Когда он предстал перед Капи, его по-прежнему трясло, как в лихорадке. При виде двух откупоренных бутылок мескаля Давид насторожился: в чем дело?

— В наших местах никто не смеет называть себя мужчиной, если не выпивает за раз меньше литра! — громовым голосом произнес толстяк. Капи слыл человеком закаленным снаружи и изнутри; три раза тонул на Мар-де-Кортес, но сумел-таки выбраться живым. Обладал довольно грузным телосложением — «Когда я умру, из меня можно будет вытопить не меньше двадцати банок жира!», — роста высокого — «И кто только сделал в „Гальере“ такую низенькую дверь?», — воли железной — «Я сумел выплыть из водоворота, затянувшего целый корабль!»

А еще Капи славился тем. что за один присест мог потребить спиртного больше любого жителя тихоокеанского побережья, неоднократно отстаивая свое первенство, в том числе перепив легендарного капитана «Оклахомы», американского тунцелова, севшего на мель в заливе. Пока дожидались буксира из Сан-Диего, чтобы стащить «Оклахому» обратно на глубину, ее матросы сошли на берег в Альтате и развлекались тем, что играли в бейсбол, пьянствовали и волочились за каждой юбкой, попадающейся им на глаза. Порядком устав от беспокойства, чинимого незваными гостями, изобретательные рыбаки придумали способ срубить с американцев немного денег. Один из местных чикано явился к гринго и сказал:

— Предлагаем вам устроить соревнования!

— Какие еще соревнования?

— А кто больше выпьет! Пусть самый сильный из вас померяется своим умением с нашим.

— Не советуем вам этого делать! Наш чемпион — настоящая бездонная бочка!

— Ставим пятьсот песо!

— Ладно, вот вам двести!

— Тысячу!

— Семьсот! — И ударили по рукам.

Матрос с «Оклахомы» улыбнулся и сказал, что самый сильный из них — сам капитан. Ну, что ж, пусть будет капитан на капитана. Сложили деньги в железную бадью, посадили обоих соревнующихся друг против друга и поставили перед каждым по четыре литровых бутылки текилы «Орендайн». Условие было только одно — прикончить все, что стояло на столе, а первый, кто упадет или откажется, сразу теряет деньги. Соревнования начались в хорошем темпе. Капитан «Оклахомы», старый морской волк торгового флота США, сливал текилу в горло с громким «глаг-глаг-глаг». Первый литр осушили голова в голову, от души отрыгнули и откупорили по второй бутылке. Капитан «Оклахомы» пил быстрее Капи и к третьему литру уже имел некоторое преимущество перед соперником. Последнюю бутылку он заглотил, не переводя дыхания, тогда как Капи не спеша смаковал свою текилу.

— Ага! — победно закричали американские матросы и хотели было забрать деньги из бадьи, однако один из рыбаков знаком остановил их. Капи допил четвертый литр, откусил горлышко бутылки и начал с хрустом жевать. Гринго остолбенели от изумления; их капитан умел пить алкоголь, но есть стекло ему не доводилось. Между тем условие гласило: прикончить все! Капи проглотил свою закуску и попросил кока-колы. «Для лучшего пищеварения», — пояснил он. Гринго с ругательствами и проклятиями увели потерпевшего поражение капитана, а рыбаки Альтаты заказали себе пива, себиче, такитос, супчику из креветок и отпраздновали победу.

И вот теперь настала очередь Давида соревноваться с Капи.

— Подождите! — сказал он и внимательно изучил бутылку. Ему самому пришлось приобщиться к алкоголю через коварнейший в мире мескаль, какой изготавливают только в Чакале, отрыжка от него будто от хвойного настоя. От пива Давид вообще не пьянел, текилу его организм усваивал хорошо, а вот от мескаля, особенно с червячком-ох как мучился, не дай бог! Вот и в этой бутылке он разглядел — ну да, вон эта черная штука плавает!

— Нет! — наотрез отказался он. — Я не могу пить, если там червяк!

— Подумаешь, какой нежный! — презрительно бросил толстяк.

— Я же говорил тебе, Капи, он просто баба! Ну, чего кочевряжишься? — прикрикнул Ривера на Давида.

