Прошло две недели. Морозов пропадал на заводе, правда, исправно появлялся к обеду и ужину, а после опять уезжал почти до десяти, а то и до одиннадцати вечера. Срывался важный заказ, и требовалось предпринять много усилий, чтобы не проворонить, не упустить его в пользу западных конкурентов. С Лизой и сыном он виделся только во время коротких приемов пиши, по-другому этот процесс трудно было назвать. Начинался он с того, что Виталий быстрым шагом проходил в столовую, садился на свое место, кивком здоровался с домочадцами, спрашивал у Лизы, как Саша, затем обнимал и целовал сына, который неизменно присутствовал за столом, восседая, словно на троне, в своем высоком стульчике между отцом и Лизой. И заканчивался той же самой процедурой: Виталий благодарил за обед, и, поцеловав сына, покидал столовую.

Этих минут ему хватало, чтобы увидеть, каким славным: веселым и озорным растет его сынишка. Теща и Катя тоже, казалось, оттаяли, и уже души в нем не чаяли, наперебой рассказывая за столом о его проделках и шалостях. Вряд ли они так скоро смирились с пребыванием Лизы в доме, но после того неприличного скандала, которые Зинаида Тимофеевна и Катя устроили Виталию в день приезда Лизы и Саши, никаких неприятных вопросов не задавали, и тему ее отъезда не поднимали. Тем не менее, Виталий предпочитал лишний раз к теще не обращаться, да и в разговорах с дочерью выбирал нейтральные темы. Впрочем, они отвечали тем же. Что являло собой заметный прогресс по сравнению с первыми днями пребывания Лизы в семье.

Все было хорошо на первый, не слишком глубокий взгляд, но Виталий понимал, что короткие встречи с семьей не отражают реальной картины, той обстановки, которая сложилась в доме на самом деле. Ведь появление Лизы перевернуло весь уклад жизни его обитателей. И поэтому каждый час, каждую минуту ждал взрыва…

Морозов позволял себе лишь иногда и только украдкой наблюдать за Лизой. За столом она почти ни с кем не разговаривала, обращалась только к Саше, или к Зое. Она довольно ловко орудовала вилкой и ножом, пользовалась салфеткой, отказывалась от вина, и как выяснилось еще в больнице, никогда не курила. В простеньком домашнем платье, а чаще в джинсах и футболке, она выглядела очень милой и обаятельной, а короткая стрижка умаляла ее возраст лет этак на десять. И Виталию никак не удавалось вообразить ее в камуфляже, в тяжелых солдатских ботинках, разгрузочном жилете, со снайперской винтовкой в руках.

Более того, он не мог себе представить, как ей удалось преодолеть почти сотню километров по тайге, с ребенком на руках, без нормальной еды, одежды, в рваных кроссовках… Отбить атаку бандитов, уничтожить лагерь боевиков… Он никогда не видел ее в деле и не до конца осознавал, что она из себя представляет, И, верно, поэтому не мог свести воедино два образа: милой, красивой женщины, женщины-матери и жесткой, сильной Волчицы, бойца, воевавшего и уничтожавшего врага наравне с мужчинами.

Все эти дни он почти беспрерывно думал о ней. Вот и сегодня он ехал в машине и вспоминал, как она спустилась вчера вечером на первый этаж в тот момент, когда он вошел в прихожую. Как вспыхнули ее щеки! Лиза что-то смущенно пробормотала и почти бегом бросилась вверх по лестнице. Морозов проводил ее взглядом, который тотчас наткнулся на Катю. Дочь, ехидно улыбаясь, наблюдала за отцом и Лизой от дверей своей комнаты.

— Здравствуй, Катя! — Морозов сделал вид, что не заметил этой улыбки, и, поставив портфель с документами на столик в прихожей, принялся раздеваться. — Как дела? — спросил он Катю, опять же не обратив внимания на ее сердитую физиономию. Девочка не сбежала, как бывало раньше вниз, чтобы поцеловать отца, а продолжала стоять возле дверей, заложив руки за спину, и покачиваясь с пятки на носок.

