— Вот она, Таискина изба! — показал на небольшую, крытую дранкой избушку Егор. — А это бревна, что Захарка припас для нового дома. — Егор усмехнулся. — Теперь вот мы за ними прячемся, его зазнобу стережем, словно дичь какую. Да и право слово, лучшего места для слежки не найти.

Алексей выглянул из-за бревен. Ночная темнота прочно оседлала окрестные горы и саму слободу. В соседних домах, равно как и в Таискином, ни огонька. Окна закрыты плотными ставнями, а за ними хоть десять керосиновых ламп запали, ничего не увидишь.

Из темноты вынырнул Ермашка. Пригнувшись, миновал небольшую поляну и шмыгнул к ним за бревна. Сел, как и они с Егором, на землю.

— Ну, что там? — спросил шепотом Егор.

— Все тихо пока! — ответил охотник. — Таиска сама ставни закрывала, а потом в дом вошла и крючок на двери набросила.

— Кобель на привязи или спустила с цепи?

— Спустила! — вздохнул Ермашка. — Я потому через забор и сиганул, чтобы раньше времени меня не обрехал.

— Ну, ешкин кот! — почесал в затылке Егор. — Придется мне теперь через забор лезть. Таискин кобель меня знает, не бросится. Сколько я ему костей перетаскал, не счесть. Та-а-ак-с! — пробормотал он, приподнявшись на ноги и оглядываясь по сторонам. — Поступим сейчас таким макаром, Алексей Дмитрич! Я перемахну через забор и попробую закрыть кобеля в конуре. Следом пойдет Ермашка.

Ему определено за окнами, что в огород выходят, следить, так пусть и следит. Смотри мне, — погрозил он Ермашке, — упустишь Захарку — пеняй на себя!

— Ну, а если он попытается через те уйти, что на улицу выходят? — спросил Алексей.

— Нет, непременно через огород ломанется, — покачал головой урядник. — Там река, а за ней сразу тайга начинается. Ты, если что, — повернулся он к приятелю, — по ногам стреляй! Но чтоб ни в коей мере не ушел варнак!

— Зачем стрелять? — усмехнулся Ермашка. — Шуму много будет, люди сбегутся. Я его на аркан возьму. Смотри! — и он показал на обмотанную вокруг талии волосяную веревку. — Стреножим его, как корову блудливую.

— Тебе виднее, — согласился Егор, — только у этой коровы рога поострее твоих оказаться могут. Так что, ежели чего, стрельни по ногам, и вся недолга. Отбегал ужо свое стервец! — Он повернулся к Алексею. — Мы сейчас уйдем с Ермашкой, а вы сигнала ждите. Я желной покричу, вот так! — Он приложил обе ладони ко рту, издав тоскливый, похожий на вдовий плач, крик. — Сразу же идите к воротам и стучите в них. А дальше все как договорились. — Егор осенил себя крестом. — Ну, с богом! — И торопливо прошептал, перед тем как уйти:

— Я к вам во дворе присоединюсь. Только не спешите, за ради Христа, не вылезайте раньше времени!

Время текло медленно, как смола по сосне. Со стороны Таискиной избы не донеслось пока ни звука. И это само по себе было хорошим знаком. Алексей уговаривал себя не нервничать, но все-таки, услышав заветный сигнал, чуть не подпрыгнул на месте от радости. Молодчина, Егор! Все делает как надо!

Пригнувшись, он выскочил из-за бревен и столь же быстро, как перед этим урядник и Ермашка, миновал поросшую мягким спорышем поляну. Перед воротами остановился, унял участившееся было дыхание, одернул сюртук, поправил шляпу и постучал тростью в ворота.

На стук никто не отозвался. Он постучал во второй раз уже кулаком. В доме по-прежнему было тихо. Но и во дворе, и в огороде тоже не было слышно ни возни, ни криков. Алексей прислушался. Может, Егор подаст какой знак? Но Егор молчал. Тогда он повернулся к воротам спиной и принялся методично бить в них ногой, приговаривая сквозь зубы:

— Ну, открой же, открой!