— Не буду пить, — уперся тот на своем, — противно!

— А пить стариковскую бурду не противно было? Может, ему отвар из коки приготовить?

— Капи, — вмешался старый Мансо, — в твоей бутылке нет червяка, почему бы вам не поменяться?

— Отдай ему свою бутылку, Капи! — закричали рыбаки.

— Ладно, чтобы после не отпирался, — согласился толстяк и отдал Давиду свою бутылку. Начали пить одновременно — буль-буль-буль, — как вдруг Капи остановился: что такое? Давид пил гораздо быстрее его и осушил бутылку, не замедляя темпа.

— Вот черт! — восхитились зрители. — Силен парень! Провожаемый взглядами рыбаков, Давид побрел к баркасу Мансо и обессилено повалился на сети.

— Молодец! — услышал он голос старого рыбака. — Выдержал испытание! Иди со мной! Вещи захвати, а мотор в кооперативе оставим.

Мансо жил в доме, стоящем в самом конце улочки, на которой не было ничего, кроме песка. Его дочь Ребека к возвращению отца приготовила еду.

— А у меня появился помощник, только сейчас он немного пьяный!

— Очень приятно! — произнесли оба.

— Ребека Мансо.

— Давид Валенсуэла.

Дочь рыбака, не стесняясь, окинула его похотливым взглядом. Женщина она была высокая, стройная, со смуглой, золотистого оттенка кожей; пышные груди, не стесненные бюстгальтером, распирали блузку. Повинуясь жесту отца, она принялась накрывать на стол и по ходу дела, к удивлению Давида — вот это да! — не упускала возможности наклониться к нему и коснуться своей роскошной грудью.

«Очень аппетитная бабенка, да и обстановка благоприятная!» — тут же заметил внутренний голос. «Это не Дженис!» — мысленно оскорбился Давид, который поклялся больше никогда не слушаться советов своей бессмертной части. Закончив есть, Данило объявил, что отправляется спать.

— У меня к тебе, дочка, две просьбы: во-первых, повесь под навесом гамак для этого парня, а во-вторых, веди себя хорошо!

— Да, папа.

Старик ушел в дом, а Давид, все еще одурманенный мескалем, поймал на себе пристальный взгляд смуглянки. Не отводя от него глаз, женщина подняла руку к груди, одну за другой расстегнула пуговки и сняла с себя блузку. После этого наклонилась к Давиду, чтобы поцеловать его.

— Вы что? — остолбенел тот от неожиданности. «Вот это я называю небо в алмазах!» — в восторге воскликнула его бессмертная часть. От Ребеки исходил какой-то доселе неведомый Давиду запах, который лишал его способности сопротивляться. Нотутему вспомнилась Дженис, и он пришел в себя.

— Погодите-ка! — попытался отстраниться Давид, однако сильные руки Ребеки не отпускали.

— У меня что-нибудь не на месте? — Она уперлась своей грудью ему в лицо.

— Пожалуйста, не надо! — как мог отбивался Давид. «Да расслабься ты! — вмешался внутренний голос. — Посмотри на нее, она ничуть не менее лакомый кусочек, чем Лягушачьи Лапки!» — «Не суйся не в свое дело!» — мысленно огрызнулся Давид. «Нельзя упускать такую возможность!»

— Тихо!!!

Ребека замерла в изумлении:

— Но я, кажется, ничего не сказала!

— Да я не вам…

— У тебя что, крыша поехала? — Карма покатывалась со смеху.

Давид поднялся из-за стола и направился к навесу.

— Эй! Ты куда? Нечего здесь разгуливать без спросу! — Давид послушно вернулся. — То-то же! — Ребека хотела снова перейти в наступление, но юноша поспешно отступил на безопасное расстояние. — Эй, да что с тобой? Может, ты голубой?

— Мне от вас ничего не надо!

«Не будь таким неблагодарным, бог накажет!» — вставил внутренний голос.

— Что? Я тебе не нравлюсь?

— Не в этом дело, просто я помолвлен.

— А, так у тебя есть девушка?

— Да. — Смех у него в голове не стихал.

— Ты ее любишь? — Да.

— И хочешь на ней жениться?

— Да, хочу.

— И когда свадьба?

— Когда перееду к ней в Калифорнию.