— Почему ты не спишь? — спросил он, поднявшись по лестнице и остановившись рядом с дочерью. — Уже поздно! Тебе пора спать!

— Она разбила сегодня мамину вазу, — сказала Катя сварливым голосом, очень смахивающим на голос Зинаиды Тимофеевны, и Виталий понял, то, чего он опасался, случилось. — Она неуклюжая, как бегемот! — Глаза Кати гневно сверкали. — Бабушка и Зоя только и делают, что подбирают за ней Сашины вещи. Сегодня у бабушки поднялось давление. Ей пришлось перестирывать Сашины штанишки и колготки.

— С чего вдруг твоя бабушка занялась стиркой? — удивился Виталий. — И с каких трудов у нее поднялось давление, если Сашины вещи стирают на машинке? Она что же, стирала на руках?

— Ну да! — Лиза кивнула головой. — Бабушка сказала, что Лиза не простирывает Сашино белье, и взялась перестирать его сама.

Морозов покачал головой. Он прекрасно понимал, чем вызваны подобные попытки задвинуть Лизу на ее истинное место. Зоя, которая относилась к ней с симпатий, уже не раз торопливо шептала Морозову, что Лизу потихоньку-полегоньку заедают, но он не мог оставить завод, чтобы навести порядок в собственном доме, и выкурить, наконец, Зинаиду Тимофеевну — осиное гнездо контрреволюции в его доме. Причем, в этом гнезде поселилась его любимая дочь, и оттуда пыталась метать копья в Лизу наравне с бабушкой.

— Скажи, Катя, — отец взял ее за подбородок и развернул к себе лицом, — ты — добрая девочка?

— Не знаю, — дочь в изумлении уставилась на него. — Но я не делаю ничего дурного. Я не дразню собак и не мучаю кошек.

— Да, наверное, к собакам и кошкам ты — добрая, — сказал Морозов. — Я помню, как ты тащила в дом всех подряд: брошенных котят, безродных щенят, хомячков, морских свинок, от которых хотели избавиться родители твоих приятелей. Выходит, щенков, котят и хомячков можно жалеть, спасать, нежно за ними ухаживать? Но почему ты так безжалостно относишься к Лизе? Она спасла нашего Сашу, но так получилось, что у нее нет семьи, которая могла бы ее поддержать, нет дома, где она могла бы жить, нет работы, потому что она всю жизнь была солдатом, и умеет только воевать.

— Она убивала людей, — совсем тихо ответила Катя и отвернулась, — а хомячки они мирные, и котята.

— Лиза была солдатом, — произнес сквозь зубы Морозов, — она принимала присягу защищать Родину. И разве те, кого она убивала, не угрожали России, не угрожали нашему народу? Вспомни взрывы домов, захват заложников, убийства ни в чем неповинных людей, твоих сверстников в том числе. Твою мать, между прочим, тоже убили эти бандиты, а Лиза им отомстила. Уничтожила главаря и несколько его помощников. И спасла не только Сашу, но еще двух солдат, которым бандиты собирались отрезать головы.

— Как это? — побелела Катя.

— А так, как поступают солдаты! — усмехнулся Морозов. — Сейчас я приму душ, а после ты придешь ко мне в кабинет, и я тебе расскажу все, что знаю о Лизе.

Конечно, подобные рассказы не для ушей тринадцатилетнего ребенка, но он понимал, что иначе стальной блок бабушки и внучки не расколоть. Клин клином вышибают. Ведь Лиза была чуть старше его Кати, когда жизнь надругалась над ней, заставила пройти сквозь такие испытания, которые не всякий человек выдержит. Но она их выдержала, и осталась милой, обворожительной женщиной, разве что больше, чем нужно, сдержанной и молчаливой. Но ее замкнутость — не болезнь, от нее очень просто избавиться. Стоит заронить в ее сердце капельку тепла, согреть его участием, заботой и… любовью.