Наконец в избе кто-то вроде закопошился. Лязгнул крючок, скрипнула, открываясь, входная дверь, и старческий голос прошамкал с крыльца:

— Хтой-то там?

— Открой, бабушка! — крикнул Алексей. — Я — землеустроитель. С Селивановки возвращаюсь, да заплутал немного. Скажи, далеко еще до Тесинска?

— Далеко, — опять прошамкала бабка, но уже ближе к воротам, — верст десять, кажись, а то и все пятнадцать!

Давно не ездила, забыла уже!

— Ничего себе! — ужаснулся за воротами Алексей и спросил:

— Бабушка, не знаешь, кто тут на постой пускает?

Я бы хорошо заплатил.

Бабка помолчала. Потом опасливо поинтересовалась:

— Чай, варнак какой? Старуху легко с панталыку сбить!

— Да какой я варнак! — нешуточно расстроился Алексей. — Погляди сама, разве я похож на варнака? Да и один я…

Бабка опять замолчала. Шаркающие шаги приблизились к воротам. Загрохотал засов, и одна из створок приоткрылась ровно на столько, чтобы пропустить костлявую руку С керосиновым фонарем. Несколько мгновений его тщательно разглядывали, затем рука с фонарем исчезла, а засов, судя по грохоту, снова лег на свое место.

«Ну, карга старая!» — выругался про себя Алексей, а вслух выкрикнул:

— Что, похож я на разбойника?

— Сколько дашь за постой? — вместо ответа справилась бабка.

— Пя… — начал было Алексей, но быстро исправился. — Рубль заплачу, а если накормишь, еще пару гривенников накину.

Лязгнула щеколда, и приоткрылась уже калитка, врезанная в ворота.

Алексей перешагнул доску, прикрывающую подворотню, и очутился перед бабкой — сгорбленной, укрытой с головы до ног суконной шалью в крупную коричневую клетку. Бабка подняла высоко фонарь, освещая его лицо. Видно, осталась довольна осмотром, потому что повернулась к нему спиной и заковыляла в сторону крыльца. И только теперь Алексей рассмотрел, что, помимо фонаря в одной руке, в другой бабка сжимает бердану. Старуха оказалась не промах! Такая от страха не сомлеет, живо жаканом в глаз запендюрит, вспомнилось вдруг одно из любимых словечек Тартищева.

Он закрыл за собой калитку, переложил револьвер из внутреннего кармана в наружный, тот, что не пострадал в схватке с Анфисой, и направился вслед за бабкой. Возле крыльца она остановилась, вновь подняла фонарь и прошамкала беззубым ртом:

— Ноги оботри, а то наследишь сапогами-то!

— Бабушка, — окликнул ее Алексей и протянул деньги.

Бабка поставила фонарь на ступеньки. И в тот момент, когда она потянулась за деньгами, Алексей перехватил ее руку с берданой, мягко разжал сухие пальцы.

— Ты чтой-то? — вскрикнула испуганно бабка, прижав руки к груди.

— Тихо, старая! — вынырнул из-за ее спины Егор и зажал ей рот широкой ладонью. Шаль свалилась у бабки с головы. И она предстала перед ними в истинном своем обличье. Сгорбленная, худая, с седыми лохмами, выбившимися из-под линялого платка, в меховой кацавейке до колен и в ветхой юбке. — Тихо, бабка! — опять прошептал Егор. — Ничего плохого тебе не сделаем, если только голосить не начнешь! Не начнешь? — спросил он угрожающе.

Бабка замотала головой из стороны в сторону. Егор убрал ладонь и, кивнув на окно, спросил:

— Захарка там?

— Нет, его, анчихриста, — перекрестилась бабка, — Христом богом…

— А Таиска? — перебил ее урядник.