— Она там живет?

— В Лос-Анджелесе.

— Один мой приятель тоже туда уехал, но ведь это же очень далеко, разве не так? — Быстрым движением она схватила его ладонь и прижала к себе между ног. — Неужели тебе в самом деле не хочется этого? — Давид испуганно попятился; гогот бессмертной части стал оглушительным. — Нет, ты и впрямь ненормальный! — улыбнулась Ребека. — Все равно никуда не денешься, от меня еще ни один не ушел! Ночью, когда все угомонятся, встретимся на берегу — прогуляемся. Понял?

— Да.

— И в дальнейшем будь попокладистей, потому что баркас принадлежит мне, а я очень люблю морские прогулки! А если не придешь, пеняй на себя! — Она нежно погладила Давида по щеке. — Ты правда не голубой?

— Нет!

— Ладно, до вечера можешь спать здесь, во дворе, если хочешь.

Давид поплелся к навесу. «Не дождется, я не стану изменять Дженис!» — «Какой смысл хранить верность женщине, с которой ты был вместе восемь минут? Будь у меня такая возможность…» Ничего не ответив, Давид обессилено упал на сваленные в кучу сети и провалился в глубокий сон.

Его разбудили, когда начало смеркаться.

— Пошли в «Гальеру»! — сказал Мансо. Давид поплескал на лицо водой, слушая, как напевает Ребека, а выйдя на улицу, лицом к лицу столкнулся с Риверой, который неприязненно уставился на него.

— А ты что тут делаешь?

— Я его покормил, — объяснил старик. — Тебя что-то не устраивает?.

— Нет-нет, дон Данило, доброго вам вечера! Уже уходя, Мансо все же подозвал к себе дочь:

— Пожалуйста, дочка, не делай ничего, за что мне потом пришлось бы краснеть!

— Ну, что ты, папа! — На Ребеке была юбка в цветочках, в которой она выглядела настоящей тропической красавицей.

— Я тебе верю, не подведи меня!

— Не беспокойся, папа!

Мансо уже давно бросила жена, оставив у него на руках маленькую Ребеку и дав пищу для деревенских пересудов, и старику не хотелось возобновления сплетен, только теперь уже по вине дочери. Однако его усилия повлиять на нее не имели никакого успеха, поскольку для Ребеки понятия полового воздержания просто не существовало. Она выбрала Риверудля удовлетворения зова плоти, каждый вечер уединялась с ним и всякий раз, следуя животному инстинкту, открывала потрясающие возможности собственного тела.

По давно установившейся традиции рыбаки собирались в «Гальере», чтобы выпить, закусить и посудачить о жизни и делах. Таверна располагалась на морском берегу сбоку от строения кооператива. После своего недавнего профессионального посвящения Давид ожидал от рыбаков скорее враждебного приема, но они были настроены вполне добродушно.

— Осторожно с этим парнем, у него с башкой не в порядке! — И кряхтели, рассаживаясь по скамьям.

— А где Капи? — спросил старик.

— У себя дома!

Давида угостили пивом, второй круг купил старик Мансо. Когда его стали расспрашивать, кто да откуда, он вспомнил о Сидронио и решил скрыть правду — сказал, что родом из Кульякана, а работал прежде в рыболовецком кооперативе Чаметлы (эту идею ему подсказал Мансо). Выдумка оказалась удачной, и рыбаки окончательно приняли Давида в свою компанию. После третьего круга его мысли начали блуждать по Калифорнии, Чакале, Кульякану, пока он наконец не вспомнил о двоюродном брате. Если Чато приедет ночевать в домик на холме, там его ожидает встреча с Сидронио. Как же предупредить брата?