Виталий опустил глаза, чтобы Катя не заметила тот странный огонек, который возникал в них при любом упоминании или воспоминании о Лизе. Он не знал, что происходит с ним, какие силы распоряжаются его мыслями и волей. Но не спешил признаваться самому себе, что хотя его мысли в последнее время были об одном и том же, а воля перед ними явно пасовала, он не испытывал никакого раздражения по этому поводу.

Он беспокоился, что не все спокойно в его семье, что эта женщина стала причиной разлада с дочерью, именно она стала виновницей того, что теща воспылала горячим желанием окончательно обосноваться в его доме. Конечно, у Виталия Морозова были связи и в Министерстве обороны, и в различных фирмах, тем или иным образом связанных с его производством. Стоило напрячь мышцы правой руки и поднять трубку, и все проблемы Лизы решились бы в одночасье. Но если б трудности были только с работой и жильем? Лиза до сих пор верила, что Саша ее сын, и с трудом, после долгих уговоров, согласилась называть малыша не Димой, а его настоящим именем.

А Морозов не мог лишить ее веры, потому что это было безнравственно, бесчеловечно. Это оказалось бы предательством по отношению к той, которая рисковала жизнью, чтобы спасти самое дорогое, что у него осталось — его сына, продолжателя славного русского рода мастеровых — кузнецов, вальцовщиков, сталеваров, а позже ученых и инженеров…

Виталий вздохнул про себя.

Возможно, и заказ чуть не упустили по той причине, что он не мог сосредоточиться и вникнуть до конца в проблему поставки высококачественных составляющих нового радиолокационного прибора, которые производились на Украине, перманентно бодавшейся со своим северным соседом.

На этот раз он не сдержался, и вздохнул чуть сильнее, чем следовало.

Водитель молча покосился на него. Профиль у шефа заострился, глаза запали…

— Что? Дома бузят? — спросил Вячеслав. Иногда он себе позволял задавать такие вопросы. Это не было фамильярностью, он прекрасно знал те рамки, выходить за которые ему не дозволялось. Но десять лет вместе сказались на их отношениях. Порой Морозов давал ему поручения, которые не доверил бы близким помощникам и домочадцам, к тому же года четыре назад Вячеслав вытащил его из провалившейся под лед машины, когда они весьма опрометчиво отправились на рыбалку на только что покрывшееся льдом водохранилище.

Сейчас Морозов не ответил на его вопрос, но замолчать тоже не приказал, поэтому водитель решился на продолжение.

— Давеча видел Лизавету, как она с Сашей в парке гуляла. А Зинаида Тимофеевна поодаль шествовала. Как почетный караул. А Лизавету вы, смотрю, приодели. Классно смотрится, прямо картинка, а не женщина.

Морозов не отреагировал на его тираду, и Вячеслав воодушевленный его молчаливым согласием, продолжал:

— Моя говорит, видела, дескать, как Лизавета с Зоей на днях в магазин заходили. Они что-то детское покупали, питание, или одежду какую… Только продавцы вмиг забыли о своих весах и кассах, сгрудились в одном месте, и давай шептаться, пока Зоя их не отчитала.

— Катя ее ненавидит, — сказал вдруг Морозов, — не знаю, как ее переубедить. Вчера часа два с ней разговаривали. Я ей про детство Лизы рассказывал, что ей тогда пришлось пережить… Катька плачет, а все равно твердит: «Женишься на ней, убегу!»

— Теща? — понимающе заметил Вячеслав и, не дожидаясь ответа, покачал головой. — И чего ей неймется? Ведь у нее кроме вас никого на всем белом свете?

— Никого! — ответил Виталий. — Но я ничего не могу поделать, чтобы примирить их с Лизой. Втемяшили себе в голову, что я непременно хочу на ней жениться. Черт те что! У меня и в мыслях такого нет! — Про мысли он, конечно, покривил душой, но не признаваться же водителю, в каком они у него смятении?

