Тот самый, с рукой, уложенной в лубок.

— Здравствуй, — сказал ему Алексей и поинтересовался:

— Это ты, что ли, сиганул с моста?

— Я, — просто ответил юный ратник. — Бо тайны сии не велено знать никому.

— И ты не испугался?

Мальчик не ответил, лишь легкая усмешка искривила краешки его губ.

— Не больно? — кивнул Алексей на его руку.

— Нет, — ответил мальчик, — то Евпраксия ее живой водой лечила и грязь прикладывала. Тебе разве больно? — спросил он, в свою очередь, Алексея. — Она тебе тоже грязи прикладывала.

Алексей покосился на свою повязку. И правда, он почти забыл о своих ранах. Или они были не слишком серьезными, или Евпраксия и впрямь залечила их одними ей ведомыми снадобьями. Он поднял руку, чтобы погладить мальчика по голове, но тот извернулся и сердито сверкнул глазами.

— Не трожь, никонианин! Бо помыслы твои глумливы, а речи твои слащавы, но лживы… — Он повернулся и, гордо вздернув голову, направился снова в избу.

— Ладно тебе, — сказал Иван, заметив огорчение товарища. — Эта порода не приручается. И терпят они нас, покуда мы им нужны…

Он не договорил, потому что на пороге избы вновь показались Константин и Евпраксия. Они переоделись в сухое.

И теперь на Константине был точно такой же черный балахон с красной окантовкой по капюшону, который носили все ратники, в том числе и сердитый юный отрок со сломанной рукой.

Но не это изумило Алексея. К своему величайшему удивлению, он заметил на указательном пальце левой руки своего нового приятеля точно такое же кольцо, которое носила Евпраксия.

— Так ты тоже один из них? — спросил он потрясение.

— Нет, — ответил Константин и улыбнулся. — Но старец внял моим просьбам и благословил меня. Теперь я с ними.

Теперь я с Евпраксией. — Он поднял руку. — Это кольцо Родиона. Старец сам надел его мне на палец.

— Но как же… — опешил Алексей. — Разве тебя не будут искать? Как же твоя служба?

— Для всех: и для родных и для начальства — я сгинул с тех самых пор, как бросился на поиски Евпраксии. Никто не будет меня искать… — Константин требовательно посмотрел на Ивана. — Надеюсь, встреча со мной не станет темой вашего рапорта начальству?

— Да бог с тобой! — Вавилов досадливо махнул рукой. — Ты сам все давно решил. Но позволь надеяться, что вы исчезнете из этих мест.

— Завтра же, — кивнул головой Константин. — Не беспокойся, Иван Александрович, больше вы нас никогда не увидите и не услышите.

— Твоими бы устами… — вздохнул Иван и повернулся к близнецам:

— А ну, братцы, пошли ночевать. Завтра рано вставать.

Ночь прошла на удивление быстро, хотя Алексей почти не спал. Рана в боку саднила и мешала принять более удобное положение. К тому же Иван громко храпел, а близнецы лягались во сне, как молодые жеребята. Соболь лежал в ногах, но от него невыносимо несло псиной. Поэтому Алексей с большим облегчением воспринял наступление рассвета. Было прохладно. Траву затянуло росой, и пока он спустился от блиндажа к скиту, основательно промочил ноги. Соболь бежал за ним следом и то и дело принимался отряхиваться, отчего во все стороны летели ледяные брызги.

Но обитатели разрушенной крепости ратников, кажется, в эту ночь не ложились совсем. Маленький караван из десятка лошадей, завьюченный точно такими же тюками, как и тот, который Константин вытащил из воды, готовился выйти в путь. Их осталось совсем немного в живых — защитников древних святынь. Кроме старца, Евпраксии и Константина да двух мальчиков, лошадей удерживали в поводу три мрачных бородатых верзилы в бахотне. Все они были ранены: один хромал, у другого висела на перевязи рука, у третьего белела на голове повязка. Старец уже сидел в седле, хотя был чрезвычайно бледен, и Евпраксия, стоя рядом с ним, поддерживала его за здоровую руку.

Алексей подошел к ним.

На него смотрели молча, даже Константин, который уже ничем, казалось, не отличался от своих новых товарищей.

— Уходите? — спросил Алексей.

— Уходим, — ответил старец и перекрестился. — Путеводная звезда покажет нам путь за перевалы, где не достать нас супостату.

— Но вы же не сможете уходить бесконечно, когда-нибудь вас все равно настигнут.

— Что ж, на то воля божья, — вздохнул старец. — У Анчихриста силы немереные. А у нас против его козней и оружия лишь слово божье да наши святыни. Но потому мы не погибли и святыни уберегли, что бог нас не оставил. — Он взмахнул рукой, приказывая каравану трогаться с места.

И тогда Алексей взмолился:

— Иннокентий Владимирович, старец Василий! «Одигитрия»… Позволь хотя бы краем глаза…

Старец внимательно посмотрел на него, а потом молча кивнул Евпраксии. Та выступила вперед, затем распахнула балахон, под которым оказались короткие доспехи, и сняла с груди что-то плоское, аккуратно завернутое в парусину.

На первый взгляд это была простая доска, изрядно причем закопченная, но когда Алексей взглянул на нее, то его сердце на миг остановилось, а потом забилось сильно-сильно, где-то в самом горле. Неописуемой красоты глаза смотрели и словно вынимали из него душу. Тонкий лик, скорбное лицо и умные глаза младенца, который уже знает свою судьбу… Распни его, распни!..

Алексей судорожно вздохнул и невольно отшатнулся. Из краешка глаза Богородицы скатилась вдруг одна прозрачная капелька, за ней — другая!

— Господи! — прошептал он и поднял потрясенный взгляд на Евпраксию. — Что это?

— Плачет Богородица, скорбит по всем невинно убиенным. — Ратница обмакнула палец с кольцом в дрожащую капельку и прикоснулась ко лбу Алексея. — Жить тебе долго, никонианин, бо не продал ты душу диаволу…

Евпраксия быстро поклонилась ему в пояс и, столь же быстро завернув «Одигитрию» в полотно, снова спрятала ее на груди.

— Прощай, — Константин кивнул ему. — Вспоминай меня иногда. И ее тоже. — Он посмотрел на Евпраксию. — Надеюсь заслужить ее прощение. — Он склонился к Алек сею, потрепал Соболька за лохматый загривок и усмехнулся:

— Иначе, как тогда пополнять ряды ратников?

Алексей стоял и смотрел, как исчезает маленький караван в тайге. Огромный красный диск солнца поднимался над горами. Начинался новый день…