— И Таиски нетути, — с готовностью молвила бабка и зачастила словами, не забывая при этом мелко креститься:

— Уехала Таиска, еще днесь в Тесинск умотала. К сватье моей…

— К сватье? — переспросил Егор и вдруг, подхватив бабку под локти, буквально внес ее на высокое крыльцо. — А ну-ка, старая, веди в дом! Только тихо! Смотри мне!

Они достали оружие и застыли по обе стороны двери, прислушиваясь. В доме по-прежнему было тихо: ни шороха, ни звука. Егор кивком велел старухе открыть дверь. Она потянула ее на себя, и Егор, оттолкнув ее плечом, первым влетел в избу. Алексей — следом.

Под образами теплилась лампада — единственный источник света в единственной комнате, разделенной на две половины большой русской печью. Занавеска на лежанке была одернута, видимо, бабкой, которая спустилась с печи, когда услышала стук в ворота. С загнетки на них щурился крупный рыжий кот с порванным ухом и разбойничьей мордой.

Больше в доме никого не было. Бабка переступила порог, села за стол и, подперев щеку сухоньким кулаком, пригорюнилась.

Егор сходил за фонарем, обошел с ним избу, заглянул под печь и под огромную, занимающую добрую половину горницы кровать, заправленную пестрым китайским покрывалом. На ней громоздилась гора обшитых ручным кружевом подушек, на которых, похоже, давно уже никто не спал.

Егор поставил фонарь на лавку у окна, сел сам и угрюмо посмотрел на бабку.

— Так, говоришь, к сватье Таиска уехала?

— К сватье, к сватье, Егор Лукич, — затрясла бабка головой.

— Ишь, признала, старая! — усмехнулся Егор и вдруг потянулся и откинул рушник, прикрывающий что-то на столе.

Оказалось, два каравая.

— Что ж, она и хлебы сватье повезла? — не унимался урядник, пытая старуху. — Она сегодня их с утра не меньше десятка напекла, а тут, смотри, — кивнул он на рушник, — всего ничего осталось! — и прошептал еле слышно Алексею:

— Я вчерась вечером женку свою к Таиске за хлебной закваской посылал, она-то мне и доложила, сколько Таиска теста замесила. — Он и вовсе строго посмотрел на бабку. — Так что с хлебами? Чего не отвечаешь, старая? Дочку покрываешь?

Бабка глянула испуганно, но на этот раз промолчала, лишь мелко закрестилась на образа да быстро-быстро зашептала молитву синюшными от старости губами.

— Ох, бабка, бабка, — произнес Егор с укоризной, — грешно ведь врать на старости лет! Одной ногой на том свете стоишь, а все бесов привечаешь!

— Окстись, ирод! — неожиданно злобно взглянула на него старуха. — Ворвались в дом, точно жиганы какие! — Она выхватила из-за пазухи рубль и бросила его Алексею. — Подавись, изверг рода человечьего!

— Показывай: где подпол? — приказал ей Егор.

— Сам ищи! — Бабка сплюнула через плечо и заковыляла к печке. По приступке вскарабкалась на лежанку и задернула за собой занавеску, прошипев напоследок:

— Штоб вам лопнуть, паскуды полицейские!

— Но-но, — пригрозил ей без особой строгости Егор, — пошуми мне, живо в «холодную» посажу клопов кормить!

Он огляделся по сторонам и сдернул половик, под которым показалась деревянная крышка с кольцом — вход в подполье.

— Посвети мне, Алексей Дмитрич, — урядник подал ему фонарь, — посмотрим, что там такое.

Открыв люк, он спустился по лесенке на дно ямы, в которой в зимнее время обычно хранят картофель. Но сейчас в ней было пусто. Лишь в углу притулилась старая, рассохшаяся бочка да валялась деревянная бадейка с одинокой, высохшей картофелиной.

Встав на колени, Алексей спустил руку с фонарем в подполье. Егор простукал обшитые тесом стены, подергал за доски, не отвалятся ли. Потом крякнул от досады и поднялся наверх. Подойдя к рукомойнику, сполоснул руки и вытер их о рушник, висевший сбоку.