— Ее в городе Дикой Лизой прозвали! — сказал тихо Вячеслав. — Моя рассказывала, что на работе у них по этому поводу судачили.

— Что значит судачили? — Морозов посмотрел на водителя.

Вячеслав смутился.

— Да то ж бабьи сплетни!

— Зачем тогда разговор завел? — рассердился Виталий. — Если уж начал говорить, договаривай!

— Так в городе слухи ползут, что спите вы с ней. Мол, баба она проворная, и Крым, и Рым покорила… Среди мужиков служила… А там, знамо дело, не через одни руки прошла…

— Ты что мелешь? — процедил сквозь зубы Морозов. — Как ты смеешь при мне повторять подобную чушь?

— Простите, Виталий Александрович, — стушевался Вячеслав, — я ведь хотел… чтобы вы в курс дела вошли… Слухи дело такое!

— Прекрати оправдываться! — Виталий отвернулся от водителя. — Без тебя знаю, о чем болтают в городе. На каждый роток не накинешь платок. Пусть позлословят, скоро надоест! Но Лизу в угоду общественному мнению, я из дома не выгоню. О такой матери для ребенка можно только мечтать. Она заботиться о нем так, словно в этом смысл ее существования. Она ни на минуту не забывает о нем…

— Плохо, что слишком она красивая. А вы еще ее приодели. Шубку купили, шапку, сапожки… Вот бабы и бесятся, особенно те, кто на вас глаз положили. Как же, лишились шанса…

— Шанса? — опять повернулся к нему Морозов. — Какого, к черту, шанса?

— Так вы ж за самого перспективного жениха слыли? Все девки в городе всполошились, когда Альвина Борисовна уехала. Да и бабы, что постарше, соответственно. Раиска, вон, Рыкунова, соседка ваша, зазывать меня к себе стала, то на пироги, то на именины… Поначалу я не понял, думал, очередного муженька прогнала, на новенького решила переключится. Только я кадр ненадежный, от своей Светланы ни на шаг! Сами знаете, баба она у меня — огонь, куда там нынешним сыкухам. — Вячеслав коротко хохотнул. — Резвун, конечно, у меня в порядке, и до чужих баб иногда охоч, но только ради профилактики, когда Светка в санатории, или на курсах каких… Только на Раиску, вот те крест, ни за какие коврижки не полезу. Бл…, она каких поискать. Шестерых мужиков поменяла, и все неймется!

— Ладно, прекращай! — произнес с досадой Морозов. — Специалист она, конечно, первоклассный, но не хватало мне дискуссий по поводу ее морального облика. Мне достаточно, что я с ней по службе каждый день сталкиваюсь, да и соседство… Общаемся чаще, чем достаточно.

— Да я к тому, что она через меня решила клинья к вам подбить. И так и этак ко мне подъезжала, уговаривала с вами на эту тему побеседовать, планы ваши на будущее выведать, — скороговоркой ответил водитель. Он окончательно стушевался и махнул рукой. — Извините, что неподходящий разговор в неподходящее время затеял. Но она у меня поперек горла уже стоит. И послать ее не могу, куда следует… Сами понимаете, субординация!

— Не понял? — уставился на водителя Морозов. Глаза его сузились, и ничего хорошего не судили. — Это ты по ее просьбе в сводни записался?

— Да нет же, — скривился Вячеслав, — я ей популярно объяснил, что в ближайшее время женитьба в ваши планы не входит, а Райка — свое! Люблю, дескать, безумно! Хоть стреляйся!

— Не болтай ерунды! — сказал устало Виталий. — И чтобы больше я этих разговоров не слышал. Расскажи лучше о своих. Иришка не родила еще?

Иришка была старшей дочерью Вячеслава, и жила с мужем на Дальнем Востоке, где зять, капитан, служил на пограничной заставе.