Однако теперь предпринимать что-либо было уже поздно. В то время как Давид в полной безопасности бражничал в компании рыбаков, Чато подъехал к дому, вышел из машины и с беспокойством оглядел царящий там беспорядок. Он сразу почуял недоброе, а затем зловещее предчувствие переросло в уверенность: Давид никогда не оставил бы без причины такое количество пива в старой бочке из-под бензина. Чато жил в подполье чуть больше года — достаточный срок, чтобы приобрести интуицию, а потому его тревога была не напрасной: здесь что-то не так, в этом доме небезопасно! Он заметил пулевые пробоины на стенах, темное пятно на полу — несомненно, засохшая кровь. Может быть, здесь засада? Не включая света, Чато неслышно прошел через дом на внутренний дворик. Вот простреленный радиоприемник, на полу валяются гильзы, но явно не от табельного оружия полиции. Что за черт? Он не имел права подвергать себя риску, похищенный банкир Иригойен вел себя слишком нахально, пришлось его попугать, только вчера в первый раз позвонили родственникам. Чато внимательно осмотрел улицу; нет, это не полиция, машин не видно, а кроме того, они бы тут все разнесли, особенно «драконы», невежи недорезанные! А если грабители? Тоже нет, все вещи на месте, включая листовки, запас медикаментов и одежды, две винтовки и четыре пистолета. Так какого же черта?

Некоторое время Чато сидел в полной неподвижности, дожидаясь, когда совсем стемнеет, и постепенно начал успокаиваться. Он пришел к выводу, что здесь все-таки побывали полицейские, Давид оказал сопротивление, и они его ранили, чтоб не брыкался, а потом увезли с собой. Да, так, наверное, и случилось. Уже почти совсем успокоившись, Чато вернулся в гостиную и открыл бутылку пива, у которого, как ему показалось, был привкус паленого. Он устал до крайности, однако ночевать здесь было слишком опасно — надо убираться отсюда! — как ни хотелось остаться, поскольку силы его уже были на исходе. Нет, рисковать нельзя, банкир чертов, наверно, придется накачать его наркотиками, чтоб не поднимал столько шума.

Очень скоро Чато преодолел все свои сомнения и занялся укладкой маленького арсенала в спортивную сумку, как вдруг услышал с улицы негромкий звук подъехавшего к дому автомобиля. Он осторожно выглянул в окно и увидел машину Сидронио Кастро. Из нее вылез какой-то тип, похожий на наркоторговца, со лбом, заклеенным пластырем, и неизменным АК-47 в руках. Он с заметной опаской стал приближаться к дому. Чато догадался — это земляки Давида. Наркоторговцы и полицейские в чем-то похожи, но все же не одинаковые. Теперь он понял, что брату удалось унести ноги во время первого нападения, но враги предприняли новую попытку и наверняка подстерегали его, подключив соседей.

— Что ж, если ищут Давида, у меня есть преимущество. — Что делать? Оказать сопротивление? Поступить так было бы безумием: если они вернулись, значит, брата не поймали. Чато должен немедленно уходить, чтобы не сорвать операцию партизан и не поставить под угрозу безопасность своих товарищей. — Кроме того, если я их подведу, им будет трудно получить выкуп! — Чато надел на плечи рюкзак и, неслышно ступая, направился к заднему дворику. Но едва он вышел через дверь, которая оставалась открытой, как прогремел выстрел и возле самого уха просвистела пуля сорок пятого калибра — шофер Сидронио караулил за оградой. — Ну, держись, каброн! — Шофер побледнел от страха; он никак не ожидал вместо беззащитной жертвы столкнуться с профессионалом с двумя пистолетами. Чато, пользуясь своим преимуществом, всадил в громоздкую мишень четыре пули. — Получай, буржуйский прихвостень! — Толстяк рухнул, бездыханный. К тому моменту, когда Сидронио выбежал к зарослям бугенвиллеи, Чато уже и след простыл. Самому сердитому из братьев Кастро пришлось вернуться к своему автомобилю ни с чем, а жители по соседству поняли, что этим ребятам из дома на углу палец в рот не клади.

Когда пришло время расходиться, Мансо спросил Давида:

— Где думаешь ночевать? Если хочешь, можешь спать в баркасе, сейчас тепло и комаров нет, тем более ты в нем уже освоился. Домой к себе не приглашаю из-за дочери — не хочу лишних разговоров.