Алексей присел на лавку. Егор вытащил кисет и пристроился рядом.

— Ничего не пойму, — сказал он удрученно, сворачивая цигарку, — куда Таиска подевалась? Не могла ж она сквозь землю провалиться… — Он закурил.

Бабка тут же высунула голову из-за занавески.

— Ишь, засмолил, ирод! Точно дома у себя!

— Сгинь, старая! — прикрикнул на нее Егор. — Стерпишь как-нибудь! Думаешь, охота мне здесь по ночам шлындать? Скажи лучше: как Таиска умудрилась сквозь запертые окна и двери уйти?

Старуха быстро втянула голову за занавеску.

На пороге возник Ермак. В одной руке он сжимал аркан, в другой — ружье.

— Что, не понадобился твой аркан? — усмехнулся Егор и развел руками:

— Зря упирались! Сгинула Таиска, словно сучка хвостом ее смахнула.

— Утром объявится, — спокойно сказал Ермак, усаживаясь возле стола. Кивнув на караваи, спросил:

— Хлеба унесла? — и сам же ответил:

— Унесла-а… Значица, и вправду к Захарке побежала!

— Будем ждать до утра, — сказал Егор. — Утром корову в стадо гнать, так что к рассвету вернется, как миленькая!

— И что это нам даст? — поинтересовался Алексей. — Захара ведь она с собой не прихватит.

— Что ж, задержим ее да допросим примерно! — произнес раздраженно Егор и с остервенением ударил себя по колену. — Только ведь ничего не скажет, что я, Таиску не знаю! Пробьемся мы с ней, только время потеряем!

— Егор Лукич, — подал голос охотник, — гляди, кажись, сундук кто сдвигал? Половик сбит…

Урядник молча бросился к сундуку, стоящему в изголовье кровати. И верно, край домотканого половика был загнут, словно сундук передвигали на это место, а потом забыли половик расправить.

Алексей и Ермак бросились ему на помощь. Но сундук неожиданно легко подался в сторону, и под ним они заметили еще один люк — меньше первого, но лестница под ним вела также в яму, которая явно не соединялась с подпольем, но имела низкую дверцу в стене.

— Ну, ешкин кот! — произнес в сердцах Егор. — Как я мог забыть! — И торопливо пояснил Алексею:

— Раньше в слободе почитай в каждом доме тайные ходы имелись.

Старики рассказывали, только так от хунхузов и спасались.

Они часто налетали, грабили да убивали, баб сильничали… — Он нырнул в дверь и позвал:

— Давайте за мной!

Только живо!

Узкий, обитый прогнившими досками лаз, с осыпавшейся при каждом неловком движении землей, вывел их вскорости на берег реки. Здесь он скорее напоминал нору. И выбираться из него пришлось на четвереньках. Сам вход прикрывала сухая коряга, и от реки, если не знаешь, вряд ли его разглядишь.

Отряхнув колени, Егор деловито огляделся по сторонам и остановил свой взгляд на зарослях ивняка, подступающих к самой воде.

— Здесь их будем поджидать, — показал он на кусты, — скоро приплывут, голубчики, тут-то мы их и хлопнем! Только вам, Алексей Дмитрич, придется глубже забиться, а то слишком уж одежка у вас заметная. За версту светиться будете.

— С чего ты решил, что они непременно приплывут, может, где в сене хоронятся? — кивнул он в сторону громадных зародов, возвышавшихся на обрыве за их спинами.

— Стала бы Таиска в сено с хлебами бегать, — усмехнулся Егор, — и смотрите, — ткнул он пальцем в колею, пробороздившую мокрый песок. — Лодку совсем недавно в воду сталкивали. И следы, явно бабьи, затянуть еще грязью не успело.

Алексей больше не стал спрашивать. Он и так уже выставился в роли сопливого щенка, не замечая очевидного, того, что Егор и Ермашка отмечают с ходу.

С реки наползал туман. Вскоре он окутал весь берег.