— До них не дозвонишься, — вздохнул Вячеслав, и с большей охотой переключился на близкую ему тему. — Игорь, зять, в кои-то веки выберется в город позвонить, и то разговоров на три минуты, не больше. В отряде у них только рации, а письма сейчас порой месяц идут… — Он резко вывернул руль и чертыхнулся. — Собаку чуть не задавил. Развелось бродяжни… И хоть бы дворняги какие… А то посмотришь на помойке, там и доги тебе вьются, и боксеры, и овчарки… Вот люди пошли! Заведут себе игрушку, а после выбрасывают. Не люди, а людишки!

— Скажи, Слава, — Морозов прервал взволнованную речь водителя, — ты знаешь, откуда это пошло? — И отметив недоумение на его лице, пояснил. — Я имею в виду прозвище! Дикая Лиза! С чего вдруг? Она ведет себя вполне корректно! Да, она плохо ориентируется в повседневной жизни, не все у нее получается? Но почему к ней так безжалостно относятся? Ведь у русских в крови сострадание к слабым и беспомощным? За что же ее так?

— Она не слабая, Виталий Александрович! — ответил тихо Вячеслав. — Она сильная, гордая… И не принимает жалости. Зоя рассказывала, как на рынке торговки заохали: «Бедняжка, обездоленная…», а она на них так глянула, что те вмиг рты захлопнули…

— Господи, я не знал этого! Зачем Зоя ее водит по рынкам и магазинам? Сегодня же запрещу… — рассердился Морозов.

— Так это же для ее пользы. Зоя говорит, что она для жизни абсолютно неприспособленная. Суп сварить или кашу не умеет, как следует. И в магазинах себя поначалу, как дикарка, вела…

— Прекрати! Еще раз услышу про дикарку… — Морозов задохнулся от гнева. — Эти пошлые бабы, старухи, торговки… И ты туда же! Абсолютно нормальную женщину превратили в какого-то монстра. Интересно, если б твою Светлану нецензурно обругали в транспорте или нагрубили в магазине, она бы промолчала? Так почему же вполне объяснимую реакцию Лизы на хамство воспринимают с такой непримиримостью? Почему ее отвергают?

— Она на других непохожа! А бабы те злые, многие простить не могут, что она в вашем доме живет! Та же Райка, чего только языком не молотит. Ведь она, как все, по себе судит! Красивый мужик, рядом молодая красивая баба! Как, думает, не сладилось у них? Кого в заблуждение вводят?

— Вот на это мне как раз наплевать! И все, давай прекратим эти разговоры! — Морозов отмахнулся рукой от водителя и уставился в окно. До дома оставалось минут десять езды. И он не хотел появляться на его пороге усталым и взвинченным после внезапной и откровенной беседы с водителем. Он понимал, что Вячеслав отнюдь не горел желанием испортить ему настроение. Наоборот водитель старался изо всех сил обратит его внимание на потуги Раисы Рыкуновой поймать его в свои сети. Прежде, при Альвине, она об этом даже не смела помышлять. Знала по-соседски, что супруга шефа при всей ее внешней воздушности и утонченности, женщина — властная, и умений расправляться с соперницами не потеряла с московских, театральных еще времен, где у нее всегда хватало поводов и объектов для оттачивания подобных навыков.

Наконец, они подъехали к дому. Виталий вышел из машины и окинул его беглым взглядом. Светились только два окна, в столовой, и в детской. Лиза всегда включала ночник. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что сейчас ей ничто не угрожает, и предпочитала спать при свете. Возможно, она опасалась за Сашу, возможно, побаивалась темноты, в которой сильнее чувствуешь свое одиночество. Виталий знал это по себе, и, заметив слабый свет в окне, подумал, что в этом они с Лизой схожи. Ночника он не зажигал, но никогда не задвигал шторы в спальне, в которую он, пересилив себя, перебрался с возвращением сына. Светлый проем окна напоминал ему о том, что кромешная темнота не бывает вечной, рано или поздно, но всегда наступает рассвет…

Дом спал, и лишь легкий скрип половиц отметил его движение к столовой. Там его встретила заспанная Зоя. Стоило Морозову открыть дверь, как она тотчас возникла на пороге своей комнаты, примыкавшей к кухне.