— Не беспокойтесь, лодка вполне сгодится. — Давид сидел в баркасе и курил, когда увидел Риверу, который шел поберегу из гостей в очень благодушном настроении и напевал «Звезду моряка». Давид присел на дне баркаса — просто так, на всякий случай, а когда рыбак удалился, улегся на спину. Перед его глазами огромным шатром раскинулось бескрайнее небо, совсем такое же, как в сьерре, — казалось, можно дотянуться рукой до звезд. А вдруг сюда заявится Сидронио? Давид был уверен, что не убил его, заюпив в лоб пивной бутылкой. Если захочет приехать, пусть — опять получит бутылкой по башке! Как же ему попасть обратно в домик на холме? «Напишу папе, чтобы он пожаловался на Сидронио дону Педро, пусть не нарушает договор, я ведь даже не вспоминаю о Карлоте Амалпи, а если Сидронио и дальше не перестанет за мной охотиться, я буду повсюду носить с собой камень, хоть папа не велел мне даже смотреть на них. — Давид достал из кармана газетную вырезку, которая совсем обветшала. — Уеду в Калифорнию, и все пойдет по-другому! — Он нежно поцеловал вырезку. — Как нелегко жить с любовью к Дженис! Может быть, Чато одолжит мне недостающих денег, чтобы я смог уехать к ней. Потом верну ему все до сентаво, даже в бейсбол буду играть, если понадобится, что ж делать! Плохо только, что эта игра мне не нравится, не нахожу в ней ничего хорошего, но ради Дженис я готов на все; получи я ту работу у „Доджерс“, сейчас бы спал в тепле у нее под боком!»

«Интересное наблюдение», — не преминула заметить бессмертная часть Давида.

«А ты помолчи!» — огрызнулся он.

«И не надейся; вот чего я не переношу, так это молчания!»

Давид продолжал размышлять о том, как бы вернуться и забрать свои сбережения, как вдруг:

— Как дела, мой песик? — Очертания Ребеки выросли на звездном фоне. «Какая женщина!» — радостно встрепенулась карма. Давид совсем забыл о назначенном ему свидании, убаюканный шуршанием волн о песок. — А где мотор?

— В кооперативе.

— А весла?

— У вас дома.

— Как же мы будем кататься без мотора и весел, песик мой? — сказала Ребека и ущипнула Давида. — Я тебя предупреждала, пеняй на себя!

— Я тебя не понял.

— Какой ты непонятливый, наверное, в школе был двоечником! — Давид не двигался, глядя, как она переходит на другой конец баркаса, наполняя воздух своим необыкновенным ароматом. — Мой песик очень красивый, хоть и немного зубастый, давай-ка подумаем, что мы можем сделать. — На ней была та же цветастая юбка. — Вот, шест нашелся! А ну-ка, — она вылезла на песок, — помоги мне столкнуть баркас! — Давид повиновался, а когда лодка закачалась на воде, они забрались в нее и с помощью шеста отчалили от берега. Порт погрузился в сон. — Ой, нет, только не все сначала! — Отплыв метров на тридцать, Ребека сняла с себя одежду и заключила его в страстные объятия. — Ну же! — Она повалила Давида на дно баркасаса пугающим нетерпением. — Покажи, какой ты мужчина, мой песик! — И укусила его за ухо. «Великолепно! — восхитился внутренний голос. — Сейчас мы ее удовлетворим!»

— Я уже сказал, что не хочу этого с вами! — «Возьми ее, — потребовала карма. — Она твоя, чего ждешь?» С большим трудом Давид сумел высвободиться из объятий Ребеки.

— Да ты педик, что ли?

— Нет, не педик, просто не хочу изменять невесте.

— Ты ненормальный! Во всей Альтате нет мужчины, который не мечтал бы переспать со мной!

Давид попытался укрыться на корме, но Ребека настигла его и, вместо того чтобы подвергнуть наказанию, начала пританцовывать без всякого перехода и вступления, плавно покачивая бедрами, с женственной чувственностью, способной свести с ума любого. От нее продолжал исходить необычайный запах, который уже начал одурманивать Давида. Не прекращая танцевать, женщина шагнула ближе, потом еще ближе, пока отступать было уже некуда, и когда руки юноши протянулись, чтобы коснуться ее тела, столкнула его в воду.

— Надеюсь, ты умеешь плавать, мой песик! — И взялась за длинный шест.

Давид смотрел вслед удаляющейся к берегу лодке, а его бессмертная часть негодующе возмущалась: «Ну, зачем же так грубо, ведь мы же были совсем не против!»