И Алексей в своем легком костюме продрог до лязганья зубов. Теперь он уже с тоской вспоминал дневную, почти африканскую жару и сердился на самого себя за то, что поспешил, не переоделся в форменный сюртук. Вон Егор сидит себе и не тужит в своем кафтане. И еще с Ермашкой о чем-то успевает переговариваться. К тому же вдобавок забурчало в желудке. Только теперь он вспомнил, что в хлопотах они забыли не только пообедать, но и поужинать.

Он вытащил часы и попытался рассмотреть, который час. Кажется, пятый? До рассвета еще добрый час. Но кто сказал, что Таиска появится с рассветом?

И словно в ответ на его невеселые мысли раздалось вдруг шлепанье весел по воде и скрип уключин. К берегу подходила лодка! Егор и Ермак оживились и короткими перебежками между кустами бросились к кромке берега и затаились там среди камней. Алексею Егор приказал жестом не двигаться. Но он все же переместился ближе и, подняв ствол револьвера вверх, тоже стал ждать приближения лодки.

Вот уже стал слышен быстрый говорок, скользнул над водой счастливый женский смех, и неожиданно из тумана вывернула не одна лодка, а две, которые шли одна за другой.

Не доходя до берега, они остановились. В передней поднялись две фигуры — мужская и женская. Обнялись и стояли так некоторое время, видимо, целовались. Затем мужчина что-то проговорил, женщина засмеялась в ответ и легко перескочила во вторую лодку, которую мужчина подтянул ближе за цепь. Они враз взялись за весла, и первая лодка отвалила назад и ходко пошла в туман. Вторая, с женщиной, направилась к берегу.

Сквозь серую предрассветную муть Алексей заметил, как напряглись плечи у Ермака и Егора. Присев на корточки, они оперлись руками о землю, в любую секунду готовые к прыжку.

Нос лодки коснулся берега. Женщина соскочила на песок и, повернувшись спиной, ухватилась за цепь и подтянула лодку выше, намереваясь захлестнуть цепь за торчащий из песка обрубок дерева. И в этот момент Егор и Ермашка прыгнули на нее с двух сторон. Но женщина, низкорослая и ширококостная, оглянулась чуть раньше, чем приземлились рядом с ней два мужика. Удар веслом пришелся по обоим.

Егору прилетело лопастью, а Ермаку — рукоятью. Тем не менее удар был не по-женски сильным. Урядник и Ермак упали на колени, схватившись за головы руками.

Но Алексей уже бежал из кустов. Подняв вверх револьвер, он выстрелил в воздух.

— Стой! Стрелять буду! — выкрикнул он на бегу и снова выстрелил, теперь уже в сторону лодки, пытаясь пробить дно. Но пуля прошла мимо и взбила фонтанчик в вершке от кормы. Таиска заблажила не своим голосом, заглушая не только все звуки вокруг, но и выстрелы. Оттолкнув лодку от берега, она запрыгнула в нее и, орудуя веслом, как шестом, погнала ее на стремнину. При этом она не только визжала, но попеременно голосила:

— Тикай, Захарка, тикай!

Алексей выстрелил еще раз, но Таиска упала на дно лодки, продолжая работать веслом. И лодка в момент скрылась в тумане. Алексей заметался по берегу, ища, на чем можно броситься в погоню.

— Туда беги! — прокричал ему Егор и показал залитой кровью рукой вправо. — Со скалы видно, куда завернут…

Берег шел круто вверх, но Алексей не заметил, как взлетел по камням на обрыв, и выругался от досады: туман стоял невысоко над водой, но этого хватило, чтобы скрыть беглецов с головой. Он опять выругался и сбежал вниз.

Егор, с перемотанной кое-как головой, бинтовал лоб Ермашке, очевидно, разорванной в клочья рубахой, потому что стоял на коленях по пояс голый. Увидев расстроенное лицо Алексея, замотал раненой головой, как стреноженный бык, и промычал от бессильной ярости:

— Н-ну-у, чудилы! Надо ж было так хреново пролететь!