— Что-то припозднились сегодня, Виталий Александрович, — сказала она, зевая и прикрывая рот рукой. — Небось первый час уже? — Она взглянула на часы и всплеснула руками. — Второй? А завтра в восемь на работу…

— Завтра суббота, — улыбнулся Виталий. — И я решил остаться дома. Хочу немного отдохнуть…

— И то дело! — расплылась в улыбке Зоя и принялась накрывать на стол, не переставая говорить при этом. — С ребятишками пообщаетесь. Сашенька вон какой шустрый да проворный растет! Давеча, смотрю, сам на стул пытается залезть. А проказа какой! Лиза ни на шаг от него не отходит! Катя с ним в мяч играет, а он не руками его берет, а все пнуть пытается. И кто их мальчишек тому учит? Сегодня в гостиной такой шум подняли! Саша Ласку схватил, а поднять не может, она же толстая, как бегемот.

Виталий молча сидел за столом и наблюдал, как Зоя деловито снует по столовой, разогревает ужин в микроволновой печи, расставляет тарелки, раскладывает ножи, вилки, ложки.

— Чай будете, или молоко? — спросила она, наконец, и застыла напротив, сложив руки на пышной груди.

— Нет, лучше вина, — сказал он и подошел к бару. Заметив ее взгляд, усмехнулся. — Зоя, я не спиваюсь, как утверждает моя теща. Бокал вина для мужчины не страшнее стакана молока.

— Я не о том, — замахала руками Зоя. — Я на вас смотрю. Совсем вы с лица спали, Виталий Александрович. Работаете много, отдыхаете мало. На вас костюм, как на вешалке, болтается. Дети детьми, но о себе подумать надо. Вы же молодой еще, завели бы себе женщину, авось, и женились бы…

— Зоя! Что за разговоры? — рассердился Морозов. — Вы что сговорились? Одно и то же! Какие женщины? Какие женитьбы? Я сам рос с мачехой! Врагу такой жизни не пожелаю!

— Но ведь раз на раз не приходится? — смутилась Зоя. — Женщины всякие бывают…

— Зоя, — Морозов пристально посмотрел на домработницу. — Скажи, только честно, Раиса тоже тебя обрабатывала?

Та пожала полными плечами.

— Пыталась, только разве я не знаю Раисы. Потому и вас хочу предостеречь. Поскорее найдите себе кого-нибудь, а то не приведи Господь, придет она в дом… — Зоя огорченно махнула рукой и отвернулась. Голос ее звучал сдавленно. — Тогда совсем житья не станет ни от нее, ни от ее Ванечки!

— Зоя, присядь, — велел Морозов и налил вина во второй бокал, который взял из шкафчика рядом с баром. — Выпей чуток со мной и давай поговорим о том, что тебя волнует. Если это грядущая женитьба на Раисе Павловне, то заверяю, у нее это не получится, даже при самом сильном ее желании. Что касается других женщин, то ты прекрасно знаешь, у меня нет ни любовницы, ни подруги. И в ближайшем будущем не предвидится. Я тебе ясно сказал: чужая женщина здесь не появится. У моих детей мачехи не будет.

Зоя сделала глоток из бокала и тяжело вздохнула.

— Конечно, я вам не советчица, но мужику без бабы тошно. Это ведь жизнь, и от нее никуда не денешься.

— Зоя, я слышал, к Лизе не слишком хорошо относятся. Соседи, да и в городе. Что это за прозвище Дикая Лиза? Она дает какой-то повод?

Зоя встрепенулась, глаза ее гневно сверкнули.

— Сволочи они! Да вы не обращайте внимания. Она — славная женщина. Правда, по жизни многое не умеет. Так и жизнь у нее была, не приведи Господь. — Зоя решительно выпила вино и виновато посмотрела на Морозова. — Простите, Виталий Александрович, но я без ругани про то не могу говорить. От зависти все происходит, к вам, в первую очередь. Многим бабам хотелось бы на ее месте очутиться, только, суки такие, не понимают, чего ей пришлось пережить! Да и здесь тоже мало хорошего. Она ведь чувствует, что все временно. Она не говорит, но я по глазам вижу. Как она на Сашу смотрит! Как смотрит! Верно, не сладко ей! Зинаида Тимофеевна ее шпыняет, Катя вообще не разговаривает… Иногда поболтаем с ней… — Зоя оглянулась на дверь, и слегка перегнувшись через стол, зашептала торопливо. — Мать у нее и впрямь алкашкой была. И сгинула неведомо куда, то ли померла где под забором, то ли убили… А раньше все не так было. Лиза говорит, что мать у нее консерваторию заканчивала, на пианино играла. И отец у нее важный был, дед Лизин, то есть. В Киеве они жили, дед, чуть ли ни в ЦК, работал. А мама очень красивой была, да на грех влюбилась в какого-то американца. Его отец, кажется, дипломатом был или навроде того. Но что-то у них не сладилось. Американец уехал, а мать Лизину ее дед из дома выгнал, когда узнал, что у той ребенок будет. Ему, видите ли, не по душе пришлось, что дочка партийца с капиталистом связалась. Правда, когда Лизе было два года, мать ее замуж снова вышла. Отчим у нее военным был, и они уехали жить в военный городок где-то под Златоустом. Только отчим вскоре стал пить, они развелись, и Лиза с матерью переехали в Нижний Тагил. Там все с ней и приключилось…

— Так, может, кто-то из ее родственников жив? — Морозов в волнении поднялся из-за стола. — Их же проще простого найти! Я завтра же займусь, если она позволит. Как у деда фамилия? Если он действительно работал в ЦК, пускай даже в украинском, я найду его в два счета, конечно, если жив еще. Но ведь, наверняка, есть другие родственники! Просто не может быть. Да и папа этот американский… Он-то наверняка жив!

Зоя покачала головой и печально улыбнулась.

— Дело в том, что Лиза не помнит фамилии ни того, ни другого. Отчим ее удочерил, и она до замужества носила его фамилию — Серегина. Да и стоит ли искать этих родственников? Тридцать с лишним лет прошло! Чужие люди! И этот американец! У него небось, семья, дети… Захочет ли он признаться в грешных делишках?

— Правда твоя, — сказал Морозов, и, вернувшись на свое место, допил вино. — Но я с ней поговорю, спрошу, хочет ли она, чтобы я нашел ее родственников? Если захочет, буду хлопотать!

— Она подумает, что вам надо поскорее от нее избавиться, — тихо заметила Зоя и принялась убирать со стола. — Она — гордая, и очень переживает, что причиняет вам неприятности. Но и без Саши ей тоже труба! Она говорит, что умом понимает, Саша — не ее сын. Вы с ним, как две капли воды! Но и оставить его не может! Ведь она до сих пор кормит его грудью, хотя Зинаида Тимофеевна каждый день упрекает ее за это. Пора, дескать, отлучать. Я тут заикнулась было, что своего до полутора лет подкармливала. А она губы поджала: «Мы живем в культурном обществе, а не в вашем колхозе».

Зоя очень похоже изобразила его тещу, и Виталий улыбнулся.

А домработница, сердито стуча тарелками, продолжала:

— Можно подумать, сама из барской семьи. Тоже в колхозе за трудодни пахала. Я ей рассказала, что Лиза не простых кровей, так она зафыркала. Дескать, чего матери-одиночки, тем более алкашки, своим дочерям не наплетут! Так можно и до герцога додуматься, или маркиза какого!

— Не думаю, что Лиза придумала себе родословную, — сказал Морозов. — Согласен, матери-одиночки порой рассказывают детям такие небылицы про их отцов. Мне мама тоже рассказывала, что отец у меня был подводником и героически погиб во время одного из походов, а в двенадцать лет я узнал, что он жил на соседней улице, был директором завода, и не захотел бросать семью ради молоденькой секретарши. Правда, он забрал меня к себе, когда умерла мама. Поэтому слишком хорошо, на собственном горьком опыте знаю, что такое мачеха. Его жена не сумела простить ему грехи на стороне и всячески пыталась выжить меня из дома, оговорить и поссорить с отцом.

Зоя быстро глянула на него, но мастерски скрыла свое удивление. Давненько она не видела Морозова таким растерянным и подавленным. И раньше, правда, не слишком часто, в столь же поздние часы они вели задушевные, но короткие беседы. Они участились после отъезда Альвины, которую Зоя втайне не любила за ее привередливость и некоторое чванство. Хозяйка всячески подчеркивала, что земные проблемы ее волнуют мало, но вместе с тем, никогда не позволяла Зое расслабиться, и корила по пустякам, на которые в Зоиной деревне привычно не обращали внимания. Но мирилась с ней по простой причине, что Морозов очень любил Зоины супы-борщи, а Альвина к приготовлению пищи не имела ни склонностей, ни желания.

Сегодня хозяин задержался в столовой дольше обычного, и впервые, наверно, расслабился настолько, что рассказал о своих родителях. Конечно, Зоя кое-что знала. Плоха та домработница, что не в курсе семейных секретов. Она ведь и Тальникова вычислила первой, так как в ее обязанности входило получение газет и писем в почтовом отделении…

Морозов в свое время не позволил Альвине нанять дополнительную прислугу, он до сих пор жил старыми понятиями о скромности руководителя. Конечно, Зое, которой пошел уже шестой десяток, порой было нелегко справляться со своими обязанностями, но она не жаловалась. Зарплату ей платили по нынешним временам приличную. И она даже помогала сыну, в семье которого было трое детей.

Но она не призналась Морозову, что сейчас ей стало намного легче. Лиза охотно помогала ей по дому и на кухне. И одновременно училась тому, что в ее возрасте умеет делать практически любая женщина…

— Ладно, пойду в кабинет, немного поработаю, — Виталий встал из-за стола. — Думал, сразу в постель, а тут что-то расхотелось. — Он пристально посмотрел на Зою. — Скажи, только честно, не защищая, с Лизой и впрямь ладу нет? Или это исправимо?

— Да нормальная она женщина! — Зоя сердито сверкнула глазами. — Слушайте больше, что вам наговорят. А лучше будет, если сами с ней поговорите! И про дикую забудьте! Если говорить про диких, то здесь почище дикари найдутся. — Она сняла с себя фартук, и, не замечая того, смяла его в руках. — Какая ж она дикая? В ней души побольше, чем у некоторых…

Под «некоторыми» Зоя явно подразумевала тещу, Виталий понял это и усмехнулся про себя. Похоже, в лице домработницы он обрел верного союзника.

А Зоя продолжала в запальчивости:

— Доброты она почти не знала, ласки. Внимание ей нужно, и забота. Оттает она тогда… — И почти без перехода. — Сами еще увидите и поймете, лучшей матери для Саши не найти. Не мачехи, а матери! Я многое повидала, и определенно скажу, не проглядите, Виталий Александрович! Может, и вправду ваша судьба нашлась?

Морозов как-то странно посмотрел на нее, и молча направился к двери. На пороге остановился, повернул голову, видно, хотел что-то сказать, но лишь покачал ею и вышел из столовой.

Зоя так же молча перекрестила его вслед. А затем, тихо и недовольно, бормоча что-то себе под нос, выключила свет и направилась в свою комнату.